Равные Солнцу: Опала

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ___________________________________________________________________________

Моё сердце подарили крапиве той, Проявленной силе, на забытой могиле. Моё сердце прокололи иголкой, Не крепкими тонкими, не острыми колкими. Моё сердце упадёт на обочину, Вылетев ночью из окна своей очереди… (…) Моё сердце носит позднюю осень С молитвами сосен, птичьих криках вопросами. Обе-Рек — Сердце Лёд звенит в словах, лёд блестит в глазах… (…) Лёд застыл в мечтах, лёд пугает в снах… Unreal –Лёд

***

 — Король Вильгейм, рад вас видеть, — Беренгар ограничился лишь лёгким кивком головы, когда в его шатёр явился правитель Солсетура в сопровождении нескольких своих воинов. — Признаюсь, я не особо верил, что вы согласитесь принять участие в этой войне.  — Один ваш человек был весьма убедителен, — жеманно улыбнувшись, Вильгейм бегло огляделся, словно ожидая увидеть здесь еще кого-то. Кого-то знакомого. — Он не с вами?  — Он там, где и надлежит быть всем омегам Сариисина — в гареме, — ответил царь. Ему не нравилось, что король Солсетура спрашивает о Хейсте. — Как думаете, Вильгейм, нам удастся победить Замарад?  — Если всё, что было изложено в письмах правда, то должно получиться, — аловолосый альфа подошел ближе к Гару. Взглянул на карты.       Беренгар поморщился. От Вильгейма слишком сильно пахло чем-то похожим на шалфей.  — Правда… — солсетурин поднял взгляд на царя, — это займёт какое-то время. Вы ведь понимаете, что Замарад — это вам не Масмави и не Худу.  — Понимаю. Поэтому я решил предложить вам разделить эту победу со мной. Разве плохо, что у Солсетура появится слава, как у одного из покорителей Замарада?  — Беренгар, — слишком резко обратился к царю Вильгейм, — вы ведь знаете, кого держите в своём гареме? Знаете, что семья этого человека совершила предательство, плетя интриги против короны?  — Как бы там ни было, теперь этот человек служит мне. У него было достаточно времени доказать мне свою верность.  — Не обольщайтесь на этот счет. Когда-то его отец тоже присягал мне на верность. Он принёс мне голову своего горячо любимого брата-омеги, в котором души не чаял. Казалось бы, разве можно после этого сомневаться в человеке? Оказывается, можно и нужно. Потому что в итоге Рагнар попытался пойти против меня. Он и его дети поплатились за это. Правда, одному всё же удалось выжить. И даже занять какие-то должности. Будьте осторожны, Беренгар. Предавший единожды, предаст вновь.  — Вы забываете, что предателем был отец, а сын лишь понёс наказание за его ошибку. Так с чего такая уверенность, что и он поступит, как его отец?  — Опыт, царь Сариисина, — подойдя ближе, глядя в глаза, выдохнул Вильгейм. — Я старше вас и вправе судить о людях, по поступкам их родни. Советую и вам быть бдительнее.       Кулаки Гара сжались сами собой.  — Что ж, позвольте мне теперь немного отдохнуть, а после мы вместе придумаем, как быть с Замарадом.       Король Солсетура не мог видеть, как помрачнел Беренгар. Впрочем, ему было плевать на это.       Выйдя из шатра, он направился к терпеливо ожидающему королевскому палачу, которого взял с собой для одной цели.  — Догадки подтвердились, — быстро, но тихо сообщил Вильгейм. — Это сын Рагнара. Только… скажи мне, Ивар, разве у Рагнара оба сына не были альфами?  — Были, Ваше Величество.  — Тогда почему саарисинец сказал, что он — омега?       Ивар промолчал, изобразив озадаченность. На деле он был не менее заинтригован, чем его король.  — Езжай в Сариисин, — приказал Вильгейм. — Найди способ встретиться с ним. И выясни всё.  — Будет немедленно исполнено, — заверил палач, поклонившись. Сразу же забрался в седло, посылая коня в галоп. Ему самому было интересно узнать, что еще в своё время Рагнар скрыл от него.

