Две души на одном пути

      Весь день они не видят друг друга.       Селим занят сборами: сбивается с ног Керас, мчится из столицы Атмаджа, вперёд себя пославший письмо. Только ему Селим может доверить брата и потому не спешит отправлять Баязида в Стамбул — всё случилось даже раньше, чем он предполагал, и теперь требуется время, чтобы тщательно подготовиться. Удивительно быстро приходит в себя Мехмед — жара больше нет, но шехзаде ещё мучает слабость, и Селим волнуется о том, как он перенесёт дорогу. Племянникам предстоит меньший путь — безопаснее пока не показывать шехзаде во дворце, и потому в своём их уже ждёт Михримах. В любой миг что-то может пойти не так, но сильнее всех рискует Баязид: пусть ему окажут поддержку янычары, сестра и часть совета, остаются Паши, не желающие видеть его на троне. Селим старается предусмотреть всё, и к вечеру изнемогает от усталости — нет спасения от беспокойства, и только хуже становится от мыслей о том, что умер их отец.       Повелитель, которого они некогда так любили.       Он видит его отражение в себе, в брате, потому что отец всегда будет жить в своих детях. Казалось, что с этой утратой он уже смирился, но сердце, обливающееся кровью, считает иначе. Оно не шепчет «убийца», но Селим знает и без него — этот грех его душа понесёт одна, и неизвестно, простит ли Аллах своего раба в назначенный час. Порой, в редкие минуты, ему хотелось бы забыть — раствориться в небытие, снять тяжесть, пригибающую к земле. Он так и не сказал Баязиду — и вряд ли уже скажет вновь, не теперь, когда тот поднялся выше звёзд. У них могло быть время — здесь, в Кютахье, пока они оба ещё были равны, и, быть может, Баязид смог бы взглянуть на него по-другому, но эта нега утрачена безвозвратно.       Даже если брат промолчит, Селим знает сам — он и его чувства остались далеко позади.       Он поднимает голову, устремляя взор в синее небо. Загораются звёзды, пленяя небосвод — последние лучи теряют свой свет, обращаясь нежно-сиреневыми грёзами. Селим стоит на балконе, глубоко вдыхая грудью свежий воздух: сна нет и не будет, пока не окончится эта ночь.       Пока не сядет на трон Баязид. — Селим.       Брат входит тихо — складывает руки за спиной, кивает, спрашивая разрешение нарушить его уединение. Селим не ждал его, но рад: до прощания остаётся не так долго, и никто не знает, свидятся ли они вновь.       В этой жизни или любой другой. — Не могу уснуть. — Баязид становится рядом, опирается на мрамор балкона. — Не сегодня. — Знаю. — Селим оборачивается. — Через три дня ты станешь Повелителем. Власть уже твоя, нужно только закрепить её перед народом. — Он замолкает на мгновение, думая об ином. — Что ты чувствуешь теперь? Каково это — стать властелином мира?       Брат смотрит вдаль — туда, где за цветущим садом дикие деревья укрывают богатыми кронами плодородную землю. Селим часто думал об этом: лучше ли жить в месте, где всегда будет защита и уход, или же там, где никто не ограничит воли? О чём ещё мечтать, если ты родился в семье Султана, если ты шехзаде, и весь мир сосредоточен в твоих руках? Но Селим знает, на что променял бы титул, шелка и яства, знает и потому хочет услышать, что скажет Баязид. — Не знаю, Селим. — Взгляд брата возвращается к нему. — Пока не знаю. Но об этом ли ты хотел спросить?       Да и нет — так много вопросов пленит его, но все они могут исчерпаться одним. — Ты не волнуешься о своей судьбе?       Баязид наблюдает за ним, склонившись близко: Селим чувствует аромат свежего тела, пряного солнца, дерзкой свободы. Вдохнуть бы поглубже, прижаться груди — вот его судьба и другой знать не хочется. — Ты и правда сможешь мне ответить? — Он старается, но горькой усмешки не удержать. — Я прошу об одном — о том же, о чем просил ты. Пощади моих детей, Баязид. Они ни в чём не виноваты.       Поднимается лёгкий ветерок — относит его слова, играет, бросая их от брата к брату. Взгляд Баязида непоколебим — глубок, но отчего-то так мягок, что Селим будто проваливается в эту темноту, ища в ней спасения. — Ты думаешь, что я могу тебя убить?       Он молчит — что ещё думать после всего случившегося? Они только встали на путь мира, повернулись друг к другу лицом, но достаточно ли этого, чтобы простить? В глазах Баязида отражаются звёзды, далёкое тепло надежды, и Селим хочет поверить в него так отчаянно, что сердце разрывается в клочья.       