Две души на одном пути

      Первый день невыносим, второй — хуже него во сто крат. Селим смотрит, как Али-ага уносит последние вещи, оставшиеся от Баязида — всё, что ещё хранит его искру, скоро снова станет ничьим. Комнаты, будто обретшие свет, угасли опять — как угасла душа, разбуженная лучом солнца посреди зимы. Отец говорил, что когда ушла Валиде, мир утратил краски, и, Селим понимает его теперь — всё это будто происходит не с ним, и кто-то другой безмолвно замер посреди покоев, молчаливый, отрешённый, убитый. Его душа осталась там, в ночи, когда вспыхнуло пламя, обожгло и исчезло, оставив после себя серый пепел. Был ли это порыв, вызванный обманом чувств, или долго скрываемое желание, потребность, что вдруг вырвалась из оков? Селим брошен на растерзание собственным мыслям, в то время как помыслы Баязида теперь становятся для него ещё большей тайной.       Зачем он поцеловал его?       О чём думал, когда ранил в самое сердце?       Ноет укус — Селим касается его кончиками пальцев, ощущая болезненную припухлость на шее. Раны уже покрылись корками, но стоит ему забыть, тут же напоминают о себе, о том, что случилось. Была ли это месть за прошлые обиды — вдруг понял, догадался, и решил наказать так жестоко? Но почему в потемневших глазах не было ненависти, и огонь, пылавший в них был природы иной — той, что сжигала самого Селима столько лет? Может ли он думать о том, что становилось явью только во снах, приходило ночной морокой, иссушая душу?       Способен ли Баязид возжелать его? — Шехзаде. — Али-ага почтительно кланяется. — Я сделал всё, как вы приказывали.       Селим задумчиво кивает, отпуская слугу взмахом ладони — больше всего он хочет остаться один. Теперь, без Баязида, уже привычное одиночество вдруг ощущается острее, но Селим не хочет предавать этому значения.       Он привыкнет.       Как привыкал всегда.

***

      На четвёртый день приходят вести из дворца — Соколлу-Мехмед Паша, теперь ставший Главным Визирем, пишет о том, что Баязид по праву занял свой трон. Селим чувствует облегчение, читая эти строки, узнавая о том, что янычары поддержали брата. Теперь он более не опальный шехзаде — Султан Баязид Третий, сын Султана Сулейман-хана и Хюррем Хасеки-султан, законный правитель Османской империи. С души падает камень и Селим смотрит на небо, обращаясь к своей безвременно покинувшей мир Валиде.       Он сдержал данное ей обещание.       Дворец взбудоражен, и более всех обеспокоены дети. Дочери грустны, в смешанных чувствах находится Мурад — Селим знает, что он любил Баязида, но взгляд сына, направленный на него теперь, полон нескрываемого беспокойства. Уже вечером, когда они остаются одни, Селим сам начинает разговор — он хочет верить в благородство Баязида, но никогда не простит себя, если пострадают его дети. — Он ведь не убьёт вас, отец? — В глазах Мурада стынут непролитые слёзы. — Ведь дядя никогда не поступит так? — Теперь ты должен называть его Повелителем. — Селим кладёт ладонь на плечо сына. — У меня нет ответа на твой вопрос, Мурад, но я хочу сказать тебе о другом. Если всё же случится так, что я не задержусь в этом мире, ты должен сделать всё, чтобы защитить себя и сестёр. — Но, отец!.. — Молчи и слушай. — Трудно произносить то, о чём страшно думать. — Всё давно подготовлено. Если меня казнят, ты должен будешь немедленно отправиться с сёстрами в Амасью. Вас будет ждать человек по имени Ферхат, Али-ага знает, как его найти. Вы не будете ни в чём нуждаться, но о прежней жизни придётся забыть. — Отец. — Ладонь сына накрывает его, сжимает так отчаянно, что Селим сам чувствует его боль. — Я никогда не покину вас! — Это приказ, Мурад. Мои решения не подлежат обсуждению.       Он всё-таки плачет — ещё юный, невинный, молодой, и Селим притягивает сына к себе, целуя в высокий лоб. Мурад обнимает его как в детстве, и слёзы его, чистые, горькие, рвут невинное сердце, тем самым убивая и душу Селима. — Валиде оставила нас так рано. — Он отстраняется, смотрит потерянно. — Неужели оставите и вы?       Селиму нечем успокоить — если Баязид скажет отдать свою жизнь за детей, что ещё останется ему? Под куполом дворца не найдётся невинных кроме тех, кто ещё не познал вкус победы.       Или поражения. — Я всегда буду рядом с вами, ибо мой взор никогда не покинет ваших сердец, Мурад. А теперь иди. — Он старается ободрить его, дать силу, и капли которой не осталось у самого. — Подумай над моими словами.       Взгляд сына полон боли, но он всё-таки слушается — верный, преданный, добросердечный шехзаде. Мурад похож на Мехмеда и с каждой новой весной всё больше напоминает Селиму брата. Лишь бы только не повторил его судьбу, и оказался умнее.       Мехмед был бесконечно добр, и ценой тому стали вечная боль и реки пролитой крови.