***

      «Ненавижу. Ненавижу этого альфу. Ненавижу свою омежью суть. Ненавижу всех», — до крови покусывая большой палец правой руки, Хейст страшным взглядом смотрел перед собой.       Причиной его гнева была очередная беременность.  — Стоит признать, достойный, что несмотря на годы употребления кысыжа, ваше тело весьма плодовито, — с радостью сообщил лекарь, осматривавший Хейста.       Прошло всего полтора месяца с момента последней течки и когда Гар наведывался в Гурур. И только последнюю седмицу, а может и больше, Тархиб стал чувствовать недомогание. У него пропал аппетит. Появилась тянущая боль в районе живота и поясницы. Начало подташнивать от некоторых запахов.       Наблюдательная Дилара тут же привела лекаря, который и сообщил столь «радостную» новость.       Вот только сам Хейст вместо того, чтобы радоваться, хотел рвать и метать. Он хотел избавиться от плода. Даже пытался подкупить Ормарра и Вернера, чтобы кто-нибудь из них добыл ему кысыж, но те категорически отказались. Не собирались они рисковать своим положением и жизнью ради какого-то омеги.       Не переставая злиться, ногтями царапая резной подлокотник кресла, Хейст устало вздохнул. Мало ему забот о Шэхпере и Лъёлсе, так еще один появится.  — Плодовит, сука, — зло процедил Имрак, не скрывая своего недовольства.  — Тише ты, — шикнула на него Дилара. — Радоваться должен.  — Чему это радоваться?  — Тому. Если наложник плодовит, то это хорошо. Значит, что когда-нибудь он поднимется выше Тархиба. В прежние времена плодовитая наложница из Метреси могла стать царицей. Вдруг омег это тоже касается? Если так, то лучше служить омеге-царю, чем просто Тархибу. Привилегий больше. Да и жалование…  — Может вы еще над ухом у меня будете судачить, а то я недостаточно громко слышу, — ощерился Хейст, сильно раздражаясь. Ему нужно было отвлечься от мрачных мыслей. Хоть ненадолго, но заняться чем-то полезным, чтобы не думать о беременности и той ситуации, в которой он оказался.       Встав с кресла, пройдя мимо потупивших взор Дилары и Имрака, солсетурин покинул покои. Ему не хватало воздуха. Будто бы что-то давило на грудь.       «Нужно избавиться от плода», — про себя решил Хейст, не замечая следующего за ним Ахмета. И разум любезно подбросил множество способов, как это можно устроить. Якобы случайно поскользнуться на лестнице. Пересидеть в слишком горячей воде. Испытать сильный стресс.  — Тархиб! — омега остановился как раз у лестницы.       Внизу его дожидался Ормарр, один из немногих полноценных мужчин, — кроме омег, — кому было дозволено входить в Малый гарем.       «Сейчас что ли «случайно поскользнуться» на ступенях? — задумался Хейст, глядя на лестницу. Иногда здесь поскальзывались слуги, потому что покрытые лаком деревянные ступени были достаточно скользкими. — Если сделаю это сейчас, сразу же после известия о своей беременности, то это покажется многим подозрительным… Нет, пока нельзя так рисковать».  — Что случилось, кафа? — неспешно спускаясь по лестнице, держась за перила, Хейст наградил Ормарра усталым взглядом.  — Из города пришли дурные вести. Стало известно, что некто ходит по питейным и рынкам, и чернит имя нашего Повелителя. Распускает сплетни, что царь не только утоляет свою жажду крови за счет детей Сариисина, но и собирается продать часть своего народа Солсетуру в обмен на помощь.  — Какие интересные фантазии, — усмехнулся омега. — И как зовут этого смелого сказителя?  — Аким Нефес, — Ормарр скользнул взглядом по фигуре наложника. Словно бы что-то про себя подмечая. — Бета. Так же он заявляет, что по прихоти царя гибнет народ Сариисина, а страной и вовсе управляет омега. Если о последнем доложат Повелителю, то он сделает всё, чтобы предотвратить эти слухи. В том числе и постарается лишить вас, достойный, той крупицы власти, что вы имеете сейчас.  — Будто бы я об этом не знаю? — ощерился Хейст. Речи этого Нефеса могут привести к тому, что народ пожелает поднять восстание. А это сейчас не нужно. Но куда страшнее то, что Ормарр прав. Гар не потерпит угрозы своему положению. И если до него дойдут вести, что по мнению народа Сариисином правит омега из гарема, то больше всех достанется именно Хейсту. Этого никак нельзя допустить.  — Прикажете доставить Нефеса ко двору?  — Его и всю его семью, — выйдя из своих дум, приказал омега. — Пусть всё семейство Нефес будет доставлено сюда.  — Как вам будет угодно, — но Ормарр не спешил уходить, продолжая сверлить Хейста взглядом.  — Что-то не так, кафа?  — Осмелюсь заметить, что вы заметно потеряли форму, достойный Тархиб, — едко заметил он. — Вот и стоило всех обманывать, если по итогу вы теперь ничем не отличаетесь от других омег в гареме?  — Следи за языком, Ормарр, — процедил солсетурин, оскалившись. Поднявшаяся из груди волна гнева мгновенно могло перерасти в желание убивать. — Или ты так сильно хочешь остаться без него?  — Не я, так кто-нибудь другой скажет вам об этом, — не скрывая своего злорадства, Ормарр едва заметно кивнул, прежде чем удалиться.       Хейста переполнял гнев. Отчасти из-за того, что Ормарр был прав. События последних лет сильно изменили Хейста. Бёдра стали мягче, шире. Талия стала более выраженной. После беременности живот покрывали редкие шрамы-разрывы, которые вызывали отвращение. Но не это самое печальное. Печально то, что тело омеги перестало быть таким же подтянутым и жилистым, как когда-то.       Сейчас оно было именно таким, каким и должно быть тело омеги. И это злило. Раздражало. Заставляло отказываться время от времени от еды. И всё чаще толкало возобновить тренировки. Тайком от всех. По ночам, пока все спят.       Видимо, придётся поступить именно так. Благо, что у него есть трость. Её вес немногим больше веса обычного обоюдоострого меча.       Только, как-то придётся тренироваться так, чтобы об этом не догадался никто из прихвостней Беренгара.

