Hunger

Время продолжает идти. Такое прекрасное, взятое взаймы время. Даби кажется, что он позволяет себе слишком многое, чувствуя себя так мирно. Это незнакомое чувство. Оно кажется чужим. Он преступник, и это не значит, что он и не вор. И тогда ему и не следует переживать о том, что он крадёт время и внимание из протянутых к нему рук Кейго. Но он не может избавиться от ощущения, что делает нечто ужасное. От того, как Кейго начал на него смотреть, у него крутит живот. Он вызывает вину, которая раньше сжигалась даже в самых тёмных уголках его мозга. Так почему же теперь? Что могло заставить его хорошо поставленную маску безразличия так сильно пошатнуться? «Скоро всё кончится», — говорит себе Даби. Кейго скоро сбежит от него, так почему бы не использовать время, пока оно у них есть? Они идут вместе, хер знает куда, они просто идут. Идут, разговаривают, больше походя на друзей, чем на две стороны одной монеты. Кейго интересный, по-простодушному смешной и гораздо более заботливый, чем думал Даби. Ночь приятна, несмотря на усталость. Воздух холодный, но свежий. Бесчисленные толпы позволяют им плавно сливаться с прохожими. Он одет в толстовку, тёмные джинсы, медицинскую маску, по сути, просто ещё один член общества. Даби, как ни странно, комфортно. Вечер спокойный, но шумный. Естественно, но только идёт он рядом с героем, которого всегда считал врагом. Он понимает, что ему всё равно. Даби смотрит на Кейго и обнаруживает, что его прекрасное молодое лицо освещено уличными фонарями. Он улыбается в ответ, и в уголках его глаз появляются морщинки. Даби хочет его поцеловать. Он потворствует своим незаслуженным желаниям, как только они возвращаются в квартиру, где маска для лица может быть отброшена. Едва они вошли в дверь, Даби проводит руками под футболкой Кейго, чтобы коснуться обнажённой кожи его талии и обвести большими пальцами твёрдые выступы мышц. Кейго стонет и прижимает Даби к двери, когда тот закрывает и запирает её, по-видимому, так же стремясь упасть в объятия Даби, как и он сам. — Тойя, — Даби чувствует дыхание Кейго на своих губах. Сколько же прошло времени с тех пор, как он слышал это имя. Данное ему. Кажется почти неправильным использовать его сейчас. Будто он ворует имя давно умершего ребёнка, расхаживает в его одежде. До недавнего времени он всё ещё носил изодранную форму, в которой сбежал. Отчасти гротескно слышать имя снова, но он, кажется, не может насытиться этим звуком. Всё по-другому, когда его произносит Кейго, человек, который никогда не знал, кем он был раньше. Это кажется более личным… приятным. Ленивая ухмылка расплывается по лицу Даби, когда он обвивает руками шею Кейго и перекатывает бедра вперёд. Он облизывает нижнюю губу, чтобы намочить её, желая сделать текстуру более приятной для Кейго, и снова целует его, на этот раз мягче и слаще. Герою, кажется, нравятся эти поцелуи, он стонет и каждый раз толкается вперёд. Даби тихо хихикает и поднимает руку, чтобы прикоснуться пальцами к губам Кейго, прежде чем они встретятся с его собственными. — В спальню, — произносит Даби, нежно отталкивая Кейго, — раз уж так хочешь. В ответ Кейго фыркает и отступает, за его спиной шелестят крылья. Он тянется к руке Даби и уводит его от двери, на его лице что-то между раздражением и счастьем. На самом деле нет – он просто выглядит счастливым. От этого у Даби скручивает живот, до тошноты. Что-то пойдёт не так. — Пойдём, дылда, — Кейго переплетает вместе их пальцы, — конечно, хочу. Очень скоро. Всё это у него заберут. — И почему? — отвечает Даби, позволяя вести себя в сторону в спальни. Всякая другая толика счастья была с корнем вырвана из его жизни. Почему сейчас должно быть иначе? Кейго смотрит через плечо и усмехается. Это одна из тех заразительных, совершенно потрясающих улыбок, от которых у Даби тоже поднимаются