***

      Ещё через десять дней приходит письмо от Михримах. К тому времени Селим плохо ест и спит — от собственных мыслей негде скрыться, и если в душе нет покоя, он никогда не настанет в разуме. Его мукам нет ответа, нет решения, но добрые вести от сестры, словно бальзам на израненное сердце. Михримах развеивает опасения о болезни — Слава Аллаху, никто больше не заразился во дворце, а лекари приняли необходимые меры, и Баязиду ничего не угрожает. Заболели лишь те, кто хоронил тело, но и их здоровье недуг не подкосил серьёзно. О прочем сестра упоминает вскользь: изменения в государстве только начались, и не они волнуют её теперь. Их с шехзаде скоро примут во дворце — и Селима она просит подождать, а до того быть осторожным. Михримах не говорит напрямую, но Селим знает: она попытается узнать о его судьбе.       Вот только даст ли Баязид ответ?       Письмо он сжигает — из предосторожности, не желая очернить сестру. Остатки догорают в ярком пламени и Селим тушит свечу, погружая комнату во тьму — быть может, сегодня придёт сон и заберёт его в свои благословенные объятия. Устало тело, устала душа, а он уже почти смирился — перестал гадать, принял неизбежность ожидания. Его подводят сны, где Баязид другой, где нет преград и недопонимания — виной тому тот случай, о котором Селим предпочёл бы и помнить, и забыть.       Он шагает к балкону и вдруг чувствует, что ему перестает хватать воздуха.       Это не чувства и не внезапная слабость — удавка давит на шею, и кто-то стоит позади, тяжело дыша в затылок. Недоумение, боль — Селим хрипит, судорожно цепляясь ладонями за края верёвки: у него есть лишь миг, чтобы принять решение. С трудом он резко подаётся назад, и наклоняется вперёд — убийцу по инерции тянет за ним, и, не устояв на ногах, тот переваливается через его плечо. Селим судорожно пытается отдышаться, держась за шею — голоса нет и его зова не услышит даже стража снаружи. Тень уже шагает к нему — кто-то чёрный, скрывший лицо под плотной тканью, и Селим решается — бросается к столу, хватает вазу и кидает её в двери, едва успевая повернуться. На него нападают снова — и опять душат, в этот раз злобно шипя на ухо: — Весть от Повелителя.       В глазах темнеет — это пропускает удар сердце, наполняясь болью. Вмиг накатывает бессилие: если сам Баязид послал убийцу, то есть ли смысл сопротивляться? Но не только его жизнь стоит на кону — Селим упорно вырывается и вдруг оседает, краем глаза видя, как распахиваются двери.       Спасён.       Мелькают силуэты, загорается свет — можно снова дышать, только больно, и сильно саднит в груди. Его поднимают на ноги, а Селим отталкивает руки — он должен узнать, понять, кто пытался убить его. Взор затуманен, но он видит тело, чернотой распростёртое на полу. Кровь течёт из раны — их две, а может и три, и сорванная маска не скрывает розовой пены, собирающейся у края губ. — Ат… Атмаджа?       Селим не верит сам себе — ведь он спас его, ему доверил себя и брата, и такова цена за милость? Но он забывает, и осознание накатывает вновь — если приказал Повелитель, разве мог Атмаджа ослушаться его? — Говори. — Селима шатает, но он идёт к нему, упрямо держась на ногах. — Говори, тебя послал Баязид?       Гримаса превращается в оскал — Селиму становится омерзительно, но превозмогает себя, хрипло шепча: — Говори, предатель.       