Две души на одном пути

      Письмо за ним приходит через несколько дней. Селим готов, и когда он разворачивает свиток, рука его не дрожит — напротив, взор с жаром скользит по строкам, что написал Баязид. Вопреки обыкновению, слова того необычно ровны: невозможно даже понять узнал ли он о том, что случилось, а если да — какое решение хранит в своём сердце.       Я жду тебя, брат.       Селим не медлит — вещи уложены, стража ожидает приказа отправляться в путь. Он покидает санджак без сожалений: здесь не остаётся ничего, никого, кто был бы дорог ему. В эти стены столь прочно вросли боль, любовь, и страдания, что их душащие сети он рад оставить далеко позади. Сердце томится лишь о детях — увидит ли он их снова, сможет рассказать о том, как дорожит? Суждено ли ему увидеть свадьбы дочерей, взять на руки своего первого внука? Быть может, дорога в Стамбул — конец его пути, и эти часы станут последними, навсегда заключат там, где душа страшится очутиться.       В жизни прошлой, тьмой и светом отделённой от будущего.       Три долгих дня стучат колеса о земную гладь, бегут кони, перебирая копытами сложившуюся за столетия твердь. Время крадёт само себя — минуты, что порой кажутся вечностью, неумолимо тонут в приближающихся водах Босфора. Селим плывет среди них без цели — течение само несёт его, жестоко ласкает обрывками снов и воспоминаний, словно напоминая о неизбежности реальности. Она пробуждает, вырывает из сна, стоит только оказаться в Стамбуле — обостряются чувства, возвращается ясность разума, и хотя Селим не знает, что ждёт впереди, он полон решимости. Одно-единственное дело остаётся до того, как своды дворца скроют раба в своей тишине, но едва ли оно важно меньше. Его шаги отдаются эхом, но не нарушают благословенной тишины — Селим входит в мечеть, где навеки покоятся двое отнятых у этого мира одной болезнью. Отец и сын, Падишах и тот, кто должен был стать следующим Властелином мира. Белый мрамор над могилами — вечная чистота, любовь, что они оставляли там, где нога их проходила по бренному миру. Селим приветствует отца и брата, говорит, впервые прося для себя — кто знает, возможно скоро ему предстоит предстать перед Аллахом. Он не жаждет избавления от грехов, он молит о встрече: куда бы суть его не отправилась после, пусть будет миг, когда он сможет увидеть их снова.       В мире, где их душам уже не сможет навредить чужое зло.

***

— Добро пожаловать, шехзаде.       Под прохладными сводами дворца не найти покоя — взбудоражен гарем, взволнованы слуги, приветствующие прибывшего в столицу Селима. Лица их новы и незнакомы — нет Сюмбюля, Фахрие, тех, кто напомнил бы о беззаботном прошлом. Селим проходит мимо — череда улыбок не трогает его, ибо он видит другое: оживших призраков, некогда наполнявших эти стены смехом. Вот с балкона смотрит на него Валиде, прекрасная, не познавшая болезни, и взгляд её нежен, полон любви и гордости. Улыбается Михримах: цветущая роза, сестра, подобная красотой манящему лику луны — сердце её не ведает боли неразделенных чувств. Джихангир, серьезный, но не испытывающий страданий — как пронзителен его взгляд, сколько ума таится под светом голубых глаз. Его держит на руках Мехмед — смотрит с той невыразимой теплотой, что подобна ласке солнечных лучей, и Селиму хочется улыбнуться в ответ. Они так молоды, так невинны, что суть их — свет звёзд, красота юных чувств, и тоска по тому, какими они были, бередит душу.       Так ли нужно было случившееся между ними? — Шехзаде. — Ахмед-Паша кланяется, приветствуя его. — Добро пожаловать.       Вот и покои — брата, Повелителя, близкого друга, заклятого врага. Когда откроются эти двери, не будет пути назад ни для кого — недосказанностям между ними больше не место. — Повелитель покинул дворец незадолго до вашего приезда. Он приказал мне встретить вас лично.       Его нет — для Селима это значит облегчение, усталость, ещё большее напряжение. Баязид знал, не мог не знать, когда приедет брат, но пути их разошлись, не успев пересечься. — Что именно сказал Повелитель, Паша? — Прошу прощения, шехзаде, но это всё, что я знаю. — Паша глубоко кланяется. — Мне велено проследить, чтобы вы ни в чём не нуждались.       Селим молчит: лицо главного Визиря остаётся непроницаемым, речь полна почтения. Что ж, он дождётся возвращения брата или придёт сам, даже если того не пожелает Баязид. — Возможно, вы захотите увидеть Михримах-султан. Она отдыхает в покоях Валиде. Если пожелаете, я прикажу слугам, чтобы для вас подготовили хамам.       