***

 — Он действительно подаёт большие надежды, — согласился с Атмаджой Беренгар, просматривая все отчеты, которые в его отсутствие заполнял один из воинов.  — Как видите, он очень умён, талантлив, а еще показал себя с хорошей стороны на поле боя, — заметил агасы. — Повелитель, вы так давно без Бекчи… Неужели не настало время, чтобы гагатовый перстень не примерил более достойный человек? Вам в любом случае нужен человек, который по возвращении будет не только верно вам служить, но и присматривать за гаремом. А там, как вы знаете, никогда не бывает спокойно.       Гар нахмурился, но Атмаджа был прав. В обязанности Бекчи, Хранителя царских покоев входит не только сопровождать правителя и защищать его, но и присматривать за гаремом. Раньше всё это было заботой Хейста, а теперь такого человека нет. И это плохо.  — Хорошо, приведи его, — сдался царь. Да и разве есть смысл отпираться?       Если человек действительно хорош, подаёт большие надежды, то его стоит вознаградить. Не прошло и десяти минут, как в шатёр вошел молодой человек. Стройный, жилистый, с широкими плечами, узкой талией и такими же бёдрами. Черно-красное обмундирование воина ему отнюдь не шло. Скорее, такому красавцу больше подошли бы дорогие шелка и парча.       Длинные пепельные волосы были собраны в высокий хвост. Миловидное треугольное лицо с острым подбородком, высокими скулами, тонким носом и чувственными губами. Дивные смарагдовые глаза обрамляли густые ресницы.       Если не знать, то его можно было принять за омегу.  — Повелитель, — кальтовец поклонился.  — Как тебя зовут, воин? — Гар вновь смерил его оценивающим взглядом. В голову закралась шальная мысль о том, что из этого юноши можно было бы сделать неплохого любовника. Тем более, что кальтовец явно не старше Хейста.  — Синдри, Повелитель. Мои родители родом из Кальта, но еще до моего рождения перебрались в Сариисин. Я в чем-то провинился?  — Нет, напротив. Ты себя очень хорошо показал. Знаешь ли, мне нужны такие люди. Умные, целеустремлённые, не боящиеся трудностей.       Царь подошел ближе, из-за чего Синдри заметно занервничал.  — Продолжай в том же духе. И тогда твои старания вознаградятся.  — Я буду стараться, Повелитель, — вновь поклонившись, кальтовец старался не показывать, что что-то подозревает.       Из-за слишком смазливой для альфы внешности, его до сих пор продолжают дразнить, иногда называя «омежкой». И как-то не хотелось, чтобы еще и царь был о нём подобного мнения.  — Очень на это надеюсь, — Беренгар похлопал его по плечу. — Ступай.       Украдкой вздохнув с облегчением, Синдри попятился к выходу.       Царь невольно улыбнулся. От кальтовца приятно пахло тыквой. Возможно, что если на него немного надавить, то тот сам ляжет под Гара. Хотя, это не точно.       Всё же сложно жить без любовника под рукой.       Но не успел альфа додумать свою мысль, как в шатёр пожаловал гонец. Письмо явно было не от Хейста или кого-то из билге, ибо было вложено в простой деревянный тубус.       Гару хватило одного взгляда, чтобы понять, что оно было написано уверенной рукой Имрака, который достаточно сухо сообщал, что Тархиб Повелителя вновь в положении. И мало того, что не уделяет царевичам должного внимания, так еще и совсем не заботится о ребёнке в своей утробе, слишком сильно нагружая себя работой, которой не пристало заниматься беременному омеге.       «Вот и как он собирался выдавать себя за альфу, когда вся его натура кричит о том, что он омега? — опустившись в кресло, Беренгар отложил в сторону письмо. — Хейст, а ты весьма плодовит… Интересно, если бы я отдал тебя Касыму, ты бы у него так же благополучно ходил с животом?»  — Повелитель? — заглянувший в шатёр воин склонил голову. — Король Солсетура желает знать, когда мы собираемся атаковать Замарад.  — Если он действительно хочет знать ответ, то пусть сам придёт ко мне.       Вильгейм явился через четверть часа. Он выглядел недовольным. Не понимал, почему сариисинцы до сих пор тянут с нападением на Замарад. Только после Беренгар посвятил его в тайну, о которой знали только некоторые его люди и агасы.       Всё то время, что они находились подле стен Замарада, часть сариисинцев рыла подкопы, пытаясь миновать ворота и воинов.       …Через несколько дней Синдри получил гагатовое кольцо и должность Бекчи, отчего сам кальтовец был сильно удивлён.       А еще через седмицу войска Солсетура и воины царя Беренгара вошли в Замарад, устроив самую настоящую резню в ночи.

