Намекни на правду

Глава 8 Больше нет свиданий и машин, приезжающих за ним. Но Кларк всё равно отправляется в дом у озера. Ему невыносима сама мысль о том, чтобы провести ещё хоть одну секунду, уставившись в потолок своей квартиры, не говоря уже о том, чтобы как ни в чём не бывало пойти на работу. Ему нужно знать, что происходит, иначе он сойдёт с ума. Он впервые притворяется больным, но, к счастью, это только помогает убедить Перри предоставить ему необходимое время. Он также звонит маме, и ему даже не нужно ничего объяснять — в ту же секунду, когда он говорит: «Это я», она тяжело вздыхает. — Ох, Кларк, — говорит она, — я видела, что случилось. С ним всё в порядке? — Я не знаю, — отвечает Кларк, и его голос звучит странно даже для него самого. — Не знаю. — Хорошо, — быстро говорит она, — хорошо. Иди. Просто дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится. Всё будет хорошо, дорогой.

***

И в конце концов мама как всегда права. Брюса уже перевезли обратно в дом у озера к тому времени, как Кларк добрался туда. — Было трудно, — тихо признаётся Альфред, — но я считаю, что нам удалось завершить переезд, не нарушив режим безопасности. — Хорошо, — выдавливает Кларк, — это… это хорошо, — и вдруг резко садится, хотя колени Супермена не могут ослабеть. — Действительно, — соглашается Альфред. Он сам садится и легонько потирает висок; впервые Кларк видит его усталым. — И у мастера Уэйна работают превосходные частные врачи. Скобы… Кларк морщится. — …похоже, держатся, никаких признаков инфекции нет, и мастер Уэйн сейчас спит. — Альфред на мгновение замолкает, а затем добавляет: — Я понимаю, что в это трудно поверить, но тем не менее я уверен, что он будет рад вас видеть, когда проснется, мастер Кент. — Кларк, — поправляет он, хоть это никогда не срабатывает, но зато заставляет Альфреда улыбнуться. Это срабатывает: — Как вам угодно, — бормочет Альфред, а затем многозначительно добавляет: — Мастер Кент, — потому что иногда он почти такая же заноза, как Брюс.

