Две души на одном пути

      Впервые за долгое время сон его легок, крепок, и не оставляет после себя вязкой тревоги. Селим просыпается от света — он льётся через распахнутые двери балкона, тайно скользит к постели, словно не желает, чтобы его заметили. В покоях ничего незнакомого нет — Селим знает, где он, помнит, что было и не боится встречать этот рассвет. Сердце замирает всего раз — когда он оборачивается, ища Баязида — и тогда же успокаивается, больше не стремясь тревожить само себя. — Селим.       Брат не спит — он не выглядит уставшим, но ясный взор говорит о том, что бодрствует он давно. На мгновение Селима смущает мысль, что Баязид мог наблюдать за ним всё это время, но и она кажется глупой.       Что скрывать от него теперь? — Ты здоров?       Селим задумчиво пожимает плечами — он чувствует те места, о которых не должен и думать, но это вовсе не неожиданность. Он займётся этим после — горячий хамам и лечебный настой вернут телу необходимый покой. — Я обещал заботиться о тебе и надеюсь, что ты больше не станешь скрывать от меня ничего.       Ему невозможно возразить — не теперь, когда солнце подсвечивает глубокие воды синих глаз, когда они обещают не бурю, а мир. Баязид вспыхивает как огонь, но Селим сравнил бы его с течениями морей — порой неторопливыми, порой способными разразиться в настоящий шторм. Даже прикосновения похожи на волны — вот и сейчас его руки нежнее мягкости воды, услаждают, забирая суетливые мысли с собой. — Чтобы я привык к тебе, нужно время. Надеюсь, ты понимаешь. — Да. — Теплая ладонь осторожно скользит по груди, лаская расцветшую следами кожу. — Тебе больно? — Да. — Селим не собирается обманывать. — Но это не та боль.       Баязид понимает — и пусть брови его снова хмурятся, он соглашается с ним. Селим хочет подняться, прикоснуться к нему, но рука на его животе напрягается, заставляя остаться на месте. — Я хочу кое-что сделать.       Селим замирает, смотря, как Баязид спускается вниз, как трётся щекой о его живот, неторопливо касаясь с внутренней стороны бёдер. Он мог бы остановить его — по сотне причин, но не будет и не станет никогда впредь. — Баязид…       Он выдыхает имя, зарываясь пальцами в копну растрепавшихся волос. Прикосновение языка глубокое, жадное, отличное от того, что он испытывал раньше. Селим приподнимается — чтобы видеть, заглянуть в глаза, и задыхается от пляшущего в них огня. Как сладко сильные руки блуждают по бедрам, как тяжел потемневший взгляд, с каким жаром покрасневшие губы вбирают в себя все соки. Селим горит — так легко и так отчаянно, что его откровение коротко, подобно внезапной молнии. Он теряется в жаре пленившего рта, тяжело дышит, отпечатывая в памяти каждое мгновение. Всё, что было и будет — часть его, тень двоих, тайна, порабощённая единой кровью. Он знает — эта нега закончится, ибо ничто не длится вечно, и позабыть о ней придётся, когда он переступит границу этих покоев.       Но подобное Селим желает помнить вечно.