***

      Чувствуя себя опустошенным, Хейст неспешно ковылял в тронный зал, где ему предстояло встретиться с гостем из Солсетура.       Последние седмицы были богаты на события.       Акима Нефеса, распускающего грязные слухи и подбивающего народ на восстание, схватили вместе с его сыном. Просто забавно, что отпрыска сплетника звали Дёгунином. У правящего рода Солсетура была такая же фамилия, означающая «рассвет».       Что отец, что сын держались нагло и дерзко, смея нелестно отзываться о самом Хейсте, который принимал их, по обычаям прячась за резной ширмой. В какой момент всё же терпению Тархиба пришел конец и он осмелился предстать перед обоими Нефесами. Было забавно наблюдать за тем, как оба беты удивлённо уставились на омегу.       Но куда веселее стало, когда было принято решение о их казни. Аким умолял не трогать его сына, пощадить его кровиночку, ведь Гуни не виноват. А сам Гуни пытался вступиться за отца, уверено заявляя, что Аким говорил правду. Что нельзя казнить людей за правду.       Хейст же был иного мнения.       По закону сплетникам должны были вырвать зубы и язык, но омега придумал кое-что получше.       И отца, и сына отвели в пыточную, передав Сынам Смерти.       Спустя несколько дней Хейст всё же попытался перебороть свой страх, чтобы спуститься в пыточную и взглянуть на дела рук молчаливых палачей.       Дёгунина освежевали, словно тушку кролика. Он умер от болевого шока, а вот его отцу пришлось наблюдать за страданиями своего сына. И лишь только после смерти Гуни, обезумевшему от горя Акиму вырвали зубы, язык, отрубили руки по локоть и ступни по щиколотку. Было решено, что в таком виде его отправят работать на каменоломню. Даже без рук человек способен работать.       Увы, слухи о том, какая участь постигла Нефесов по приказу Хейста, быстро распространились по дворцу.       И что-то подсказывало солсетурину, что Имрак будет первым, кто обо всём доложит Беренгару. На удивление, в отличие от бывшего наложника, Дилара чуть позже поняла, за кого стоит держаться. Не за царя, который только и может, что отдавать приказы, а за Тархиба, который может щедро одарить за молчание и верность.       От Беренгара редко приходили письма лично в руки Хейсту. Последнее было больше месяца назад. В нём царь, словно издеваясь, поздравлял с новой беременностью, советовал больше отдыхать и проявлять больше любви к уже имеющимся детям.       Дети… С ними так сложно.       Лъёлс спокойно мог усидеть на месте, увлеченно играя деревянными фигурками, а вот Шэхпер при любой возможности цеплялся за подол одеяния Хейста и не хотел отпускать. Маленький альфа называл солсетурина отцом, чему сильно умилялись слуги и рабы. Вот только Хейсту такое счастье не нужно было и он пытался убедить Шэхпера в том, что его отец-омега сейчас далеко от них, а сам Тархиб лишь опекун старшего царевича.       Но разве ребёнок трёх лет это поймёт?       Войдя в тронный зал, омега опустился на трон. Тёмно-фиолетовое бархатное одеяние, опоясанное черным шелковым кушаком, визуально делало живот меньше. Шел только третий месяц, а живот уже был заметен, пусть и не сильно. Голову и нижнюю часть лица прикрывала вуаль из фиолетового шелка с черной вышивкой звёзд и полумесяцев.       Перед собой Хейст видел резную ширму, за которой началось какое-то движение.  — От лица Его Величества, — прозвучавший голос, говоривший на солсетурском, заставил омегу вздрогнуть, — короля Вильгейма Дёгунина, законного правителя Солсетура, мы желаем прекрасному Тархибу крепкого здоровья и приносим скромные дары.       Ормарр с подозрением разглядывал чужаков, а Хейст не удержался. Резко встал с трона, вышел из-за ширмы.       Он не верил своим глазам.  — Ивар…       Человек, который предал их семью. Безжалостный палач… Он стоял прямо перед Хейстом, совсем не изменившись. Словно и не было этих шести лет.       Ивар тоже застыл, жадно разглядывая омегу перед собой. Словно узнавая и не узнавая одновременно.  — Господин? — Ормарр положил руку на рукоять меча, встал рядом с Хейстом. Он говорил на сариисинском. — Что-то не так?  — Пусть нас оставят, — прошипел Тархиб, сжимая кулаки.  — Я не думаю, что это хорошая идея…  — Исполняй!       Хаки и слуги переглянулись, удивлённые происходящим.       Не обращая внимания на них, Хейст обратился к Ивару на солсетурском.  — Прикажи своим людям выйти.       Палач даже ничего спрашивать не стал. Послушно исполнил приказ, не сводя пристального взгляда с омеги.       Прошло несколько минут, прежде чем они остались одни.  — Так значит, это правда, — усмехнулся Ивар, сделав шаг вперёд. — Ты не только выжил, но и неплохо устроился. А мы с Вильгеймом ломали голову, кто из Миркюров выжил. Правда, почему-то мы думали на Лъёлса. В конце концов, у него всегда было слабое здоровье, и еще неизвестно: действительно ли он был альфой или нет? Но ты… Как тебе удалось одурачить всех и убедить в том, что ты альфа, Хейст? Омегам, насколько я знаю, в Сариисине должности не раздают. Их удел рожать, сидя дома.  — А я всё думал, когда кто-нибудь из псин Вильгейма решит нагрянуть сюда, — недобро оскалившись, Хейст снял с себя вуаль, открывая лицо и заплетённые в длинную косу волосы.  — А ты изменился, — альфа продолжал сокращать расстояние между ними. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Вновь скользнул взглядом по фигуре омеги, задержавшись на его животе.  — О, ты даже не представляешь насколько можно измениться. Достаточно просто оказаться несколько раз в объятиях смерти.  — Смотрю, тогдашний случай в пыточной помог раскрыть твою истинную натуру. И как? Приятно быть чьей-то шлюхой?  — Не шлюхой, а Тархибом, законным фаворитом царя, — с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на Ивара, Хейст заставил себя улыбнуться. Но глаза так и горели ненавистью.  — Сути это не меняет. Знал бы твой отец, как низко ты пал, он бы никогда не простил тебе такого позора.  — Он знает.       Ивар осёкся. С сомнением посмотрел на Хейста.  — А твой царь в курсе, что трахает безумца?  — Всё сказал? — расправив плечи, Хейст скользнул взглядом по телу палача. Если бы только у него был при себе тонкий стилет или острая шпилька, он бы смог нанести серьёзную рану.       Шея Ивара была открыта. Глаза, уши. Паховая область тоже не была защищена.  — Нет, не всё, — внезапно схватив Хейста за плечо, Ивар сократил расстояние между ними. Склонился, глядя в полные злобы карие глаза. — Обрежь волосы или носи их распущенными, как и положено омеге. Ты не альфа и не воин, Хейст. Тебе не пристало носить…  — А тебе не пристало говорить в подобном тоне с фаворитом царя, Ивар, — прошипел омега, повысив голос. — В его отсутствие я решаю судьбы людей, а не кто-то еще. И мне ничего не стоит обвинить тебя в неуважении к народу Сариисина, чтобы тебя тут же казнили вместе с твоими людьми.  — Действительно — омега, — отстранившись, альфа поморщился от отвращения. — А я-то начал подозревать, что пузо у тебя от слишком сытой жизни выросло. Мерзость.       Сплюнув, Ивар круто развернулся. Именно в этот момент Хейст резко приблизился к нему, вытащив из ножен его меч.  — Что за…? — мужчина обернулся, но тут же замер. Остриё клинка смотрело ему прямо в горло, болезненно упираясь в кожу.  — Не смей поворачиваться ко мне спиной, ничтожество, — прошипел Хейст, довольно скалясь.       Словно по сигналу в тронном зале появились как люди под командованием Ормарра, так и товарищи Ивара. Обнажив оружие, они все замерли в ожидании сигнала.  — Господин, вы в порядке? — кафа дворцовой стражи выглядел напряженным.  — В полном, — ответил ему на сариисинском Хейст, — просто наш гость усомнился в военной силе нашей армии. Надеюсь, что со временем у него будет возможность осознать свою ошибку.       Ивар хмурился, не понимая ни слова из того, что было сказано. И то ли сей факт его так сильно злил, то ли наличие клинка у горла.       Опустив меч, Хейст демонстративно отбросил его в сторону. Мило улыбнулся, словно ничего не было.  — В следующий раз на встречу со мной лучше приходи без оружия, если не хочешь проблем, — пропел он на солсетурском. — Сариисинцы могут счесть это за оскорбление и открытый вызов. А ты ведь еще хочешь вернуться к своему королю, дядюшка.       Альфа сжал кулаки, стиснул челюсти. Но ничего не сказал. Прекрасно понимал, что в присутствии свидетелей лучше придержать язык за зубами.       Развернувшись на каблуках, Хейст двинулся на выход из тронного зала.  — Вы знакомы, — не спрашивал, а констатировал Ормарр, поравнявшись с омегой.  — Скажи мне, кафа, какого черта чужаков впустили во дворец с оружием? Ты хоть знаешь, что с тобой было бы, если бы кто-то из этих ублюдков попытался воспользоваться им?  — На счастье, наш Тархиб не растратил всех своих навыков и вполне способен защитить себя, — съязвил альфа, за что был награждён страшным взглядом.  — Если не хочешь, чтобы об этом стало известно нашему Повелителю, ты кое-что сделаешь для меня.       Ормарр тут же пожалел, что не способен придержать язык за зубами. Однако, его отчасти радовало, что жизнь в гареме не до конца изменила Хейста. Правда, почему-то раньше у него не бегали мурашки по спине от взгляда солсетурина.

