Две души на одном пути

      Его отчаянно терзает совесть.       Её клыки вгрызаются в душу, её мечи ранят мысли отравой предательства. Селим страдает — об отце, о Баязиде, о самом себе, мечется в разуме, словно пойманное в сети животное. Ночь, день — ничто не приносит ему покоя, и теперь он терзает сам себя, вглядываясь опухшими без сна глазами в беспросветную ночь. Всё это время казалось правильным поступать вот так: молчать, вести игру, о которой не догадался никто, чтобы защитить тех, кто дороже всего на свете. Слова Баязида внесли раздор, сумятицу в душу, и без того отравленную тенью сомнений. Что, если он ошибался, и цена, уплаченная за ещё не свершившееся, слишком высока? Что, если Повелитель узнает и казнит их всех — что тогда останется вместо утраченного? Годы, потерянные впустую, песок пустыни там, где могли бы цвести розы. К чему иссохший родник, не способный напоить других — где сила его, где искра, что может исцелить даже бесплодную землю, создать целый оазис? Селим устал — скрывать истину, терпеть боль и маяться в ночи, не зная покоя. Он отрёкся добровольно, но ложь, что была во благо, вдруг отравила его не злобой, а любовью в глазах Баязида. Она царила там — за гневом, тоской, слезами, её крылья мимолётно коснулись сердца, и вот оно забилось, живое, требовательное, изголодавшееся. Их чувства различны, но природа их одна — так справедливо ли заставлять Баязида страдать и дальше? Справедливо ли лишать правды, возможности самому решить — оттолкнуть или принять сумасбродство старшего по крови? Селим понимает — в их мире, здесь, между небом и землёй, Баязид не ответит на его чувства, но вдруг сможет понять? Что, если он снова обнимет, если назовёт братом? То будет мука, но мука счастливая — быть рядом, подставлять плечо там, где нуждаются в нём, и получать в ответ не злой упрёк, а улыбку. Не будет запертых дверей, и время превратится из палача в освободителя: Селим так долго ждал возможности открыться, скрывал так тщательно, что почти позабыл, каково это.       Распахнуть душу тому, кто всегда был в ней.       Снова текут слёзы — и уже облегчение разжимает когти раздумий, дарит ласковое успокоение. В погасшем камине пепел письма — о, какими словами называла его Михримах, как дрожало перо в её тонких руках. Она похожа на их Валиде: та же гордость, разумность, огонь чувств — и всё это отразилось в написанном, чернилах, от которых больше нет и следа. Больше, чем Баязида, теперь ждёт она его — письмо, посланное спасённым Атмаджой, а больше того сам он, не оставили в сердце сестры сомнений. Её укор — почему молчал и нёс бремя так долго — всего один, заставил сердце Селима стучать звонче колоколов. Она обещала ему не посещать дворца — на словах передал Атмаджа о Повелителе, и не упрекнула Селим ни в чём. Написала только «Я понимаю» и свидетелем её слабости стало пятно расплывшейся черноты, здесь, в ладонях Селима, поглощенное огнём.       В котором сгорела прежняя их вражда. — Селим.       Он вздрагивает, вскакивает в постели, незаметным движением утирая щёки. Баязид стоит над ним, и во тьме не различить его взора — только голос, хриплый, обеспокоенный, заставляет что-то внутри сжаться. — У Мехмеда жар.       Вспыхивает пламя, зажженное дрожащей рукой — сжатые губы брата опасно бледны, а во взгляде застыла мука. Селим поднимается с постели, торопливо набрасывает на плечи кафтан — сердце говорит, что нельзя терять ни минуты. Баязид молча наблюдает за ним, и отступает в тень, когда Селим распахивает двери — стражники почтительно кланяются ему, и ни в ком из них нет и капли сна. — Найдите и позовите Кераса-агу. Быстро. — Как прикажете, шехзаде.       Один из слуг растворяется невидимой тенью, а Селим уже спешит к Баязиду. В потайном коридоре царит прохлада — каменные стены надежно хранят её, и только по мере приближения к покоям ощущается тёплое дуновение. — Отец!       