Он отдал бы всё, лишь бы вернуть любовь брата опять. — Я…       Его останавливает ладонь — нежное, невесомое прикосновение как когда-то в детстве. Она ложится на скулу, скользит по щеке, и Селим не выдерживает — льнёт к ней, трепеща в сладкой муке. Он не хочет думать о том, как выглядит сейчас — потому что Баязид склоняется ближе, душой заглядывает в душу, и вдруг выдыхает в губы долгожданное, жаркое, тоскливо-томительное: — Селим…       Он умирает — в тот миг, когда сливаются черты, и нежность становится продолжением слов. Губы скользят по губам неторопливо, изучают, и в этих мгновениях безропотно пропадает сама вечность. Это сильнее Селима — сильнее разума, удивления, вопроса, и то, что было заключено под сотни замков, непреодолимой мощью завладевает его существом. Никто не стоит между ними — даже сами они, и как мучительно наконец прикоснуться, жарким дыханием выдавая собственную муку. Рухни мир, поменяйся небо с землёй: ничто не заставит оторваться, отстраниться, покинуть; это их губы сотворяют мир, их руки наполняют жизнью прежде казавшееся мёртвым — как прозаична связь тел и как совершенна тогда, когда связаны между собою души. За их мягкостью скрыт напор, за поспешностью — желание растянуть близость, и когда сердцем овладевает жадность, страсть, Селим не сопротивляется жару, с которым Баязид прижимает его к стене своим телом. Каждый голод однажды должен быть утолён, каждая душа залечена, и счастье тех, кто однажды осознаёт это. Рвётся кафтан, пуская холод к горячему сердцу, и Селим стонет, будто в бреду шепча: —  Баязид…       Глазами брата смотрит тьма — в ней сокрыты тайны, чёрные, алчные, жадные. Она хочет растерзать Селима, напиться им, и она же загорается адским огнём, когда сквозь распахнутые двери балкона доносится короткое: — Шехзаде?       Селим дёргается — спадает морока, и он видит себя — прижатого к камню с распахнутыми настежь душой и телом. Это не стыд — просто отрезвление, и он двигается, пытаясь освободиться, а Баязид застывает, сжимая его запястья своими ладонями до боли. Селим вскидывается, смотря в его глаза, и застывает, видя там борьбу.       Тяжёлую, ненасытную, где тьма не отпускает то, чего ждала столь долго, просто так. — Баязид, прошу, мы…       Он захлебывается своими словами: Баязид набрасывается, будто зверь, и боль от его боли невероятная — Селим дрожит, хватая ртом воздух, чувствуя, как по щекам текут непрошенные слёзы. Баязид прокусывает шею, и этот звук, утробный, низкий, когда он слизывает его кровь, рождает в Селиме страх, перемешанный с дрожью.       От него он готов сбросить одеяния, сомнения, и возлечь с братом прямо здесь. — Шехзаде?       Голос Кераса совсем близко — рвётся душа, когда Селим с трудом отталкивает Баязида, судорожно одергивая кафтан. Брат дышит через раз, смотрит зверем, и если сюда войдёт кто-то другой — ничто не спасёт их от потом. — Я здесь, Керас.       Селим отворачивается, шагает в комнату — до костей прожигает направленный в спину взгляд, но остаться означает сойти с ума. Сердце бьётся пойманной птицей и кровоточит скрытый кафтаном укус: бурлит в сосудах кровь, неся огня в распустившийся в животе пожар. — Шехзаде.       Селим кивает — в полутьме свечей он оказывается в тени, милосердно скрывающей пламя потревоженной души. — Только что прибыл Атмаджа. Вы желаете видеть его? — Позже, Керас. — Принимать посетителей Селим сейчас неспособен. — Обеспечь его всем необходимым, а утром приведи ко мне. — Как прикажете, шехзаде. — Слуга почтительно кланяется. — У вас будут ещё распоряжения? — Нет. Ты можешь идти.       Закрываются двери и наступает тишина — только гул загнанного сердца звучит в ушах. Дрожат руки, когда он заставляет себя обернуться, сделать шаг: как посмотреть в чужую душу и как объяснить своей то, что случилось? Селим вздыхает глубоко, собирая всё своё мужество, и ступает на мрамор, ища знакомый облик в пламени факелов.       На балконе больше никого нет.

***

      Это не сон — наваждение, в котором он с трудом забывается на несколько часов. Селим горит, сгорает, но просыпаясь, вспоминает, что разум не обманул его — ноет свидетельство чужого желания, лежит на коже клеймом, не позволяя забыть. Он помнит и больше не спит — ночь только переходит в зарю, когда он слышит ржание лошадей и выходит на балкон, провожая глазами удаляющуюся карету. Ещё две таких же отправлены наперед — чтобы уберечь, предостеречь от любой опасности, и если будет на то воля Аллаха, Баязид непременно доедет в Стамбул живым. Во дворце его ждёт Михримах, а Селим остаётся здесь — разбитый, разорванный в клочья, полный отчаянных надежд, не понимающий того, что случилось. Теперь его удел — ждать приказ, приговор, восход солнца — пока его брат будет восходить на престол.       Пока Баязид не решит — помиловать его или казнить.