***

      Как и Вильгейм, он до последнего верил, что выжившим сыном Рагнара окажется Лъёлс. Мало ли, вдруг этот ребёнок тоже был омегой. Просто Рагнар когда-то счел нужным рассказать другу о старшем сыне, а о младшем - нет. Да и Лъёлса всё же не так сильно искалечили, как Хейста.       А воины, что отвозили братьев на невольничий рынок в Сариисин, не посчитали своим долгом поведать, кто из братьев умер, а кто выжил.       Теперь же Ивар не знал, как относиться к тому, что увидел.       А что он увидел? Омегу в положении, который является официальной дыркой сариисинского царя. Омегу, который носит косу, как альфа-воин. Омегу, у которого в руках сосредоточена власть. Омегу, который если не отомстит, то станет заклятым врагом.       А Ивар никак не мог допустить подобного. Поэтому, он обязан довести дело до конца и убить последнего из сыновей Рагнара Миркюра.

***

      Не обращая внимания на хмурого Ормарра, Хейст просматривал добытую его людьми информацию. Наёмники, которые так интересовали солсетурина, особо предпочитали не отсвечивать и, чтобы что-то о них узнать, приходилось допытывать давних знакомых кафы дворцовой стражи.       Хейсту нужны были отнюдь не знаменитые на всю округу наёмники, а кто-то менее приметный. И всякий раз его взгляд возвращался к так называемым «Шакалам».  — Они могут подойти, — омега вернул Ормарру бумаги.  — Только зачем они тебе? — когда они оставались наедине, альфа мог позволить себе некоторую фамильярность.  — Кое-кто мне прилично задолжал, — жеманно улыбнувшись, Хейст старался не показывать, что ему не здоровится. — Кстати… я случайно узнал, что из Солдурана время от времени приходят письма. Не скажешь, в чем дело?  — Насколько мне известно, ссылая Кефалета в Солдуран, Повелитель обещал давать ему видеться с сыном. Письма от Кефалета исправно приходят, вот только пока Повелитель на войне, никто на них не может ответить.  — Вот как? Гар обещал Гамалю устраивать свидания с сыном, а сам обманул? Интересно…       Не то, чтобы Хейсту было жаль Кефалета. Скорее хотелось насладиться его падением. Но как-то сложно это делать, когда твой недо-враг находится на расстоянии.  — Боюсь, что мне придётся съездить в Солдуран, — демонстративно рассматривая свои ногти, омега не обратил внимание на вытянувшееся лицо Ормарра. — Так уж выходит, что царевичи нуждаются в новом слуге, который бы был к ним более внимателен.       Альфа вскинул голову, встретившись с недобрым, смеющимся взглядом карих глаз, которые приобрели кровавый оттенок.

***

 — Ужас какой… — перешептывались слуги, глядя на раскачивающееся под потолком тело Имрака.  — Бедолага… Как же ему хватило сил на подобное?  — Молча. Он ведь так надеялся на расположение Повелителя. Так старался ему понравиться, а в итоге стал лишь прислужкой Змея…       Дилара стояла позади всех. Смотрела на повешенного Имрака широко раскрытыми глазами. Её тело била дрожь.       Уж она-то ни за что не поверит, будто бы омега сам мог повеситься. Она ведь только недавно видела его живым! Разговаривала с ним, а теперь… Он болтается в петле и всё это выглядит, как самое настоящее самоубийство.       Собственно, это оно и есть. Вот только как-то Дилара с трудом верила, что Имрак действительно совершил это сам. Ведь омега так мечтал, так много рассказывал, что рано или поздно ему удастся заполучить внимание царя и подвинуть в сторону нынешнего Тархиба.       Но увы… Теперь этому никогда не бывать.