Их встречает Орхан — почтительно кланяется, и вдруг бросается к Селиму, торопливо обнимая его. От силы детских ладоней сжимается сердце и Селим осторожно обнимает племянника в ответ — он держал Орхана на руках ещё ребёнком, и то, что тот не затаил зла, радостью бередит душу. — Я так рад, что вы пришли.       Селим гладит тёмные волосы, целует вихрастую макушку — Орхан самый взрослый, но даже он ещё пахнет невинностью и детством. Баязид наблюдает за ними со стороны, и взгляд его, до этого страдающий, смягчается, наполняясь теплом. — Я тоже рад тебе, Орхан. — Селим старается говорить тише. — Где твои братья? — Они спят в соседней комнате с Гюль-агой. — Баязид подходит ближе. — Ни к чему их будить. — Дядя Селим. — Орхан отстраняется, заглядывает в его глаза, всё ещё держась за полы одеяния, будто не может отпустить. — Вы ведь поможете Мехмеду? — Конечно. — Селим старается улыбкой ободрить его. — Где он?       Осман берёт его за руку и подводит к постели — среди простыней, раскинув руки, лежит Мехмед. Несчастливое имя — невольно думает Селим, склоняясь над ним: щёки горят жаром, губы ищут воздуха и на высоком лобике заметны капли испарины. Селим осматривает его всего: ладони и ступни малыша теплы и это даёт ему надежду. — Оставайся с ним, пока я найду лекаря. — Он поднимается на ноги, оборачиваясь к брату. — Открой окно, возьми любую ткань, намочи и положи ему на лоб. Это поможет облегчить жар.       Баязид кивает, но Орхан оказывается расторопнее — смачивает льняное полотенце водой из кувшина и осторожно устраивает его на голове брата. Прежде, чем уйти, Селим задерживает на них взгляд, невольно вспоминая себя и Баязида. Хочется думать, что между этими шехзаде никогда не возникнет вражда. — Керас-ага.       Слуга уже здесь, в его покоях — оборачивается на голос и кланяется, ожидая приказа. — Шехзаде. — Срочно найди лекаря, который не станет болтать. У Мехмеда жар. — О, Аллах. — Чёрные брови хмурятся. — Если позволите, я знаю одного. Он молод, но хорошо врачует и умеет держать язык за зубами. — Найди его. — Селим кивает. — Ему скажешь, что это мой сын. Я заберу шехзаде в покои на эту ночь. — Как прикажете. — Керас в поклоне отходит назад. — С вашего позволения. — Поторопись. — Селим машет ладонью, отворачиваясь к ходу. — Приведи его как можно быстрее.       Ответа не следует — Селим уже шагает в коридор, печатая шаг, и стены поглощают звук, не создавая даже эха. Баязид и Орхан при его появлении оборачиваются одновременно, показывается заспанный Гюль-ага — его Селим отпускает движением руки, направляясь к Мехмеду. — Перенесём его в мои покои. Там больше воздуха и лекарь сможет без помех осмотреть его.       Баязид колеблется — Селим видит по его глазам, но соглашается, поднимая сына на руки. Тот дремлет, продолжая дрожать — Орхан помогает укутать его в простынь и одеяло, провожая их обеспокоенным взглядом. В покоях они осторожно укладывают Мехмеда на постель, тепло укрывая сверху; Селим наливает чистой воды и подносит ко рту ребёнка, слегка приподнимая его голову. — Попей немного, Мехмед.       В полусне тот делает глоток или два — лучше, чем ничего, и Селим отставляет воду, усаживаясь рядом. Баязид стоит позади и его беспокойство можно трогать руками — так сгущается воздух вокруг. — Тебя не должны увидеть, Баязид. — Селим переворачивает полотенце, укладывая его прохладной стороной. — Я позабочусь о нём. Иди.       Баязид не двигается — смотрит на них так долго, что Селим в какой-то момент думает, что уговорить его не удастся. Но он лишь подходит ближе, целует сына во взмокший висок, шепча: — Всё будет хорошо, Мехмед. Папа не оставит тебя.       