Две души на одном пути

      Огонь прожигает его насквозь.       Будто в бреду Селим уходит от сестры — Михримах беспокоится о его здоровье, но он не может рассказать ей от чего на самом деле на скулах полыхает алый румянец. Всё тело будто сковало напряжением, и движения приносят мучения — извращенно-сладкие, требующие утолить ноющую жажду. Шаги неверны — Селима колотит от жара, и стоит дверям хамама закрыться, он поспешно сдирает с себя одежду как мешающее, ненужное. Ему знакомо это томление — рождённое в муках, силой подобное тяжелой грозе, чьей ярости не унять, пока не грянет гром и ливень не напоит измученную сушу. Селим — что та земля, снедаемая огнём души и тела, чьи тлеющие угольки разжёг порыв, случайный, но от того ещё более сильный. Видение вспыхивает мгновенно, жжёт под закрытыми веками, и от него уже не скрыться. Где-то там Баязид живой, настоящий, ступает во дворец — уверенность застыла в развороте широких плеч, огонь, горящий в потемневшем взоре, не знает преград. Селима полонит страсть и от неё не будет спасения, ибо источник её совсем рядом, и разделяют их лишь закрытые двери. Дрожащими руками он черпает воду, но даже она на разгоряченной коже словно изощрённая пытка — петли стягивают живот, разъезжаются колени, и Селим не в силах уговорить себя терпеть дольше. Ладонь скользит по влажной коже, обхватывает напряженную плоть, рождая наслаждение, острое, первое, долгожданное. Вот так, не открывая глаз — ибо там, во тьме, не он, а руки брата ласкают тело, его дыхание опаляет кожу, и горячее тепло давит на спину вместо неживой стены. Вздох срывается с губ, падает бременем вины, но Селим отрекается от неё — что ад, если на костре грехов он сгорает уже давно. Прикосновения сорваны, быстры, но их тяжести мало: тело просит иного удовольствия, изнывает, исстрадавшееся, запертое на тысячи замков — он срывал их украдкой и знает, какой сладостью горчит освобождение. Один палец внутри, и Селим глухо стонет в сгиб локтя — стыд великолепен, уже позабыт, отброшен. Словно наяву он слышит голос, шепчет имя, каплями воды ласкающее пересохшие губы, полетом тысяч искр оседающее внутри. Сводит поджатые ступни, дрожит выгнутая спина — Селим жаждет освобождения от наваждения и не щадит самого себя. Как прекрасно поддаться чувствам, чей ложной природе скоро настанет конец, и оборвутся все связи, ранившие его столько лет. Он стремится вырваться из их оков, и миг — сладкий до боли, дарит ему глоток чистого воздуха, чтобы после снова бросить во тьму. Селим загнанно дышит, приходя в себя — ещё никогда удовольствие не было настолько сильным, так непреодолимо не сводило его с ума. Огонь не угас — лишь больше не обжигает изнутри, и голод отступил только на время, так и не вернув ясности мыслям.       Как вынести ему и это?       Стук в запертые двери — громок, неправилен, не нужен. Селим тяжело поднимается на ноги, осматривая себя: незваному гостю придётся подождать. Пряный запах мыла скрадывает остатки его слабости, прохладная вода дарит мимолетное успокоение, паром взмывая прочь от раскрасневшихся плеч. Стук повторяется и Селим медленно надевает халат, направляясь к выходу. — Я велел меня не беспокоить. — Простите, шехзаде. — Стоящий за дверью Ахмед-паша почтительно кланяется. — Повелитель ожидает вас у себя, как только вы будете готовы.       Удар — всего один пропускает сердце, но Селим знает, что за ним будет и второй. Он кивает, чувствуя, как в душе нарастает пустота: опустошение, подобное смерти.       Она ли ждёт его в покоях брата?