Селим кивает — тревога и пыль дороги словно покрыли его второй кожей. Сначала он навестит сестру, а после горячие воды омоют тело и душу. — Благодарю тебя, Ахмед-Паша. Сообщи мне, когда прибудет Повелитель. — Непременно, шехзаде.       Селим отворачивается, внутренне не желая возвращаться в гарем — туда, где прошло детство, где десятки раз он был свидетелем слёз и улыбок. Жизнь здесь великолепна, но жестока и от того чужда: пусть он знает, как плести интриги, но сердце его вовсе не хочет их. — Селим!       Улыбка в глазах сестры по свету подобна звёздам — как сладко видеть не равнодушие и ненависть, а радость встречи. Селим поднимается к ней, заключая в объятия, и ответные столь же долги и горячи. Сменился аромат её духов, крой наряда, но неизменен разлёт широких бровей и ямочки на щеках — почти незаметные теперь, когда девичья нежность сменилась красотой молодой женщины. — Я рад видеть твоё счастье, Михримах. Да пошлёт Аллах тебе долгой и лёгкой жизни.       Сестра улыбается — и на миг снова становится девочкой, юной и беззаботной. Она ещё там: за шелком одежд, гордостью осанки и властно поднятым подбородком — теперь Михримах так похожа на их Валиде, что замирает сердце. — Иншаллах, Селим. Если бы я могла выразить, как счастлива тебе теперь, после стольких тяжелых лет. — Она смотрит внимательно, но во взгляде уже не скрыть любовь. — Ты изменился за то время, что мы не виделись. — Ты тоже. — Михримах приглашает его сесть рядом и Селим следует за ней. — Я словно вижу перед собой Хюррем-султан. В её глазах плескалось столько жизни, и всегда чувствовалось особенное величие, возвышающее над другими. — А ты стал похож на нашего отца. Твой взгляд точно как у него — в вас светится одна мудрость.       Сердце сжимается против воли — с самим собой Селим сумел договориться и больше в мыслях нет укора, но Михримах может не отпустить ему смерти Повелителя. — Прости, если я расстроила тебя. — Сестра мягко касается его ладони. — В моем сердце нет злости или осуждения, Селим. Каждый день я жила в страхе, каждый день молилась, умоляя Аллаха вернуть отцу разум, чтобы он сохранил ваши жизни, но всё было тщетно. Знал ли ты, что он хотел убить и тебя?       В её голосе, сначала спокойном, сквозит неприкрытая боль. Селим сжимает руку сестры в ответ, пытаясь утешить — ведь для них всё обернулось хорошо. — Я не могла потерять вас обоих тогда, а теперь, когда я знаю правду, я не допущу твоей смерти, Селим. — Взор Михримах увлажняется, но речь по-прежнему тверда. — Я потеряла родителей, Мехмеда, Джихангира, и не могу потерять ещё и тебя. Как я буду смотреть Баязиду в глаза, если он решится на подобное?       Её слова бередят душу — в них столько выстраданной горечи, стылого одиночества, что так знакомо самому Селиму. Он не может обещать, не может утешить, но Михримах, сама того не зная, наполняет его жизнь смыслом. — Я почти отказался от нестерпимой тоски по твоей любви, Михримах. — Его взора касается пелена непролитых слёз. — Как тяжело было раньше, и как я счастлив теперь, когда ты снова видишь во мне брата. Но не тревожься. — Он качает головой, видя, как она хочет возразить. — Даже если мне суждено умереть, то моя душа больше не тяготится ничем. — Ты говоришь так, будто уже смирился. — Её сдержанность всё-таки ломается, опадает, являя больше чувств. — Будто надел на себя саван. Прошу, Селим, так нельзя! — Я причинил Баязиду много той боли, что непросто простить. — Селим улыбается, горько, спокойно. — Но он любит тебя, Михримах, и всегда будет любить. Помни об этом. — Он любит и тебя. — Её горячие руки сверх силы сжимают его. — Любит больше Валиде, больше Повелителя и своих детей, и потому ему так трудно, Селим! — Мы не можем знать. — Он освобождает ладони осторожно, потому что больше не может выносить остроты её чувств. — Так было давно, ещё в детстве. — Я говорила с ним о тебе, Селим. — Михримах качает головой. — Раньше я могла обмануться в чужих чувствах, но только не теперь. Он страдает по тебе и страдает так глубоко, что невозможно и думать о другом. — Если так, то беспокоиться не о чем. — Селим осторожно касается заалевшей щеки сестры, стирая непрошенную слезинку. — Прошу, не терзай себя, Михримах. Даю слово, что сделаю всё, чтобы остаться в живых.       