уголки губ. Его собственная некрасива и далека от совершенства, но и этого достаточно. Она честная. — Потому что, я… — Кейго останавливается. Слова, которые он собирался произнести, умирают у него на кончике языка. Вместо них приходят новые, — я хочу, чтобы меня трахнули, очевидно. Ну, и раз уж ты здесь, то и наоборот… Это отзвук, явно скрывающий то, что он собирался сказать, но Даби принимает его без гнева. Скорее всего, он всё равно не захотел бы его слышать. Это может всё усложнить. — Будет грубо тебе отказать, — Даби сжимает его руку. Он толкает Кейго на кровать, которую они делили последние несколько недель, и ложится между его ног. С тихим стоном он прижимает запястья Кейго к матрасу. Его золотые часы тикают под ладонью Даби. Тик-так, тик-так, тик-так. «Наслаждайся, пока можешь», — напоминают они, — «скоро этого всего не будет». Комфортной жизни, покоя, этого прекрасного, идеального мужчины, всего этого. В конце концов, как всегда, всё снова упадёт в удушающий осадок депрессивного состояния. Даби нависает над Кейго на кровати, зарываясь руками в изящные перья под ними. Его пальцы погружаются в них. Из-за них его руки становятся кроваво-красными. Он сжимает их крепко и наклоняется, чтобы прижаться к губам другого мужчины. Кейго на вкус теперь как дым. Что-то пойдёт не так, он просто знает. Даже когда он ощупывает прекрасные мускулы Кейго и проводит пальцами по волосам, его тошнит. Неуверенность. Тревога. Такие страдания обычно уходят на второй план, когда становятся постоянными. Это становится неотъемлемой частью жизни, как ход времени, тиканье часов над кроватью Кейго. Оно всегда присутствует, всегда проникает внутрь, или, как любит говорить Даби: «это то, что просто происходит». Но теперь, когда он чувствует нечто иное, нежели постоянные страдания, когда он действительно чувствует что-то близкое к счастью, ему трудно оставаться глухим. Внутри него загорелось крошечное пламя, которое Даби так старается сохранить, защищая его голыми руками. Он сворачивается над ним, обнимает его, наблюдая, как оно танцует, с таким обожанием, изо всех сил стараясь не обращать внимания на ураган, надвигающийся за его спиной. Мечтать нет смысла, но что ещё ему остаётся? Его всё ещё тошнит, когда он засыпает со своим любовником в руках. На следующий день Кейго просыпается в шесть утра и будит Даби, пока одевается на работу. Он целует его и прощается, хороший будет день, увидимся позже! Когда входная дверь закрывается и он наконец остаётся один, он откидывается на их общие мягкие простыни и смотрит в потолок. «Наслаждайся, пока можешь», — напоминают ему настенные часы, потому что всё скоро кончится. Он вспоминает, как доверял ритмичному тиканью часов в своей засранной квартире, нуждался в них, чтобы заземлить себя и убедиться, что он ещё жив. Но эти, эти суки там, на стене над изголовьем кровати – мрази ещё те. Тик-так – и время уходит – тик-так – взятое взаймы время – время Кейго – тик-так, тик-так, тик-так – — Заткнитесь, — шепчет Даби, закрывая уши руками, — заткнитесь. Не заткнутся, никогда не заткнутся. Даже когда он счастлив, они не заткнутся. Он перекатывается на бок и сворачивается в клубок, зубы скрипят, дым клубится из ран в его истощённом теле. Он медленно наполняет воздух, портит всё своим зловонием, своим пепельным прикосновением, он всё портит. Тик-так, тик-так, тик-так. Даби стонет и закрывает лицо руками. Он желает лёгкости прошлого, комфорта от неудобства и осознания того, что лучше не станет. Тогда казалось, что время еле тянется, а теперь, что оно бежит без остановки. Но этого не может быть – правда? Не тогда, когда часы всё ещё тикают в том же старом и надёжном ритме. Он осмеливается убрать руки с ушей. И часы продолжают идти, время идёт, и Даби за долгое время впервые чувствует жажду наркотического блаженства.