***

      Медленно текут минуты, но Селим выжидает отведённое время — чтобы унялись чувства, вернули ясность спутанным мыслям. Контроль ослаблен: в пору думать о жизни, но сердцем он возвращается к иному, будто умирающий, вспоминая редкие счастливые мгновения. Его лицо и душа сокрыты ото всех, когда он идёт по коридорам, когда слуги распахивают двери, и когда закрывают их за ним — лишь здесь, в ярком пламени свечей, он теряется, слыша низкое: — Добро пожаловать, Селим.       Баязид стоит к нему спиной — оборачивается неторопливо, и на губах его играет не то усмешка, не то улыбка. Он спокоен, но черты его полны предвкушения: азарт мешается с глубоким удовлетворением, и одна лишь мысль о том, что причина этому — сам Селим, пускает огненную стрелу по позвоночнику. — … Повелитель.       Он едва не забывает о традициях — любоваться таким Баязидом можно вечно. Он стоит в нескольких шагах, но Селим будто ощущает себя окружённым — взятым в плен, проигравшим без начала войны. — Надеюсь, путь сюда не был слишком утомительным для тебя. — Улыбка — не человека, хищного зверя. — Скажи, хорошо ли тебя приняли во дворце? — Мне не на что жаловаться, Повелитель. Всё было прекрасно.       Напряжение разлито в воздухе, сгустившемся будто перед грозой. Оно не давит, но обволакивает странной пеленой, и слова тонут в нём, приобретая значение, отличное от сказанного. Селим неспокоен, но точно таков же и Баязид — его взгляды и движения тягучи, но тягучи обманчиво, и в уголках губ притаилась незнакомая прежде алчность. — Рад это слышать. Слуги сказали, что ты едва притронулся к еде. Приглашаю тебя разделить трапезу со мной.       Баязид поворачивается, ладонью указывая на накрытый стол — яства ждут своего часа, но Селим вздрагивает при виде их. Он не хочет думать или гадать — где будет яд, откуда тенью шагнёт палач: достаточно того, что он сам пришёл сюда, и вопрос его не останется без ответа. — Баязид. — Брат оборачивается, внимая его словам. — Ты… убьёшь меня?       Произнести это тяжелее, чем казалось— всё время он мучался, и неподъемный груз наконец-то падает с языка. Селим ждёт — Баязид не удивлен, и малое меняется в его лице: будто для него этот вопрос давно решён и не представляет интереса. — Нет, Селим. Никогда.       Каждое слово, будто печать — в них столько веса, уверенной правды, что выстоять под ними невозможно. Но Селиму нужно что-то прочнее — причины, чувства, ибо прочему свойственно порой обращаться в пыль. — Тогда… почему? — Между нами много недосказанного. — Баязид смотрит в упор, не двигаясь к нему ни на шаг — будто чувствует его недоверие. — Ты и сам знаешь это, Селим. Стань я Султаном всего мира — мне не разрешить всего без тебя. — Говори сразу, Баязид. — Чего ждать теперь, о чём молчать? — Мне нечего больше терять.       Баязид смотрит задумчиво — что-то разглядывает в нём, а после усмехается, заставляя Селима сжать ладони. — Твоя прямота так редка, что я почти согласен. Но сегодня всё будет по-моему, Селим.       В голосе его появляется сталь: он не подавляет, не приказывает, но изначально сильнее, и Селим покоряется, не видя смысла в неравной борьбе.       Он и не хочет сражаться с ним. — Здесь всё, что ты любишь. — Баязид садится к столу первым, но не напротив, а рядом, и Селим следует за ним. — Шекер-ага превзошёл самого себя. — Разве он ещё служит во дворце? — Селим принимает правила — пусть беседа идёт так, как хочет Баязид. — Ведь он едва моложе Сюмбюля. — Сегодня особый случай. Я хотел, чтобы ты вспомнил позабытое детство.       Селим замирает: и без того он чувствует чуть кисловатый сок щербета, смешанный со сладостью ягод. Только во дворце его вкус таков, и это вызывает тоску более сильную, чем мог бы самый проникновенный разговор. — Как твои шехзаде? Мехмед? Надеюсь, все здоровы?       По взгляду Баязида ясно — его попытка уйти от прошлого не остаётся незамеченной. — Слава Аллаху. Мехмед быстро поправился, и даже скучает по тебе, как и Орхан. — Брат делает паузу и задумчиво продолжает. — Как я скучал когда-то.       Слова обжигают — это не хлёсткий удар, а вспышка внутри, тот самый огонь, что он едва смог усмирить. В этот раз Селиму не спастись — не тогда, когда брат смотрит на него взглядом, принять который значит шагнуть во тьму. — Я спрашивал тебя, Селим — почему? — Голос его будто проникает внутрь, звенит и требует. — И я готов получить ответ.       Он жаждет — Селим ясно читает в глазах брата этот голод, плотоядный до того, что никакой ответ не сможет его устрашить. Он не отпустит, не позволит промолчать: больше нет терпения и нет преград для правды, что он хочет узнать. Это Селим скован страхом, но им же и окрылён — он шёл сюда за истиной, какой бы она ни была, и нести тяжесть своей он больше не может один.       Пусть брат разделит её или прекратит мучения. — Я полюбил тебя. — Голос ясен, чист, и ничто не заставит его молчать. — Полюбил не той любовью, что должен был. Я желал тебя не как брата, Баязид, и желаю до сих пор. Ни одного дня с тех пор я не прожил без этой муки и выносить её более не способен. Я готов просить прощения, но преодолеть себя не в силах. Если ты можешь…       Он задыхается — но не потому, что Баязид вдруг тянется к нему, а из-за нежности, с которой ладонь брата ложится на его скулу, тоски, что светит ярче звёзд в небесной тьме. Сильнее удара, сильнее ненависти и злобы всегда будет неожиданное понимание и оно пронзает душу Селима тысячей острых стрел. Оно рушит последние оплоты — от прежних стен остались камни, но и они обращаются в пыль, ибо защищаться ему больше не от кого. На возведение их ушли годы, а на освобождение — миг, прикосновение, в котором его приняли, услышали, и Селим чувствует, как рушатся их оковы. Прежний Баязид смотрит на него — родной, с открытым сердцем и душой, тот, ради которого он готов умереть.       