***

Итак: Кларк остается. Он не заходит в комнату, которую врачи приготовили для Брюса, по крайней мере, пока тот спит — он не уверен, что Брюс будет рад ему, когда проснётся. Но замечает, что Альфред застелил постель в его обычной комнате свежими простынями. (И Альфред беспокоится о Брюсе ничуть не меньше, чем Кларк; наверное, просто пытался отвлечься, пока врачи работали. Но всё равно посчитал необходимым приготовить ему комнату, как будто ждал его. И это… это заставляет Кларка чувствовать себя неловко: предсказуемым, смущённым и благодарным одновременно.) Они с Альфредом спокойно обедают вместе, разделяя сочувственное молчание людей, которые думают об одном и том же и понимают, что ни один из них не может сказать ничего нового. Альфред готовил еду, поэтому Кларк использует намёк на сверхскорость, чтобы первым добраться до раковины и выиграть себе право мыть посуду. Альфред не слишком протестует. А потом, незадолго до ужина, Брюс просыпается. И Альфред, как и мама, всегда прав: если Брюс и рад видеть Кларка, то ничем это не выдает. — В этом нет необходимости, — это первое, что он говорит Кларку, весь перебинтованный, но двигаясь намного быстрее, чем Кларк мог ожидать. — Мастер Уэйн, — говорит Альфред, — по-моему, врачи хотели, чтобы вы… — Этого вообще не должно было случиться, — перебивает Брюс, меняя тему. — Костюм, который я держу в офисе, должен быть легче, чем патрульный костюм, я был готов к этому, но я не могу беспокоиться о шрапнели, если собираюсь продолжать… — Мастер Уэйн, сэр, — говорит Альфред с невозмутимым спокойствием, — если вы думаете, что я позволю вам хотя бы взглянуть на мастерскую сегодня, значит, вы всё ещё так основательно одурманены препаратами, что по закону не можете даже подходить к инструментам. Брюс пристально смотрит на него. Альфред лишь приподнимает бровь, и после долгой паузы Брюс снова ложится на бок с резким вздохом. — А что касается присутствия мастера Кента, — продолжает Альфред уже спокойнее, — если он не может остаться здесь по вашему приглашению, то останется по моему. Я предполагаю, что будет очень трудно помешать вам рисковать своим выздоровлением самыми разнообразными и изобретательными способами, и я надеюсь, что смогу рассчитывать на его помощь в этом нелегком деле. Он кланяется Брюсу, не показав и намека на иронию, и, уходя, бросает взгляд на Кларка, который слегка кивает ему. Если Альфреду нужен помощник в том, чтобы не дать Брюсу вытащить хирургические скобки, то он у него есть. Брюс, возможно, и больше не будет спорить с Альфредом, но точно не прекратит попыток отговорить Кларка: — Это не обязательно, — заявляет он снова, как только стихает звук шагов Альфреда. — Может быть, — соглашается Кларк и не двигается, отчего Брюс на мгновение хмурится. Он не понимает, думает Кларк, что в отличие от Брюса, Кларку не нужно заставлять себя разыгрывать беспокойство. (Поцелуй на заднем крыльце маминого дома, в искренность которого Брюс, конечно, не верит, достаточное тому доказательство.) — Для этого нет веской причины, — настаивает Брюс, слегка охрипнув. — Для всех остальных это грипп, Кларк, — и этот идиот тут же снова пытается подняться. — Очень–очень сильный грипп, — говорит Кларк. — Кроме того, я люблю тебя. Брюс пристально смотрит на него; ничего в его лице не меняется, но он больше не пытается встать. — Такова легенда, помнишь? — добавляет Кларк с большей уверенностью, чем ожидал. — Я влюблён в тебя. И я бы… я бы остался, если бы ты был настолько болен. Я бы остался, чтобы присматривать за тобой, хотя бы до тех пор, пока ты не почувствуешь себя лучше. Брюс просто молча смотрит на него. А потом, в конце концов, отводит глаза. — Полагаю, я не совсем в состоянии выставить тебя, — сухо бормочет он. — Вот именно, совсем не в состоянии, — Кларк старается, чтобы его голос звучал обычно, а не самодовольно. — А теперь ложись, ты ужасно выглядишь. Он не врёт, Брюс действительно выглядит ужасно: уставший и с запавшими глазами, напряжённое лицо искажено болью. Он, вероятно, всё ещё под действием медикаментов, а это значит, что ему станет ещё хуже, когда обезболивающие перестанут действовать. И Кларк не исключает, что он откажется от их приёма, несмотря на советы врача. Просто чтобы усложнить всем жизнь. И, может быть, дело в лекарствах или даже этих минимальных усилий оказалось достаточно чтобы утомить его, но, когда его глаза уже закрываются, Брюс бормочет чарующим, веселым тоном Уэйна: — Ты говоришь ужасные вещи, — его голос начинает немного дрожать. — Для справки, Кларк — тебе не стоит говорить такое тому, в кого ты влюблён. (Брюс измучен, ранен, накачан препаратами; его глаза остаются закрытыми, дыхание выравнивается, и Кларк почти уверен, что он не притворяется. Так что это самое безопасное время, чтобы мягко ответить ему: «Слишком поздно».)