***

      Никто из них не желает уходить, но идти должен каждый. Следы их единения уже холодны, когда на плечи опускаются одежды и вода ласкает смягчившиеся за ночь лица. Баязид улыбчив, Селим молчалив — его внимание приковано к молоденькой служанке, убирающей постель. Он помнит её, потому что уже видел раньше, всего несколько часов назад — она подавала яства за их с сестрой стол. — Что тебя так привлекло?       Баязид замечает его заинтересованность, и хотя взгляд брата насмешлив, радужка темнеет, словно грозовой тучей застилает небо. Селим пожимает плечами и отворачивается, отдавая полотенце слуге — эта девушка здесь неспроста. — Сегодня у меня много дел. — Баязид взмахом руки отпускает слуг. — Но я надеюсь, что ты снова придёшь ко мне вечером.       Селим старается скрыть за задумчивостью мимолетное смущение — он не желает того, но всё равно краснеет, думая о предстоящей ночи. Он готов и не готов к чему-то подобному, но понимает сжигающую страсть, что огнём плещется в глазах брата. — Не беспокойся. — Баязид склоняется к нему, кладёт ладонь на плечо, шепча в ухо. — Даю слово, что в этот раз твой кафтан будет цел.       От его слов и дыхания веет жаром — он опаляет кожу, теплом скользит по шее, проникая в самую суть. Раньше Селим смог бы взглянуть холодно, отстранённо, но теперь, слушая стук бешено бьющегося сердца, желает ответить по-другому. — Как прикажете, Повелитель.       Он позволяет себе иронию — сладкую, немного острую, послушание, за которым стоит вызов. Эта сторона его натуры долгие годы была заключена в темнице: пламя, что от рождения озолотило волосы и наполнило сердце, жаждет свободы. Быть может, истинный его нрав горячее необузданности Баязида, и сейчас Селим лишь немного приоткрывает завесу — как отреагирует тот, кому он желает доверять больше всего на свете?       Чем ответит на его огонь? — Когда ты так смотришь, — Брат шагает ближе, останавливается на грани прикосновения. — Я хочу видеть тебя на коленях перед собой. Теперь это будет занимать мои мысли весь день.       Мои тоже — рвётся с языка, но Селим благоразумно молчит. Вместо этого он степенно кланяется и отступает назад: кто-то уже стучит в двери, желая видеть его брата. — Повелитель. — Незнакомый Селиму слуга входит в покои, учтиво кланяясь. — Шехзаде. — Азар-ага. — Баязид отвечает ему, но Селим чувствует взгляд брата на себе. — Совет в сборе? — Все ожидают вас, Падишах.       Как сладко и весомо звучат эти слова — Селим позволяет себе смаковать каждый звук, полный уважения и почтения к его брату. Это гордость и, возможно, честолюбие, но не за себя, а за Баязида, за Повелителя, который нужен Стамбулу, Империи, миру.       Нужен Селиму. — Не смею задерживать вас более. — Лишь у самой двери он поднимает на брата взгляд, от которого под шёлком наливаются сталью мускулы. — Повелитель.       Это игра, и жар её не ослабевает, когда Селим выходит за двери, когда идёт по коридору, сопровождаемый гулким эхом шагов. Ребячество для взрослых, пожар вне постели, и предаваться ему хочется безрассудно: особенно здесь, в стенах дворца, где вся власть принадлежит только Баязиду.       И отныне даже сам Селим.