Она принимает его обещание — но не на веру, а всерьёз, смотрит в самую душу, находя там бесстрашие, решимость. В одном ошибается сестра: его цель — не сохранить жизнь, а разрешить всё между собой и Баязидом раз и навсегда. — Помни о данном мне слове. И помни о том, что я рассказала, когда посмотришь ему в глаза.       Он соглашается — не только из-за её веры, но и из-за собственных сомнений. Где-то глубоко, в стороне от мечтаний и собственных чувств, Селим понимает — между ними всё гораздо глубже, чем братская любовь, обернувшаяся ненавистью. Свидетельство тому — сумасшедший поцелуй, одно то, что Селим жив до сих пор, и нечто другое, прежде скрытое пеленой. Селим помнит его взгляды, помнит их перемену, и потому знает, почему всё может быть иначе.       Потому что Баязид смотрел на него тем взглядом, каким взирал на брата сам Селим в течение долгих лет. — Ты, верно, очень устал. — Взгляд Михримах смягчается. — Согласишься разделить со мной трапезу прежде, чем отправишься отдыхать? — С удовольствием. — Буря в душе стихает, и Селим вспоминает, что почти день не притрагивался к еде. — После посещу хамам. — Прекрасно. — Михримах поднимается, подзывая служанку. — Начинайте приготовления. Я оставлю тебя ненадолго, — Она снова обращается к Селиму. — В гареме есть одно дело. — Я могу тебе чем-то помочь? — Нет. — Она вздыхает. — Я должна навестить Гюльфем-хатун. Её разум слабеет, и без меня она отказывается от пищи. Боюсь, состояние таково, что я не могу позволить тебе увидеть её теперь.       Селим кивает — увы, но люди слабеют и гаснут, стоит первой седине постучаться в их двери. Не цвет волос говорит за светлость ума, но чем больше становится серебра, тем ближе забвение, из которого нет спасения ни для кого. — Я подожду тебя здесь. — Селим оглядывается, только теперь замечая, что покои остались почти такими же, как и при жизни Валиде. — Эти стены хранят много воспоминаний.       Михримах понимает — ей не нужно объяснять причин. Уходят служанки, закрывая за своей госпожой двери, и тишина воспоминаний окутывает, рождая робкую тоску. Селим долго смотрит на украшенные стены, окна, что стали единственными свидетелями их разговора с Валиде. Последний раз он был в этих покоях после её смерти, и теперь свет снова проник туда, где, казалось, навек закатилось солнце. Селим оборачивается, неторопливо шагает к балкону — он хочет снова увидеть простирающиеся вокруг земли, насладиться пением птиц, услышать аромат роз. В саду шумно: голоса доносятся неровным гулом, стоит ему лишь ступить на мрамор. Селим подходит ближе, опирается на ограждение, рассматривая людей внизу. Не надо взирать дольше, чтобы с первых секунд узнать знакомую поступь — в окружении трёх Пашей идёт Баязид, о чём-то повествуя им. Селим жадно разглядывает брата, испытывая мучительное наслаждение от созерцания того, как он переменился и в то же время остался собой. Горит энергия, пышет силой каждый шаг, но движения стали размереннее, величественнее. Шёлк одежд украшает его глубокой синевой — будто воды Босфора укрыли своего Повелителя. Селим не скрывается, запоминая каждую деталь — этот Баязид, Повелитель, Султан, Властитель, пока ему не знаком.       До тех пор, пока не исчезнут посторонние, и взоры их не скрестятся наедине.       Баязид будто чувствует что-то — поднимает голову, и вдруг смотрит прямо в глаза, заставляя Селима вздрогнуть. Напряжение возникает мгновенно — звенит, стягивает грудь, теплой тяжестью оседает в членах. Будто не было разлуки, не было и дня вдали: все та же ночь горит в брате, но тьма её стала сильнее. Теперь Баязид взирает как властитель — подчиняет, очаровывает, обезволивает уверенной силой. Под этим взглядом не двинуться, не шевельнуться: скользит серебристый кафтан, опадает сорочка, оставляя Селима нагим. Одежды и душу сжигает огонь, пляшущий в чужом взгляде, касаются руки, чьи движения вдруг тяжестью ложатся на незащищенное горло. Селим задыхается — между ними слуги, шаги, само время, но он чувствует, слышит Баязида за своей спиной. — Шехзаде. — Тихий голос аги звучит громом среди ясного неба. — Хамам готов. Если желаете, я позову девушек, чтобы… — … Не нужно. — Отводя взгляд Селим будто вырывается из плена, тяжело, мучительно, сладко. — Я… приду туда позже. Вели принести чистые одежды и никому не беспокоить меня после. — Как прикажете, шехзаде.       Спина горит пламенем, и потоки его оседают вязким томлением в низу живота. Селим глубоко вдыхает воздух, умоляя себя успокоиться — один лишь взгляд разбивает его на кусочки, лишая разума, бросает на растерзание чувствам.       Что будет, когда они встретятся вновь?