***

Дальше всё, конечно же, оказалось намного сложнее. Когда Брюс поправился до такой степени, что смог самостоятельно сидеть и стоять, не подвергаясь реальному риску, то стал совершенно ужасным пациентом. Кларк оказался прав: он ненавидит обезболивающие. Его раздражает его несамостоятельность, тот факт, что он не может выкладываться на сто процентов, (Бэтмен терпеть не мог ограничений), но постоянная, неизбежная боль доводит его разочарование до края. Он не любит нуждаться в помощи, не любит опираться на Кларка; но иногда ему приходится, и каждый раз Кларк рядом. (До травмы он никогда по-настоящему не прикасался к Брюсу, когда они были дома вдвоем. Иногда он так радуется этой возможности, что начинает чувствовать себя виноватым. Но потом он пытается представить, что будет, если он вернётся в Метрополис один, а Брюс изо всех сил будет пытаться самостоятельно передвигаться вокруг дома у озера, хвататься за Альфреда и страдать от боли, и тут же перестает жалеть об этом. Даже если происходящее ему нравится больше, чем следовало бы.) Осложняет ситуацию ещё и бессонница Брюса. Кларк выясняет это на четвёртую ночь, проснувшись от шума тремя этажами ниже, Похоже, Брюс пытается поймать инструмент, катившийся с верстака, и резко вскрикивает от чрезмерного усилия. Он не думает, что Брюс захочет это обсудить, поэтому после минутной нерешительности ложится обратно. Но в следующий раз он просыпается в момент, когда Брюс только выскальзывает из кровати — и ему, несомненно, неловко, что он так внимательно следит за ним, но если быть честным: ему не жаль. Особенно, если он может перехватить Брюса до того, как он преодолеет больше одного этажа в Пещере. — Тебе действительно стоит попробовать отдохнуть. Кларк наконец замечает, насколько сильно ранен Брюс, и это пугает. Ничего особенного на самом деле – Брюс всегда умел хорошо заметать следы, даже усталый и рассеянный, даже в такой час. Но только его голова поднимается слишком резко, а взгляд слишком острый – Кларк явно напугал его. К тому же он всё ещё держится за бок, прижимая ладонь к месту, где начинаются скобы. Он обычно никогда не позволяет себе такую слабость в присутствии Кларка или Альфреда. — Я понимаю, что ты не собираешься прислушиваться ко мне, — добавляет Кларк и протягивает ему стакан воды, оставив другой себе. — Но у меня такое ощущение, что Альфред каким-то образом может узнать, что у меня был шанс тебя остановить, а я ничего не сделал, и будет винить меня за это. — Не дай Бог, — торжественно говорит Брюс и берёт стакан. — Я получу дополнительный бекон к завтраку, если скажу ему частоту твоего пульса, — говорит Кларк. — У нас с Альфредом есть определённая система, и она работает. — Мой любовник — вражеский агент, — бормочет Брюс и качает головой с преувеличенно разочарованным выражением лица за такое коварное предательство, прежде чем сделать глоток. Он сидит на полу рядом с лестницей, прислонившись спиной к стене для поддержки, и Кларк не должен обращать на это внимание, если не хочет рассердить Брюса. Кроме того, если он сядет рядом с Брюсом, они будут смотреть только на одно… Так что вместо этого он садится на нижнюю ступеньку и ждёт. — Я в порядке, — говорит Брюс после второго глотка. Кларк ждёт ещё немного. — Я просто… не мог удобно устроиться, — признается Брюс; и это совсем не похоже на Бэтмена, который не в состоянии игнорировать настойчивых собеседников, думает Кларк, так что, похоже, Брюс не против немного пообщаться. — Конечно, — вслух говорит Кларк. — И ты решил немного поднапрячься, пока не натянешь швы до предела, чтобы стало совсем удобно. Кажется вполне разумным. Брюс резко выдыхает, почти смеясь: — Если тебе кто-то сказал, что я разумный человек, Кларк, то он солгал. — Он немного сильнее прижимается к стене, убирая руку со скоб. А затем Кларк замечает, что тот смотрит мимо него, его лицо становится мрачным. — Брюс… Но Брюс не позволяет себя отвлечь, не сегодня. — Не говори мне, что ты не заметил, — бормочет он ровным голосом. Кларк сглатывает. Конечно, заметил: лестница, ведущая в Пещеру, огибает его, всё в пространстве ориентировано на него. Он — средоточие, фронтиспис, ключевой элемент, который невозможно игнорировать. И его не было бы там, если бы Брюс не захотел, но это… это так жестоко; и тогда Кларк понимает, что Брюс винит за случившееся только себя. Его самая страшная ошибка намеренно выставлена напоказ, чтобы никогда не забывать о ней; чтобы наказывать себя каждый раз, когда он проходит мимо. Боже, Кларку тошно даже думать об этом, но у него нет права говорить это Брюсу. И он репортёр. Он знает, кто носил этот костюм, чей смех написан на нём. Он читал об этом. Он знает, что случилось. — Я заметил, — признает Кларк. — Брюс, ты не должен мне ничего объяснять… — Тебе следует знать, — говорит Брюс. — Я не могу… Ты должен знать. Боже. Меньше всего Кларк хочет стать для Брюса ещё одним способом наказать себя; но он не может придумать, как выразиться так, чтобы Брюс понял, а потом становится слишком поздно. Брюс уже начал. — Я подвёл его, — тихо говорит Брюс. — Я мог убить человека, убившего его, прежде чем всё произошло. Но решил не делать этого. Я выбрал бездействие — я поставил свою честь, свой моральный кодекс выше потенциальной цены будущих решений этого человека. — Он делает паузу, отводит взгляд в сторону, а затем осторожно и неторопливо ставит стакан; и когда его рука снова ложится на бедро, то сжимается в кулак с побелевшими костяшками пальцев. — А потом… — Он снова делает нехарактерную паузу и сглатывает. — А потом ты… — Брюс, — перебивает Кларк, потому что внезапно видит, к чему всё идет; но Брюс качает головой и протягивает руку. Он всё ещё не смотрит на Кларка. — Позволь мне сказать, — говорит он. — Просто позволь мне. Я не хотел повторять эту ошибку снова. А цена бездействия с тобой была бы… — Он снова качает головой. — Неизмеримой. Он снова замолкает, будто изо всех сил борется с собой, беззвучно и тщательно сдерживаясь; но Кларк всё равно замечает, потому что теперь знает, куда смотреть. Он хочет сказать Брюсу, чтобы тот остановился, не беспокоился об этом, поднялся наверх и немного поспал, но вряд ли это поможет. Может быть, Брюсу просто наконец нужно выговориться. И если Брюсу нужно выговориться, то меньшее, что может сделать Кларк — это выслушать его. — Я не понимал, — медленно говорит Брюс, — что у действия тоже есть своя цена. Я думал, что усвоил урок, что знаю, как не наделать ошибок, но я… У него дрожит подбородок; он смотрит на стену, делает глубокий вдох и выдыхает. А затем говорит: — Я не понимал этого до тех пор, пока не стало слишком поздно. Ты тоже умер. Я… что бы я ни делал, всегда кто-то умирает. Кларк смотрит на свой стакан, рассеянно взбалтывая воду. Он облизывает губы, пытаясь придумать, что сказать, но затем ловит себя на том, что кусает их, потому что… Потому что он знает, что сказать. Он абсолютно точно знает, что сказать. Он ставит свой стакан рядом со стаканом Брюса и теперь понимает, зачем Брюс так сделал: он не хотел разбить его, а мог бы, если бы всё ещё держал его в руках, во время разговора. — Если бы ты был там, — медленно начинает он, — когда он умер, ты бы… ты бы что-нибудь сделал. Он рискует взглянуть: Брюс закрыл глаза, склонив голову, но это не значит, что он не слушает. — Да, — говорит Брюс. — Но тебя там не было, — осторожно говорит Кларк. — Ты сожалеешь о том, чего не сделал, но в тот момент, когда он умер, ты был бессилен, чтобы остановить это. И в случае со мной ты тоже не мог ничего изменить. Мы бы не победили, если бы ты не попытался убить меня. Нам нужен был криптонит, иначе ничего бы не сработало… — Диана могла бы справиться с копьём, — ровным голосом говорит Брюс. — Я бы мог справиться с копьем… — Ты бы тоже этого не пережил, — говорит Кларк, качая головой. — Меня… меня пронзили насквозь, Брюс, Диана не пережила бы этого, и ты тоже. Да и времени передать его кому-то всё равно не было. Кроме того, я же… я в порядке. — Так оно и есть. Теперь он любит темноту чуть меньше, чем раньше; иногда ему снится, как он смотрит вниз, видит дыру в груди и внезапно понимает, что значит – нуждаться в воздухе и не иметь возможности вздохнуть. Чувствовать боль. Но Диана или Брюс, скорее всего, были бы мертвы, по-настоящему мертвы. Кларк умер, но потом смог поправиться. С ним всё хорошо. Он абсолютно ни о чем не сожалеет, потому что этот бой не мог закончиться лучше. Он рад, что это случилось с ним. Но, если быть честным, дело не в этом. Кларк смотрит на стену — на витрину – теперь он чувствует, что может это сделать, и ему кажется будто насмехаются над ним. Он крепко зажмуривается и заставляет себя сказать: — Я был рядом, когда умер мой отец. Брюс молчит. Так долго, что Кларк даже немного приоткрывает глаза, чтобы убедиться, что он всё ещё там. — Я был… я был там. Я все видел. И я мог бы… ведь я Супермен. Нет ничего, что я не мог бы тогда сделать, — ему пришлось остановиться и сглотнуть, вдохнуть побольше воздуха, потому что он почувствовал, что задыхается. — Кларк, — говорит Брюс, но Кларк не хочет слушать. Он не хочет слушать, как Брюс пытается успокоить его. — И он не хотел, чтобы я вмешивался, но я не обязан был его слушать. У меня был выбор. Я испугался и не знал, что делать, я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел меня, и я был… я был эгоистом. Я был эгоистом и позволил ему умереть. Кларк качает головой и прижимает тыльную сторону ладони ко рту, всего на секунду, просто чтобы взять себя в руки. Он не имеет права плакать. Кларк ждёт, пока не убедится, что его голос не дрогнет, но он всё ещё напряженный и хриплый, когда он говорит Брюсу: — Что бы ты сделал или не сделал для меня, для Джейсона — ты бы поступил правильно, если бы мог. Ты хороший человек, Брюс. И ты не ошибся, думая обо мне обратное… — Кларк, — снова говорит Брюс, тихо и гораздо ближе, чем Кларк ожидал. Рука прижимается к щеке Кларка, теплая, твёрдая и сильная, и Кларк закрывает глаза, но не может удержаться, чтобы не обхватить пальцами запястье Брюса. Брюс шевелится. И на этот раз Кларк слушает: ноги Брюса задевают друг друга, колено Кларка; босые ноги шаркают по бетону; наклон его руки тоже меняется. Он садится рядом, совсем близко, тянет голову Кларка к себе, и в конце концов Кларк сдается. Он не может отказаться от приглашения, не может не уткнуться лицом в плечо Брюса.