Его ладонь гладит голову Мехмеда и случайно соприкасается с пальцами Селима — будто искра пробегает, и оба застывают, смотря друг другу в глаза. Во взгляде Баязида горит тьма, беспокойство, боль, и Селим вдруг порывисто накрывает его руку своей, произнося: — Всё будет хорошо, Баязид. Всё будет хорошо.       Так он успокаивал его в детстве — давно, когда они сами ещё были детьми. Баязид вздрагивает, но не пытается отстраниться: Селиму чудится, будто его пальцы осторожно касаются запястья, когда за дверьми покоев раздаётся шум. Хрупкое мгновение утрачено, и брат исчезает прежде, чем он успевает остановить его. — Шехзаде. — Керас-ага торопливо заходит в покои, кланяясь на ходу. — За лекарем послан верный стражник, его уже везут сюда. Я принёс снадобье, которое мы недавно давали шехзаде Мураду, когда у него болел зуб. — Молодец, Керас. — Селим принимает стакан, стараясь не оглядываться на коридор. — Оно безопасно? — Шехзаде принимал его ещё маленьким. Это отвар из трав, иншаллах, он быстро поможет. — Иншаллах. — Селим оборачивается к Мехмеду, снова уговаривая его попить. — Проследи, чтобы никто не увидел лекаря, и его сразу привели ко мне. — Как прикажете, шехзаде.       Снадобье приходится давать буквально по каплям — Мехмед глотает его с неудовольствием, и коротко кашляет в конце. Его глаза всё ещё закрыты, но тело перестаёт бить дрожь — Селим молится Аллаху, надеясь, что недуг окажется неопасным.       Негоже ребёнку расплачиваться за их грехи.

***

      Глубокая ночь ласкает землю перед рассветом, когда лекарь, наконец, унимает сомнения. Мехмеда терзают меняющиеся зубы, и Селим рад узнать, что опасаться им нечего. От приготовленного снадобья тот затихает через полчаса, а через час уже спит, переставая пылать, как солнце в жаркий день. Селим отпускает лекаря через два — когда сон становится спокойным, глубоким, наказывая быть готовым явиться при надобности. Сам он засыпает ещё через полчаса, и приходит в себя под утро, когда за окном розовой пылью брезжит рассвет, а рука под ладонью снова становится несколько горячей. — Тише, Мехмед.       В этот раз шехзаде просыпается — удивлённо смотрит на него, но не пугается, крепко держась за Селима. —… Дядя Селим? А где папа? — Он придёт чуть позже, когда ты поспишь. — Селим достаёт отвар, прикладывая его к маленьким губам. — Выпей это, Мехмед, и тебе станет лучше. Ничего не бойся.       Мехмед покорно пьёт — делает несколько хороших глотков и тихо кашляет, сжимая его ладонь своей. Селим снова ложится рядом, чуть ближе, замечая, что тот не сводит с него глаз. Не хочется думать, как он чувствует себя сейчас — когда рядом нет матери, отца и болезнь терзает тело. Мехмеду нужно уснуть: это вылечит его быстрее всего, и Селим не раздумывает долго, когда память воскрешает давно упокоенный в сердце мотив: — Ой у гаю, при Дунаю, соловей щебече. Він свою всю пташину, до гніздечка кличе. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох. Соловей щебече.       Это колыбельная их Валиде — сколько раз она пела её, и голос лился, будто чистый родник, убаюкивая нежной прохладой. С самого детства Селим помнил её наизусть, и пусть он не знает языка так хорошо, слова, впитанные с молоком матери, оживают сами собой. Мехмед сонно моргает — раз, второй, и вот его веки опускаются, медленно отдавая разум сну. — Ой у гаю, при Дунаю, там музика грає. Бас гуде, скрипка плаче, милий мій гуляє. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох, там музика грає.       Первый луч солнца заглядывает в комнату, нежным золотом ложась на волосы Мехмеда. Он так похож на своего отца — те же тёмные, непослушные вихры, на ощупь мягкие, будто шёлк, глаза, вобравшие в себя цвета самой природы. Острое чувство сжимает грудь и Селим позволяет себе вольность — осторожно убирает взмокшие пряди и целует покрытый испариной лоб, молясь, чтобы этот ребёнок никогда не познал горя.       Только любовь.