***

      Забившись в угол, Гамаль раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то несвязное себе под нос.       Сейчас от красивого и гордого Цветка Масмави мало что осталось. Сапфировые глаза, прежде яркие и горящие, поблекли, утратили свой живой блеск. Лицо осунулось, из-за чего приобрело острые черты. Потрескавшиеся, покрытые запёкшейся кровью, губы были нещадно искусаны. В потускневших, сальных и давно не мытых волосах появились первые седые нити.       За время своей ссылки Гамаль сильно исхудал, так что вся привезённая им из Гурура одежда, теперь просто висела на нём.       Все эти годы жизни в Солдуране были похожи на один сплошной кошмар.       Гамаль не жил, а существовал.       Здесь, несмотря на его положение единственного младшего мужа царя, у него не было слуг и рабов. Ему самому приходилось заботиться о себе. Делать уборку в своих, — и не только, — покоях, одеваться, мыться, делать прическу. Благо, что хотя бы повар имелся в Солдуране, так что готовить ему еще не приходилось.        Пальцы рук Гамаля были оцарапаны о светлый камень песочного оттенка, которым был выложен старый дворец. Его шероховатая поверхность испортила не одну тряпку.       Поначалу Гамаль пытался огрызаться, когда только прибыл в Солдуран, но местные женщины, рабыни в возрасте, быстро поставили его на место.       В этом дворце всё еще существуют порядки, какие были при царе Альтане. Здесь правили женщины, и они всеми силами старались дать это понять омегам, которые по тем или иным причинам оказались в Солдуране. Довольно скоро Гамалю стало не до них. Все его мысли занимал сын.       Беренгар обещал, что иногда будет давать ему видеться с Шэхпером, если омега будет хорошо себя вести. Но всё оказалось совсем не так.       Гамаль писал письма с просьбой дать ему хотя бы издалека взглянуть на ребёнка. Умолял, чтобы ему хотя бы иногда сообщали о сыне. Он не знал, каким было первое слово Шэхпера. Не знал, когда он сделал свои первые шаги. Не знал, как он растёт, как чувствует себя. И это сводило с ума. Заставляло по ночам рыдать в подушку, а днём ходить, словно в прострации.       Ответа не было. Ни из Гурура, ни с поля боя. Словно о его существовании все позабыли.       Он не знал, что происходит в Гуруре. Весь его мир ограничивался лишь Солдураном.       Увы, уборка и страдания по сыну, были не единственным, что переживал Гамаль.       Стражники в Солдуране отнюдь не церемонились и не считали нужным проявлять уважение к здешним обитателям. Потому и не стеснялись иногда зажимать несчастных по углам и насиловать их.       Гамалю тоже не повезло. Несколько раз его скручивали и насиловали. И если бы это был один человек, а не несколько, то было бы не так мерзко.  — Будь благодарен, что хоть кто-то заботится о том, чтобы твоя дырка не заросла,  — прошипел один из насильников, когда грубо врывался в тело омеги.       Отрешенно глядя перед собой, снова и снова тщетно надеясь, что когда-нибудь придёт письмо от Беренгара с разрешением увидеть сына, Гамаль продолжал раскачиваться из стороны в сторону.  — Хватит прохлаждаться! — злобно звучал голос одной из старших рабынь, которая тут всем заведовала. Женщина сорока с небольшим лет, всегда строго одетая, носила при себе плётку, которой не стеснялась регулярно пользоваться. — К нам едут гости, а ничего не прибрано.       Держа в руке плётку, женщина остановилась возле Гамаля. Бросила на него полный презрения взгляд.  — Поднимайся. И следуй за мной.       Омега даже спрашивать ничего не стал. Смиренно последовал за женщиной, по прежнему думая о своём.       Гамаль сильно удивился, когда его привели в хамам. Но не стал противиться, когда его принялись отмывать и приводить в достойный вид рабы.       Женщина с плёткой постоянно подгоняла, угрожала, недовольно косилась на Кефалета, но ничего толком не говорила.       Омега с удивлением осознавал, что ему помогают облачиться в один из роскошных нарядов из дорогого струящегося сиреневого шелка с богатой золотой вышивкой. Правда одежду пришлось на скорую руку немного ушить, чтобы уж совсем балахоном не смотрелась.       Иссиня-черные волосы собрали в высокую прическу, открывающую шею, которую тут же обвило колье из кианитов. На плечи набросили подбитый мехом плащ.       Грешным делом Гамаль подумал, что Беренгар вернулся с войны и первым делом решил проведать опального супруга.  — Пошли, — велела женщина, поигрывая плёткой.       Омега покорно двинулся за ней, ничего не понимая.       Если сюда действительно пожаловал царь… При этой мысли Гамаля переполняли противоречивые эмоции. Он радовался и одновременно с этим испытывал злость и ненависть.       Омега простил бы Гару ссылку в Солдуран, ведь сам прекрасно понимал тяжесть всех своих преступлений. Но разлуку с сыном — никогда!       Женщина привела его на задний сад, за которым никто особо не следил.       Гамаля отвели прямо к мраморной беседке. Там же был накрыт стол. На блюдах лежали сладости и фрукты. Стоял кувшин не то с шербетом, не то чего покрепче.       Странно накрывать на улице, особенно в зиму. Но это было последним, что заботило Кефалета.       Запоздало омега обратил внимание на то, что там кто-то находится.       Багровые волосы, заплетённые в косу, украшенные нитями из черного жемчуга, уже заставили Гамаля невольно нахмуриться.  — Ты… — остановившись у подножия беседки, масмавиец сжал кулаки.  — Увы, больше никому нет до тебя дела, — Хейст повернулся к нему.       Тёмно-фиолетовые парчово-бархатные одежды, расшитые черным жемчугом, выглядели отнюдь не омежьими, несмотря на то, что их крой должен был подчеркивать фигуру носителя.       В ушах солсетурина красовались висячие серьги в виде ромбов, инкрустированные аметистами, а внизу висели черные жемчужины.       Порядочный омега обязан был покрывать голову вуалью и прятать лицо, но Хейст этого не делал. То ли до сих пор не считал себя омегой, то ли просто не хотел.       Взгляд Гамаля задержался на чуть выпирающем животе солсетурина.       «Интересно, он смирился со своим новым положением? Разве для того, кто всю жизнь был альфой, не позорно, не мерзко внезапно стать омегой и ходить с животом?»  — Присядь, нам есть что с тобой обсудить, — Хейст указал на подушку, лежащую на скамье. Сам сел на такую же, разлил по чашам напиток тёмно-красного оттенка.  — А разве есть, что обсуждать? — тут же ощерился Гамаль, но сел напротив. Он явно был не рад появлению бывшего Бекчи. И не скрывал этого.  — О, поверь мне, есть, — оскалившись, солсетурин отпил из своей чаши. — Скажи мне, Гамаль, ты бы хотел вновь увидеть своего сына? Хотел бы быть рядом с ним?       По спине масмавийца пробежали мурашки.       «Хочу!» — буквально вопил его взгляд.  — Так уж вышло, что один из рабов, который должен был присматривать за царевичами, повесился от неразделённой любви к Гару, — сделав еще один глоток, Хейст облизал губы. — И мне теперь нужен новый слуга. Как думаешь, ты сможешь оправдать мои ожидания, если я позволю тебе быть рядом с Шэхпером?  — Что ты потребуешь взамен? — Гамаль чувствовал подвох. Понимал, что просто так его не подпустят к сыну.  — Только то, что нам стоит быть заодно, ведь мы оба пострадали из-за прихоти одного альфы. Или ты готов простить своему мужу эту ссылку и разлуку с сыном? Где же твоя прежняя ненависть, Гамаль? Или после родов ты внезапно превратился во всепрощающее убожество, об которое можно вытирать ноги?       Хейст умел давить на больное. Умел задеть за живое, если ему это было выгодно. И Цветок Масмави это понимал. Как и понимал то, что солсетурин прав.  — Намекаешь, что мы должны… — Гамаль осёкся. Опасно было говорить подобные вещи вслух.  — Намекаю, что ты должен стать моим слугой, чтобы иметь возможность быть рядом с Шэхпером. Гар не вспомнит о тебе. Ни за что не позволит увидеться с сыном. И ты это прекрасно знаешь.       Масмавиец сжал кулаки.       Сейчас перед ним стоял выбор. Сохранить остатки своей гордости и отказаться, тщетно дожидаясь ответа от Беренгара? Или же согласиться, склонить голову перед ненавистным Змеем, но быть рядом с сыном?