***

Кларк не уверен, как долго это длится. В какой-то момент Брюс кладёт руку ему на затылок, но кроме этого они не шевелятся. Кларк не плачет, потому что не может. Он просто остаётся на месте, вдыхает запах Брюса, прислушивается к его сердцебиению. Они сидят рядом и поддерживают друг друга. Но рано или поздно его мозг снова начинает работать. Брюс был так добр, так терпелив с ним, особенно после того, как Кларк объяснил ему, что, возможно, этого не заслуживает. Но все это немного странно, и Брюс устал и всё ещё болен; он не должен заставлять его сидеть без сна на металлической лестнице в два часа ночи и утешать, тем более, что разговор шёл о плохих воспоминаниях Брюса в первую очередь. (По крайней мере, Брюс тоже узнал о его плохих воспоминаниях. Это только лишний раз доказывает, что Кларк всё тот же эгоист, каким был всегда.) Наконец Кларк делает глубокий вдох, а затем заставляет себя немного отодвинуться, моргает, открывает глаза, прочищает горло и говорит: — Прости. — Не надо, — тихо отвечает Брюс. А затем… Затем он приподнимает лицо Кларка, нежно проводит костяшками пальцев под подбородком и целует его. В этом нет ничего нового, ничего такого, чего бы Брюс ни делал уже десятки раз. Наверное, было бы лучше, если бы он не знал, как ощущается рот Брюса, не исследовал изгиб его нижней губы языком так много раз; к несчастью для него, он это уже делал , и всё это мучительно знакомо. Но Кларк всё равно застывает , потому что есть одна вещь, которая отличается: на этот раз никто не смотрит. На один удивительный миг Брюс остается на месте, и Кларк может запомнить каждую деталь — близость и тепло его тела; гармония их единения, лестница и тёмное небо где-то над головами; первозданная нерушимая тишина совершенно пустой пещеры окружает их, нет ни мамы, выходящей из кухни с тортом, ни вспышек камер, сверкающих через дверь ресторана, ни одного проклятого щелчка затвора. А потом, прежде чем Кларк успевает собраться с мыслями и прикоснуться к Брюсу, всё кончается. — Брюс, — говорит Кларк, он хочет попросить его… подождать, вернуться, но Брюс уже встаёт, отворачивается, чтобы поднять с пола стакан воды, а затем снова смотрит на Кларка с лёгкой улыбкой. — Тебе не за что извиняться, Кларк, — говорит он, — только не передо мной. — Спасибо, — машинально отвечает Кларк. Может быть, у него была галлюцинация или что-то в этом роде? Он не мог себе этого нафантазировать, он просто не стал бы, он не позволил бы себе зайти так далеко, потому что это ужасная идея, особенно когда он живёт в доме Брюса. Но Брюс смотрит на Кларка так, будто этот поцелуй ничего не значил. На его лице нет ничего, кроме вежливого дружелюбия, когда он проходит мимо Кларка и легонько стучит рукой по его плечу. — Ты выиграл этот раунд, — говорит он Кларку, — я вернусь в постель. Хотя не могу обещать, что буду спать. — Мы с Альфредом на пути к успеху, — выдавливает Кларк. Брюс ухмыляется, а затем направляется вверх по лестнице и дальше; Кларк прислушивается к звуку его шагов по полированному дереву, выдыхает и пытается решить, что, чёрт возьми, только что произошло.

***

Брюс никому не делает жизнь легче. Всё должно быть проще, думает Кларк. Он не представлял себе возможным, что Брюс когда-нибудь решит вот так запросто поцеловать его. Но, оказалось, поговорить об этом — вот что по-настоящему невозможно. Брюс начинает вести себя настолько странно и отстранённо, как никогда раньше. Кларк и не знал, что будет так трудно вернуть всё, как было. Брюс всегда был суров и молчалив, как Бэтмен, нахален и заносчив, как Брюс Уэйн; он включал очарование, выключал его, вёл себя то пошло, то безразлично. Но он никогда не вкладывал столько усилий, чтобы оставаться полностью бесстрастным. Он всё ещё нуждался в небольшой помощи Кларка в течение следующих нескольких дней, особенно по вечерам, когда боль становится невыносимой. Но даже когда они ужинают прямо напротив друг друга, даже когда Кларк обнимает его за спину, чтобы помочь лечь в постель, он каким-то образом умудряется быть далеко отсюда. Он не говорит ничего особенного, печально улыбается, когда просит Кларка протянуть руку, чтобы опереться, не огрызается и не теряет терпения. Он наименее требовательная, наиболее покладистая версия самого себя, но в ней вообще нет ничего настоящего, и Кларк понятия не имеет, как заставить его остановиться. Даже не так — Кларк не может понять, что вообще всё это означает. Даже забыв о поцелуе, независимо от того, что Брюс хотел им сказать, он всё равно его не понимает. Вспоминая, что он сам рассказал, как позволил Брюсу утешать себя, он чувствует себя надломленным, хрупким и немного больным. А ведь Брюс рассказал почти то же самое. Тем более Кларку; если бы ему пришлось высказать всё, что у него наболело прямо в лицо папе, то потом ему было бы ещё хуже, чем сейчас. А Кларку действительно плохо. Брюс должен это понимать, должен знать, что это нормально – открыться, показать, что он тоже не в порядке. Но нет. Он со всем справляется сам, контролирует ситуацию. С ним всё хорошо, и он настойчиво демонстрирует это. Так что, может быть, всё как всегда намного проще.