Тот, ради которого отдал и отдаст всё на свете. — Как ты страдал… — Пальцы скользят по щекам, стирая слёзы, и Селим вдруг понимает, что плачет. — Как ты страдал, мой бедный брат…       Он не может ответить — способен только слушать, ощущать, цепляясь за Баязида, как за единственный источник света. Крыльями бабочки ложится на лоб поцелуй — и снова можно дышать, рвано, сквозь слёзы, что льются против и по его воле. В нём нет силы, чтобы удержать их, нет более сопротивления себе самому, и Селим шепчет, дрожа в бережно обнимающих его руках: — Б-баязид, я люблю…       Он крадёт последнее слово — губы, что могли убить, оживляют, прикасаясь в бережной, томительной ласке. Селим верит — Баязиду, себе, и потому не отталкивает, а принимает, когда слышит тихое: — Я люблю тебя, Селим.       Это не взрыв и не разбитая душа — это успокоение, безмолвное, размеренное, снова ожившее сердце и оконченная тоска. Будто так и должно, будто так и нужно — с выдохом, единым, шумным, уходит всё то, что ранило их обоих. Мир обретает свет, земля появляется под ногами — жизнь возвращает свой смысл и без страданий в ней оказывается только любовь. — Баязид…       Другой поцелуй соединяет их — он касается того огня, что тлел в глубине прижатых друг к другу тел, давно прося дать свободу. Селим падает на подушки и Баязид нависает над ним, смотрит голодно, темно, прекрасный в своём нетерпении и желании обладать. — Знаешь, как долго я мечтал об этом? — Он разрывает его кафтан и Селим, очарованный его силой, едва сдерживает мучительный стон. — Сколько раз в моих снах ты раскрывался передо мной вот так и глухо шептал моё имя? Я страдал о тебе много лет, Селим. Дольше, чем ты можешь представить.       Укусы почти не приносят боли — в этом соединении только безумие, порывы и жажда, что истязала их много лет. Селим рад — тому, что желанен, что Баязид горел тем же грехом, и тянется сам, останавливая брата на краткий миг. — Селим?..       Его голос хрипит, взгляд, следящий за поднимающимся Селимом обещает убить, обглодать до костей, если только он посмеет уйти. Медленно скользит кафтан, исподнее, оставляя его совершенно нагим — Селим в шаге у постели и горит, распаляя чужой костёр так, что искры обжигают его самого. — Я давно готов, Баязид.       Он набрасывается — вот где проявляется звериная натура, сила и вспыльчивость чувств. Селим любит каждый его порыв, и стремится узнать брата с новой стороны, прежде являемой только во снах. Настоящий Баязид горячее, мощнее, и ладони его оставляют следы, с трудом сдерживая кипящую в них кровь. Селим роняет голову на сложенные руки, сжимает подушки, тяжело дыша — капли пота падают на его кожу, укус пронзает загривок, но Баязид контролирует себя, медленно касаясь его внутри. Вязкое течёт по бедрам, ладони скользят по груди: не каждая ласка приносит удовольствие телу, но услаждает Селима страстью, бережностью, с которой Баязид держит его в своих руках. Он сам отводит его пальцы, тянется к возбуждённой плоти, и содрогается, ощущая первый толчок — заполненность, боль, сладость почти сводят с ума. Баязид прижимает его собой, и дрожь, рождённая в одном, становится дрожью другого — тягуче плавится тело, принимает, и вдруг дарит наслаждение, раскрывая в себя. Сбивается дыхание, сплетаются ладони: реальность остра, едва выносима, но Селим теряется в ней, забывая себя в единении смешанных чувств. Они новы, не изведаны, и даже страшны, но рядом Баязид, и он не думает о том, чтобы прекратить. — Селим...       Брат покидает его тело, разворачивает к себе, и целует — жарко сминает губы, подчиняет, не позволяя возразить. Он в той же горячке, сладком бреду, но почему-то больше не прикасается к нему там - и отводит руку Селима, стоит ему попытаться вернуть утраченное. — Баязид?..       Судорога прошивает тепло: Селим впивается в широкие плечи, ощущая ладони на полувозбужденной плоти — Баязид прижимается к нему, ласкает их обоих, прикусывает солёную от пота шею. Теряется боль и Селим судорожно вздыхает, выгибаясь в его руках — снова загорается огонь, полонит сосуды, напоминая как близок он к тому, чтобы сгореть. — Я буду беречь тебя. — Баязид нависает над ним, вжимается между бедёр, тяжело дыша. — Отныне и впредь.       Селим едва слышит его слова — он балансирует на грани, ведомый чужой волей, держится лишь потому, что хочет касаний Баязида ещё и ещё. Брат настойчив, требователен, жаден и когда пламя взвивается, прожигая изнутри, он изливается со сорванным стоном, срываясь в дикое по своей силе блаженство. Наваливается пустота — теплая, неторопливая, и он скрывается в её объятиях, утягивая брата за собой. Баязид кончает с гортанным рыком, падает с ним вместе, и для обоих это становится последней каплей. Замедляется сбитое дыхание, опускаются веки, и когда покрывало ложится на его плечи, Селим благодарно улыбается, безропотно отдавая себя сну.       Теперь его покой, как когда-то, будет охранять Баязид.