***

      Щека пылала, неприятно болела.       Внутри Беренгара зарождался гнев.  — Повелитель, простите мне мою дерзость, — Синдри, новый Бекчи, и жертва слишком пристального внимания царя, старался не показывать, что его переполняют эмоции. — Но я никому не позволю покуситься на мою честь. Даже вам.       Прежде Гар позволял себе лишь засматриваться на кальтовца, откровенно пожирая его глазами. И Синдри терпел, стиснув зубы. Пока его не трогали, он не считал нужным возмущаться.       Но сейчас дело приняло совершенно иные обороты, и альфа не смог удержать себя в руках. Понимал, что за то, что он поднял руку на царя, рискует лишиться не только новой должности, но и жизни.  — Такова твоя благодарность за мою милость? — недобро сверкая глазами, Беренгар схватил Бекчи за грудки.  — Мне казалось, что я получил должность Бекчи за заслуги, а не из-за того, что вы приметили меня в качестве вашей суки, — выпалил ему в лицо кальтовец.  — А мне ничего не стоит сделать тебя не своей, а общественной сукой, — процедил царь. — Не наши, так воины Солсетура охотно попользуют тебя. Им-то без разницы, в чьи дырки присунуть.       Синдри побагровел. Рука сама легла на рукоять кинжала, притороченного за поясом за спиной.       Гар запоздало спохватился. Только когда что-то кольнуло его в живот…

***

      Встреча была назначена в одной из питейных на окраине города-столицы. Поздней ночью, когда весь Гурур был погружен в сон, а на караул заступали проверенные люди Ормарра.       Хейст уверенно поднимался на второй этаж питейной, где ему предстояло встретиться с главарём «Шакалов». Следом спешил Ормарр, стараясь не отставать. Он сам вызвался сопровождать омегу, чтобы убедиться, что с тем всё будет в порядке.       На ручке первой же двери справа была привязана короткая лента — условный знак, который должен был подсказать Хейсту, где именно его ждут. Постучав трижды, омега терпеливо ждал, пока ему откроют дверь.       Войти пришлось вместе с Ормарром, иначе бы кафа не позволил ему пройти.       Небольшая комната была обставлена весьма скромно.       Даже кровати здесь не было. На полу, устланном тёмным ковром, лежал заправленный матрас. Вокруг низкого столика были разложены подушки. На одной из них восседал мужчина в черных одеждах с кожаными вставками. На капюшоне у него красовались волчьи уши, поджатые к макушке. Лицо скрывала маска из выдубленной кожи в виде волчьей или собачьей морды с ощерившейся пастью. На руках — черные кожаные перчатки с металлическими когтями, способными серьёзно ранить.  — Мне сообщили, что вы искали встречи со мной, достопочтенный господин, — «Шакал» говорил вкрадчиво. То ли из-за маски, то ли еще из-за чего, но его голос звучал рокочуще.  — Есть дело, которое необходимо решить в кратчайшие сроки, — сев напротив, Хейст даже не подумал снять капюшон. Он не собирался раскрывать наёмнику тайну своей личности, поэтому не только прятал лицо, но и собственный аромат. Перед входом в питейную, он вылил себе на одежду концентрированную розовую эссенцию, от которой нещадно свербело в носу и першило в горле.       Ормарр остался стоять у двери, в предупреждающем жесте положив руку на рукоять меча. Он так же скрывал лицо.  — И кого вы желаете убить, господин? — «Шакал» подался чуть вперёд.       Глаза Хейста кровожадно сверкнули.