***

И Кларк, наверное, продолжал бы так думать, если бы Брюс не начал вести себя по-другому и вне дома. Конечно же, теперь это шоу будет продолжаться дольше, чем планировалось. Скобки вынимают только к концу второй недели (не парой заточенных плоскогубцев в руках Брюса, хотя в какой-то момент к этому всё и шло). И тогда наконец Брюс чувствует себя достаточно комфортно, чтобы начать появляться на публике и ещё где-то помимо своего офиса. (Как бы скобы ни раздражали его, считает Кларк, и как бы он ни старался вести себя так, будто с ним всё в порядке, он не мог рисковать тем, что кто-нибудь заметит их, или они разойдутся прямо на публике. При гриппе хирургических скобок не бывает.) Но как только они снова выходят на люди, у него опять кружится голова. Может, даже сильнее, чем обычно, грустно думает Кларк. Чёрт, он так сильно влюблён, что даже увидев раздражающую, упрямую, самонадеянную сторону Брюса, не стал считать его менее привлекательным. Сначала он думает, что в этом все дело. В действительности Брюс не изменился, просто после того разговора на лестнице, Кларк чувствует себя по-другому. Брюс сколько угодно может быть Уэйном , но он не может стереть это воспоминание, и даже когда он ведёт себя самым возмутительным образом, сердце Кларка болит за него. Но в остальном всё кажется нормальным. Или, по крайней мере, нормальным для свиданий с Брюсом. Они идут на премьеру фильма в огромный роскошный кинотеатр прямо в центре Метрополиса, в нём есть настоящая красная дорожка и всё такое, но, судя по всему, Брюс Уэйн самый известный человек там. Брюс проводит фильм, нашептывая в ухо Кларку ничего незначащие остроумные шуточки, пока тот не может прекратить смеяться, а потом… Потом Брюс целует его на улице. Он не смотрит ему в глаза, и это не то короткое теплое прикосновение, на которое надеялся бы Кларк, если бы ждал чего-то. Он просто протягивает руку, словно хочет поправить его рубашку или стряхнуть ворсинку с пиджака, и Кларк замирает. А потом Брюс на самом деле расстегивает пуговицу над горлом Кларка, просовывает руку за воротник; Кларк вздрагивает, пораженный, хотя рука Брюса всё ещё движется, и Брюс ловит его полуоткрытый рот и… Ну, Брюс никогда не имел привычки упускать возможности. Это пустяк по сравнению с худшим развратом Брюса Уэйна из самых громких заголовков газет, о котором Кларк старался не думать, когда они начали встречаться. Но по сравнению с тем, что Брюс уже делал с Кларком, по сравнению с той дистанцией, которую он сохранял до сих пор, рука, которая скользит по спине Кларка – самая настоящая порнография. (По крайней мере, член Кларка, похоже, думает именно так.) — Б-Брюс, — лепечет Кларк, затаив дыхание. Но Брюс уже отворачивается, с ухмылкой вкладывает в руку камердинера купюру и шагает к машине. — Не мешкай, Кларк, нам пора, — говорит он, бросая небрежную улыбку через плечо, и никакая сила в мира не способна остановить Кларка от того, чтобы беспомощно следовать за ним.