Он наступает на выброшенную руку — ломается под ногой сустав и Атмаджа кричит, захлебываясь пеной. Селиму не жаль — не сейчас, когда он чудом остался жив, и гнев, боль пылают под кожей, придавая сил. — Говори! — Ты… опасен… — Бульканье рвётся из пробитой груди, смешивает слова с дыханием смерти. — Они знают… где я… Повелитель… казнит… — Атмаджа смеётся и зубы его заливает кровь. — Когда… узнает…       Судорога сводит тело — предатель хватает ртом воздух и задыхается, вздрагивая в последний раз. Останавливается взор, замирает жизнь — и обрывается, догорая в пламени зажжённых свечей. Селим поднимает голову вверх, выдыхая — тяжесть наваливается на него удушливой тьмой, стягивая тело от затылка до пят.       Как больно обрушаются надежды. — Избавьтесь от него. — Шаг — и он устало опускается на софу, не в силах удержать себя на ногах. — Кто охранял мои покои? — Я, господин. — Повинно кланяется один из наёмников. — Клянусь своей жизнью, шехзаде, никто не входил в эти двери. — Знаю. — Болит шея, и вместо голоса есть лишь хрип. — Он проник сюда другим путём.       Прикладывает руку ко рту Али-ага — конечно, он не подумал об этом сразу. Из тайных комнат есть другой выход — он же и вход — и Атмадже, увозившему Баязида с детьми, он стал известен лучше других. — Унесите тело. — Селим машет ладонью. — Али-ага, подойди.       Мгновения — и только кровь остаётся там, где прежде теплилась жизнь. Али-ага семенит мимо, что-то говорит над трупом, машет руками, и оборачивается к Селиму, ожидая приказа. — Простите меня, шехзаде. Это моя вина. — Не возлагай на себя мою ошибку. Проследи, чтобы всё сделали тихо — мои дети ни в коем случае не должны узнать об этом.       Никто — ни одна живая душа, а особенно Мурад. Селима не обмануть — сына снедают те же мучения, тот же страх, и боль, что не окончится, пока не станет известно решение.       Пока Баязид не велит казнить или помиловать его. — Как прикажете, шехзаде. — Вели собирать их вещи. Через несколько часов отправляйтесь в охотничий домик, и там ждите вестей. — Селим кашляет, чувствуя, как тяжело даётся просто говорить. — Ты понял, Али-ага? — Конечно, шехзаде. — Слуга торопливо кивает. — Простите мою дерзость, но позвольте спросить: что же будет с вами? — Об этом тебе беспокоиться не нужно. — Но позвольте хотя бы пригласить лек… — Али-ага. — Селим бросает на него предостерегающий взгляд. — Делай всё, как я приказал. — …Слушаюсь. — В глазах слуги плещется беспокойство, но он молчит, повинуясь. — С вашего позволения.       Селим провожает его долгим взглядом. Далеко стихают шаги, когда он с трудом поднимается на ноги, и, пошатываясь, направляется к столу. Светлая бумага желтит в пламени свечей, и чернила на ней кажутся неестественно яркими — перо опускается в синюю чернь и касается листа, марая его непоправимой решительностью слов. Здесь не о чем думать и не стоит даже гадать — по приказу Баязида или самостоятельно, Атмаджа подвёл Селима под топор палача. Предатель сказал «они знают», и, значит, кому-то во дворце известно, куда он направлялся. Селим не будет ждать, пока другие донесут Баязиду, не будет осквернять себя и ставить под угрозу детей — достаточно с него ожидания, терпеливого повиновения. Капает воск, тяжело опускается печать — скрепляет письмо, не оставляя сомнений в том, кто отправил его. Верный человек доставит послание во дворец и передаст кому нужно, ибо Селим больше не может молчать.       Если желаешь мою жизнь, забери её сам, Баязид.