***

      Возвращение Гамаля вызвало массу пересудов. Как среди обитателей гарема, так и среди остальных придворных. Даже билге сильно удивились и поспешили за ответом к Тархибу. И судя по всему, объяснение солсетурина их не особо устроило.       Впрочем, Гамалю было плевать на это. Не он, а именно Хейст будет нести ответ перед Беренгаром за свои действия. Так что Цветку Масмави нечего бояться.       По приказу пока что единственного фаворита царя, его поселили на втором этаже в Малом гареме, в соседних покоях.       Но Гамаль не стал тратить время на осмотр нового жилища. Поспешил увидеться с сыном.       Как и ожидалось, Шэхпер не признал отца сразу. Настороженно смотрел на него, прячась за Хейстом, сжимая подол его одеяния.  — Это твой отец, Шэхпер, — закатив глаза, сказал солсетурин. Очевидно, он не только не любил сентиментальности, но и подобные сцены.       Зато после его слов маленький альфа стал с интересом разглядывать незнакомца. Отпустил одеяние Хейста и сделал пару шагов к Гамалю. Позволил не только себя обнять, но и взять на руки.       Масмавиец с трудом сдержал рвущиеся наружу слёзы. Он крепко обнимал сына, целовал его. Трепал по пухлым щечкам, по мягким черным волосам.       Хейст на это только фыркнул и закатил глаза. Подобные щенячьи нежности были ему противны. Развернувшись, он двинулся к письменному столу, на котором лежала целая кипа бумаг.       Только тогда Гамаль обратил внимание на то, что солсетурин прихрамывает. Он-то был уверен, что Хейст ходит с тростью и опирается о слуг из-за своего интересного положения, а оказалось, что дело совсем в другом.       «Наверное, это расплата за тот побег», — про себя подумал Гамаль, а сам поёжился. Ему было страшно представить, что именно Беренгар сотворил со своим любовником.       Взгляд Кефалета зацепился за ребёнка, игравшего янтарным воробушком. Маленький бета, достаточно тихий и молчаливый, не обращал ни на кого внимания. Когда Гамаль вошел, то Лъёлс лишь мельком взглянул на него.       Мальчик был практически копией Хейста. С такими же багровыми густыми волосами и карими глазами. Такой маленький, а уже смотрит величественно, свысока.       Гамаль видел перед собой не столько ребёнка ненавистного солсетурина, сколько соперника для своего сына. И от этого факта становилось как-то совсем не по себе.       Тем не менее, как исполняющий роль няньки и слуги, Гамаль старался одинаково быть внимательным к обоим мальчикам. Разве что, по понятным причинам он больше любил Шэхпера. И внимания ему уделялось значительно больше. Но за это его никто не смел попрекать.       Разве что Гамаль начал бояться, что глядя на их с Шэхпером отношения, Лъёлс начнёт завидовать и обижаться. Удивительно, но младший царевич вообще предпочитал не обращать внимания на своего «брата» и его родителя. Он довольствовался обществом Хейста.       Тархиб занимался своими делами, расположившись в кресле или на софе, а Лъёлс мог устроиться у него в ногах, под боком или на коленях, играя фигурками из дерева и полудрагоценных камней.       Да, может Хейст и не был хороший родителем в привычном понимании общества. Слишком уж холодно он относился к собственному ребёнку. Запрещал ему капризничать, не позволял с ним сюсюкать и слишком баловать. Зато у Лъёлса было всё, что ему нужно.       Множество игрушек, которые Хейст с особой придирчивостью выбирал. Много одежды, как красивой, так и практичной.       А совсем недавно Хейст заказал деревянную лошадку-качалку у мастеров из Эггрунда.       «Может, он всё же любит Лъёлса, просто не хочет показывать этого?» — про себя тогда подумал Гамаль. Но быстро отмёл эту мысль, когда по недосмотру на прогулке Лъёлс споткнулся и упал, оцарапав ладошки до крови гравием.       Ясное дело, что ему было больно. Даже глазки увлажнились, наполнились слезами.       А Хейст лишь холодно взглянул на сына. Прошел мимо, погруженный в собственные мысли. Он пытался прятать растущий живот.       Иногда Гамаль задавался вопросом: почему солсетурин не избавится от плода? Видно же, что оно ему не нужно. Даже пытался как-то спросить об этом. Но был лишь награждён жестоким взглядом и холодным:  — Не твоё дело.       Когда Гамаль попытался утешить Лъёлса после падения и промыть его исцарапанные ладошки водой, мальчик удивлённо посмотрел на омегу и поспешил к родителю. То ли боялся, то ли просто уже в таком возрасте был слишком гордым.       Впрочем, долго задумываться о чужом ребёнке Гамаль не хотел. Его Шэхпер был рядом с ним. Пусть и платой за это было его положение.       Он всё еще супруг царя Беренгара. К нему всё еще обращаются, как «Кефалет» и «господин». Но он больше не занимает покои в основном гареме. У него нет прислуги и стражи. Он сам исполняет роль слуги, няньки, склоняя голову перед ненавистным солсетурином.       Гамаль был благодарен Хейсту, что тот его забрал из Солдурана и позволил быть рядом с сыном. Но не собирался питать к нему симпатию только из-за этого.       Оба царевича спали в одних покоях. Там же жил и Гамаль. И если Шэхпер постоянно забирался к нему в постель, прижимался и просил, чтобы ему рассказали сказку, то Лъёлс довольствовался собственной кроватью. Однако, когда дело касалось сказок, то даже он затихал и начинал прислушиваться.       Как-то рабыня по имени Дилара заметила, что такими темпами Гамаль привяжет к себе младшего царевича. А это не есть хорошо. За такие слова Кефалет бы приказал наглой рабыне вырвать язык, а Хейст лишь сухо велел ей держать его за зубами.       «Нет, не привяжется», — про себя отметил масмавиец, когда при этой фразе Лъёлс прижался к боку родителя и счастливо зажмурился, когда тот погладил его по голове.

***

      Столица Замарада, величественный город Джингхэй, был взят в осаду.       Войска обоих правителей продирались вперёд, вырезая всех, кто попадался им на пути.       И пусть Сафир настаивал, что Беренгару стоило бы немного отлежаться, сам царь рвался в бой. Рана, нанесённая клинком Синдри, не была смертельной. Но болела ощутимо.       Самого кальтовца сначала скрутили, а потом привязали к столбу. По идее, его должны были казнить за покушение на царя. И Гар был бы только рад избавиться от строптивого юнца, если бы за него не решили вступиться агасы. Особенно Атмаджа, который просил пощадить Синдри.  — Если его сейчас казнят, то это подорвёт ваш авторитет, Повелитель, — говорил военачальник. — Мы не дикари из Солсетура, у которых принято насиловать своего собрата. Паренёк защищал свою честь. И если вы его казните, то воины перестанут вас уважать. Они и так измучены войной, озлоблены. Им только дай волю и они немедленно восстанут против вас. Вы этого хотите?       Была в словах Атмаджи доля правды, но Гар не горел желанием прощать покушение.  — Дашь псу укусить себя единожды и в следующий раз он откусит руку по локоть. К тому же, кто знает, за что именно он меня ранил?       Бета нахмурился. Ему не хотелось сейчас спорить с царём.       Именно в этот самый момент в шатёр вошел король Вильгейм. На агасы он даже не взглянул.  — Удивительно, что тот мерзавец, покусившийся на вас, всё еще жив, — солсетурин нагло расположился в одном из кресел. — Какой бы не была причина, а предатели должны быть наказаны.  — А вы любите радикальные действия, — Беренгар нахмурился. Он не любил, когда ему указывали. И наглых тоже не любил.  — Только благодаря им я до сих пор правлю. Пощадите одного, и все решат, что они вправе совершить преступление, за которое им ничего не будет. Или у вас такое хобби, Беренгар, держать подле себя предателей?  — Сейчас нам лучше сосредоточиться на захвате Джингхэй. А что делать с Синдри — я решу позже.  — Главное, чтобы это не вышло вам боком.       Оба правителя обменялись испепеляющими взглядами. Между ними явно царила неприязнь, но никто из них открыто не демонстрировал этого.  — Кстати говоря, тех условий для нашего сотрудничества, что вы предложили, недостаточно, — Вильгейм лукаво сверкнул янтарными глазами.  — И чего вы хотите? — Гару уже не нравился весь этот разговор. Понимал, что солсетурский король начнёт просить большего. Вот только чего он попросит? Золота? Земель?  — Насколько я знаю, у вас есть сын-альфа. Первенец. Я бы хотел, чтобы он и моя дочь, принцесса Аста, были обручены, а после поженились. Таким образом мы сможем заключить Вечный мир между нашими народами. Что скажете?  — Я согласен, — немедленно ответил правитель Сариисина. В отличие от Вильгейма он знал, что Шэхперу никогда не стать следующим царём, а значит, что Солсетур ничего не выиграет от этой сделки кроме небольшого земельного надела и родства с родом Ысылай.