***

Он тянет Кларка за собой и после ужина, (Кларк в основном просто пытается держаться на ногах), а потом отстраняется и легко говорит: — Увидимся завтра. — Что? — Кларк удивляется, всё ещё пошатываясь. Брюс улыбается и наклоняется к нему, и это так похоже на ту самую первую ночь, когда они поцеловались; поразительное несоответствие между низким горячим тоном голоса Брюса и реальными словами, которые он говорит: — Я официально выздоровел от гриппа, Кларк. Машина отвезет тебя обратно в квартиру. — А затем он просто уходит. Это тихое выселение из дома у озера делает всё ещё более запутанным. Не то чтобы Брюс был не прав — он действительно больше не был болен, и это его дом; Кларк не может продолжать жить в нём бесконечно. Но Кларк всё равно проводит там половину времени, вечерами, которые Брюс считает подходящими. И поэтому ему приходится ждать, когда Брюс пригласит его, из-за чего он никогда не знает, где проведет ночь, он даже не знает, на что надеяться. Брюс любезен и предельно вежлив всякий раз, когда они остаются наедине, и это заставляет Кларка чувствовать себя незваным гостем, будто прошедшие две недели Брюс терпел его только из-за Альфреда. И это превращается в медленную пытку, когда Брюс обнимает его снаружи, а затем вежливо улыбается и уходит, как только они попадают внутрь. По сравнению с этим, собственная темная пустая квартира Кларка — просто спасение. (Из чего следует, что Кларку должны бы нравиться ночи, которые он там проводит, но это совсем не так.) У него столько Брюса, сколько уже давно не было — или даже больше, если учесть, как Брюс продолжает целовать его, прикасаться к нему, поднимая руки всё выше и выше по бедрам Кларка, когда они находятся рядом друг с другом в кинотеатрах или на выставках. Но ему всё равно кажется, что Брюс каким-то образом ускользает от него, и вот почему… Вот почему Кларк позволяет ему всё . Это превращается в какую-то странную дурацкую игру – «кто первый струсит». Звучит нелепо, но Кларк не знает, с чем ещё сравнить. Брюс был тем, кто устанавливал границы, когда они были наедине, но по какой-то причине он, кажется, хочет, чтобы Кларк был тем, кто делает это публично. Он давит и напирает, и каждый раз его взгляд устремлен на Кларка: наблюдает, оценивает, проверяет реакцию. Ждёт, когда его пошлют подальше. Он пытается найти черту, которую Кларк не позволит ему пересечь. Это дело времени, когда он догадается, что её попросту нет.

***

(В один из дней Кларк был практически уверен, что у них все наладилось. Брюс на секунду останавливается, чтобы прижать его к машине, и Кларк вроде как хочет извиниться перед водителем, но приходится подождать, пока Брюс не освободит его губы. А потом, без единого раската грома, внезапно начинается дождь. Тяжелые крупные капли падают на их лица, и даже Брюс не может целоваться под ними. Кларк отплевывается и осторожно отстраняется, боясь помять автомобиль, затем поднимает руку, чтобы прикрыть глаза, щурится на ливень и не может удержаться от смеха. Мама как-то раз пригрозила окатить из шланга его и Лану, после того как в очередной раз застукала их на сеновале; и небо над Метрополисом, конечно, в последнее время стало внимательнее следить за ним и Брюсом… Он смотрит на Брюса, всё ещё ухмыляясь. Но на этот раз — впервые за много дней — Брюс не улыбается. Он просто смотрит на Кларка; его губы покраснели, ресницы слиплись, и он выглядит мокрым, немного замерзшим и…, и, возможно, каким-то потерянным. Кларк чувствует, как его собственная улыбка тоже исчезает. — Брюс, — шепчет он, но даже этого слишком много; Брюс делает глубокий вдох, сглатывает, а потом улыбка возвращается. Не настолько наигранная, как обычно, думает Кларк, но слишком лукавая, чересчур самоуверенная. — Не думаю, что ты позволишь мне снять с тебя мокрую одежду, — говорит он, придвигаясь ближе; и Кларк чувствует, как в груди словно что-то трескается, и становится неловко, грустно и пусто, потому что он уверен — на самом деле Брюс не хочет этого. Он просто не может, не с таким выражением лица, как две секунды назад. Но говорить об этом не входит в сценарий. Да и Брюс не оценит пустую болтовню. — Я подумаю, — отвечает Кларк, позволяет Брюсу открыть перед ним дверь и садится).