***

      Утро набирает цвет, когда Селим просыпается снова. Его будит ощущение — чьё-то присутствие рядом, и он сонно оглядывается по сторонам, невольно закрывая собой Мехмеда. Недалеко от них сидит Баязид — уже одетый, и Селим вспоминает, что лёг спать, так и не сняв кафтана. — Доброе утро.       Мехмед спит на его руке, и, чтобы не потревожить его, Селим осторожно перекладывает голову шехзаде на подушку. Лоб больше не горячий, личико выражает такую безмятежность, что на миг становится жаль покидать его. Но дела не будут ждать — Селим одергивает скомканные полы одеяния, расправляя плечи, и оборачивается к брату. — Как давно ты здесь? — Ты пел ему колыбельную нашей Валиде. — Вместо ответа Баязид говорит о другом. — Красиво.       Селим молчит: недосказанность, неловкость, оставшаяся после неприятной беседы теперь наваливается на него ненужной тяжестью. Но Баязид будто вовсе не замечает её, и в его взгляде, направленном на Селима, чудится задумчивая мягкость. Он весь другой — и дело не в солнце, ореолом освещающем его со спины, сам Баязид будто стал иным: исчезли напряжение, настороженность, с которой он смотрел на Селима до этого. — Я пел её и тебе… когда-то.       Воспоминание, как брошенная нить — подхватит ли, удержит, или отбросит, вернув обратно? — Когда я не мог уснуть. — Как украшает его улыбка, смягчает суровые черты, таит тихую радость в уголках чувственных губ. — Я каждый раз хотел дослушать до конца, но твой голос будто сам становился сладким сном.       От слов брата тепло вспыхивает в груди, расслабляет скованные плечи, зовёт улыбнуться в ответ. Селим позволяет себе: совсем немного, краешком губ, и в глазах Баязида словно вспыхивает свет — если бы только можно было купаться в нём вечно. — Я… — Для него это шаг — в пропасть, а может в рай. — Я бы хотел говорить с тобой так впредь. Знаю, что причинил боль и обманул твоё доверие не раз, но я не враг тебе, Баязид. И никогда не был. — Он переводит дыхание, решаясь — ведь нельзя молчать всю жизнь. — Ты спрашивал о моих истинных чувствах тогда. Я всегда…       Их прерывает стук в дверь — Селим вздрагивает, а Баязид не ведёт и бровью, не отрывая от него взгляда. Но слова уже оседают в лёгких, и когда в покои входит Керас-ага, Селиму приходится откашляться, чтобы спросить: — Что случилось? — Простите, шехзаде, срочные новости из столицы. — Керас кланяется, протягивая ему письмо. — Повелитель мёртв.       Удар — это что-то откалывается в душе, рушится, вмиг заполняясь болью. Селим принимает письмо, на котором стоит печать главного визиря — и пальцы дрожат, отказываясь разворачивать бумагу. Взгляд Баязида жжёт, колет под самым сердцем, прыгают строки, но он читает, с трудом, преодолевая себя.       Его призывают немедленно отправляться в столицу.