***

— Дядя! — Орхан забывает поклониться, бросаясь к нему. — Ты приехал!       В покоях сестры шумно: шехзаде играют друг с другом и не умолкают, даже когда Селим заходит внутрь. Михримах устало улыбается ему, поднимаясь навстречу — под глазами заметны следы бесонной ночи и дум, что могли стать тому причиной. — Здравствуй, Орхан. — Селим отвечает на объятия, дивясь силе юного шехзаде. — Я рад видеть тебя. — Мы так скучали! — На юном лице легко читаются тоска и радость. — А Мурад приехал тоже? Мы ведь увидимся?!       Селим мягко улыбается, стараясь не выдать грусти — он ещё не спросил Баязида о своих детях, решив отложить этот разговор до вечера. Свою жизнь он доверил брату беспрекословно, но жизни Мурада и дочерей куда дороже его. — Обещаю, что сделаю всё для этого. — Я тоже хочу увидеть братика. — Мехмед, до этого прятавшийся за Михримах, несмело подходит ближе. — Здравствуйте, дядя.       Его поклон неловок — он явно стесняется и более сдержан в чувствах, чем Орхан, но Селим видит надежду, с которой на него смотрят светлые глаза. Он и вправду похож на отца: теперь, когда болезнь не искажает его черты, Селим будто видит перед собой шестилетнего Баязида. — Разве могу я не исполнить твою просьбу, Мехмед? — Селим опускается на одно колено, становясь вровень с младшим шехзаде. — Уверен, Мурад скучает по вам не меньше.       Он осторожно гладит вихрастые волосы — боясь спугнуть, и расслабляется, видя робкую улыбку, от которой на пухлых щеках появляются ямочки. — Орхан, Мехмед, вам пора на уроки. — Подошедшая Михримах кивает служанкам и те кланяются, направляясь к шехзаде. — Не расстраивайте отца и занимайтесь усердно. — Да. — Шехзаде едва заметно грустнеют, но улыбка на их лицах не теряет света. — С вашего позволения.       Селим провожает их взглядом — смотрит, как Орхан берёт за руку Мехмеда и уверенно ведёт его за собой. Когда-то он сам также держал ладонь Баязида, и брат всегда крепко сжимал его пальцы в ответ — словно отчаянно не хотел отпустить хотя бы на секунду. — Я волновалась. — Стоит им остаться наедине, Михримах подходит ближе, заглядывая в его глаза. — Скажи мне, что решил Баязид?       В её взоре горит беспокойство — неровное, выматывающее, и Селим думает, что зря заподозрил сестру в недоверии. Но, кроме неё, некому было прислать ту девушку. — О моей жизни более не стоит волноваться. — Он мягко улыбается ей. — Ты была права в том, что я дорог Баязиду. Скажи, Михримах, ты отправила в его покои свою служанку? — Да. — Она не отрицает, но кажется, будто говорить об этом ей непросто. — Я сделала это потому, что она не станет болтать о том, что увидела.       Селим замирает — застывает на миг и выдыхает, чувствуя, как огнём стыда опаляет лёгкие. Когда-нибудь — в будущем, если чувства их с Баязидом окажутся сильны, он бы попробовал рассказать и посметь надеяться, что сестра не отвернётся от них. Он не готов — не был готов, и теперь просто смотрит на неё, не зная, как облечь чувства в слова. — Селим. — Михримах кладет ладонь на его скулу, и в глазах, цветом схожих с пасмурным небом, светится любовь. — Я лишь хочу защитить вас обоих. То, что между вами, не касается даже меня — важны лишь ваши жизни и счастье.       В ней говорит понимание — смиренное, спокойное, без осуждения и упрёка. Селим с трудом верит — его сестре, такой уверенной, твердо держащейся за свои устои, действительно неважно, что братья по крови разделили ложе и отдали себя друг другу? Она смотрит прямо — без тени сомнения, так мягко и тепло, будто Валиде взирая на него, как на ребёнка. В ней много усталости — за них, нескончаемую вражду, опасности и смерти; смелости: ведь и сама она любила, не взирая на препятствия; боли о потерях дорогих людей, и надежды, выстраданной и от того несгибаемой. Михримах хочет мира — для них, для себя, и в её мире их любовь имеет право на существование. — Но как… — Селим сглатывает вязкий, горький комок тысячи слов, что уже не скажет. — Как ты поняла? — Чувства Баязида к тебе — открытая книга. Но все мы были слепы, и я оставалась бы таковой, если бы однажды не полюбила так, как полюбил тебя он.       Селим знает, о ком говорит сестра, и что за боль будет терзать её душу вечность. Муж, нелюбимый и отвергаемый прежде, без которого после она не хотела даже дышать. — Я не был готов. — Он смотрит в её глаза, стараясь не думать о пелене, невольно застилающей взор. — Но я благодарен тебе, Михримах, и едва могу выразить это. — Не нужно слов, твой взгляд говорит обо всём сам. — Сестра накрывает его ладонь своей. — Защитите друг друга, Селим. А я защищу вас.       Селим молчит — за давностью лет он уже забыл, как одинаково горяча Михримах в ненависти и любви. От её чувств сладко и больно одновременно, но даже это сжимающее душу чувство, наполняет сердце теплом.       Потому что есть кто-то, кто будет на их стороне.