***

Во всем виновата симфония. Ну ладно, не симфония, а Брюс. Каждая мелочь, которую он делает, начиная с того, что помогает Кларку сесть в машину, прижимаясь гораздо теснее , чем нужно, и заканчивая тем, что ведёт Кларка к их местам, положив руку намного, намного ниже на спину Кларка, чем когда-либо прежде. Но симфония не помогает. Это какое-то особое мероприятие, годовщина основания общего оркестра Метрополиса и Готэма; пространство, которое они используют для выступления, огромно, места роскошные и мягкие, и в самом начале им объявляют, что антракта не будет. И когда рука Брюса находит колено Кларка, примерно через пять секунд после того, как гаснет свет, ему не спастись. Благодаря усилиям достойным Супермена, Кларку удаётся сосредоточиться на первой части, ну или почти удаётся. Давления ладони Брюса достаточно, чтобы тяжелое горячее чувство поселилось в нём вместе с неумолимым осознанием того, что между их кожей есть только ткань брюк Кларка, но всё ещё не так плохо. Он ещё может держать глаза открытыми и слышит музыку, только, возможно, сглатывает слишком часто А потом Брюс ёрзает в кресле, немного сдвигается, и когда его рука возвращается на место, она уже на дюйм выше. Вот тогда-то Кларк и начинает сходить с ума. Что-то происходит, какой-то особенно интересный музыкальный фрагмент, и Брюс наклоняется вперёд; его рука перемещается, пальцы скользят по внутренней стороне бедра Кларка, и, господи, как может такое незначительное движение, ощущаться так хорошо? Нарастает впечатляюще громоподобное крещендо, и стоит ему закончиться как, Брюс снова откидывается назад, удовлетворенный — мудак, смутно думает Кларк, потому что каким-то образом его рука скользит ещё выше, и теперь «удовлетворенный» — это точно последнее слово, которое относится к Кларку. Затем Брюс снова двигается; на этот раз Кларк не может остановить громкий вздох, который вырывается из него, и боковым зрением видит, как Брюс поворачивает голову. Дерьмо, думает Кларк, вот дерьмо. А затем Брюс наклоняется и произносит этим глубоким, почти Бэтменским, шепотом: — Ах, наслаждаешься представлением, как я погляжу. — Брюс, — беспомощно шепчет Кларк, не смея пошевелиться, только глядя прямо перед собой. И он клянётся, что чувствует, как губы Брюса касаются его челюсти — всего на секунду, едва касаясь кожи Кларка, когда он говорит: — Остался всего лишь час. Ты ведь можешь продержаться так долго, правда? — А потом ещё ниже: — держу пари, сможешь. После этого Кларк больше ничего не помнит о музыке. Всё происходит прямо перед ним: раскачиваются смычки, стучат барабаны, гремят медные трубы, и представление, вероятно, отличное, но Кларк ничего этого не видит. Он, сам того не желая, закрывает глаза по крайней мере три раза, но даже когда они открыты, он словно слеп. В мире нет ничего, кроме Брюса, Брюса и его дурацкой руки. И это так … Он ведь даже не трогает его всерьёз, ничего, что было бы незаконно на публике. Его ладонь доходит до самого верха ноги Кларка к концу симфонии, большой палец нежно поглаживает два квадратных дюйма на внутренней стороне бедра Кларка. В этом нет ничего неприличного, кроме того, как Кларк дрожит под ним. Когда свет снова зажигается, Кларк встаёт, как только дрожащие ноги начинают его слушаться. Он благодарен , что на нём надет пиджак, который действительно ему подходит, а не один из его старых, слишком коротких вариантов, и что на этот раз он забыл про галстук. Ему не нужно дышать, но почему-то ему всё равно не хватает воздуха. Он хватается за руку Брюса; плохая идея продолжать трогать его сейчас, но иначе он, честное слово, не сможет найти выход из здания. В вестибюле много знакомых Брюса; Кларку удается улыбаться в нужный момент, держать рот на замке и выглядеть слегка заинтересованным, пока они не отойдут, но он не уверен насколько хорошо. Он не уверен ни в чем, кроме того, что его рука сжимает запястье Брюса, и этого явно недостаточно. Им приходится ждать, пока к ним подъедет машина. Брюс отводит его в сторону от входа и целует так, как уже привык: резко и горячо, глубоко погружаясь, несправедливо легко растворяясь. Но колено согнутое между коленями Кларка — это что-то новенькое. Кларк вздрагивает от давления, каким бы мягким оно ни было; Брюс резко и грубо вскрикивает, дергаясь назад. — Кларк! — Извини, — говорит Кларк, а затем морщится, не сумев совладать с дыханием; его лицо, наверное, раскраснелось, и он не уверен, вибрирует он от сверхскорости или просто дрожит. — Прости, я не хотел … я не … Брюс пристально смотрит на него. На секунду на его лбу появляется крошечная морщинка. А потом он наклоняет голову, взгляд скользит по груди Кларка, ниже, а потом снова наверх, и… и его взгляд становится тяжелым, о, и он наклоняется слишком близко и тихо говорит: — Останься на ночь, Кларк. Кларк чувствует, как его глаза расширяются, и сглатывает. — Ты… уверен? — Уверен, — шепчет Брюс, просовывает руку под пиджак Кларка, проводит ею по пояснице, а потом ещё ниже. — А почему бы и нет? Ох, есть что-то опасное в этой острой улыбке, что-то, чего Кларк должен остерегаться. И есть так много причин для отказа, Кларк мог бы составить целый список: Брюс поцеловал его и с тех пор не разговаривал с ним об этом, во всяком случае, он не посчитал это важным; Брюс доверился ему, а затем оттолкнул, и Кларк до сих пор не знает почему. Кларк влюблен в Брюса, а Брюс… Брюс, может быть, думает, что Кларк симпатичный, может, считает его другом. (Может быть считал раньше, а теперь уже нет, не после случая на лестнице, который мог только ухудшить ситуацию). Но… Но это ведь Брюс. Это Брюс, и ещё до того, как Кларк открывает рот, он знает, что не скажет «нет».