Часть 9
18 августа 2021 г., 16:00
День после разговора с Михримах неспешен и от того спокоен. Впереди много дум — о детях, о собственном положении, но Селим мягко отгораживается от них ощущением умиротворения. Оно будет коротко, но никогда не забудется — потому что на миг Михримах вернула его в особенное время: без боли, необходимости лгать и принимать тяжёлые решения. На его душе и правда лежал камень — уже родившейся лжи и той, что предстояло появиться, стыда, страха отречения. Михримах сняла его так легко, так просто, что Селим вспомнил собственное детство и их Валиде — когда ещё интриги дворца не касались неокрепших умов, и любую беду Хюррем-султан отводила от своих детей. Её любви не было предела, и даже когда их разговоры утратили невинность, Валиде любила — тем же сильным, непоколебимым чуством, что показала ему сегодня Михримах. Оно согревает душу, золотым светом лежит на плечах, дарит ощущение полёта, пока он идёт по коридорам дворца. Селим запомнит его — постарается хранить до самой смерти, потому что подобное для него свято и драгоценно.
Любовь, принимающая тебя таковым, каков ты есть.
За мыслями он не замечает, как покидает дворец — сад встречает его сладкими запахами цветов, буйством красок, чьи силы питает само лето. Скоро придёт спокойствие и неторопливость осени, но до того тепло успеет напитать землю, чтобы с новыми лучами она снова пробудилась ото сна. Селим идёт мимо диких роз — изящных растений, что так любила их Валиде, думая о том, как она чувстовала себя во дворце. Словно эта роза, она, прекрасная и невинная, обросла шипами, отвоевала землю, чтобы глубоко пустить корни и дать начало своим детям. Селиму нет и тридцати, но он устал уже сейчас — от сплетен, интриг, от вражды и яда, подложенного в еду или питьё. В нём нет непоколебимости матери, только та же бесподобная по своей силе любовь.
Поможет ли она ему остаться и выжить, если Баязид попросит того?
Селим видел по глазам брата: когда они проснулись вместе, когда каждый собирался уходить. Баязид захочет, чтобы он был рядом, но Селим не желает вязнуть в дрязгах дворцовых сплетен. Пусть он и остался шехзаде, сохранил свои привилегии благодаря брату, положение его велит снова взять на себя управление санджаком, как предполагают традиции. Недовольные есть и будут: Селим знает их имена, ведает о планах и не желает вступать в борьбу — на неё он готов только ради Баязида.
Хватит с него собственной грязи.
Вдалеке появляется фигура — Селим щурится на яркое солнце, узнавая в идущем к нему мужчине Сулеймана-пашу — человека, прежде верного его отцу, а теперь брату и словом, и делом. Вопреки другим пашам, этот человек не настроен против Селима: нет речи о безграничной преданности, но его искреннее уважение и почтение не раз убедило Селима.
— Шехзаде. — Паша глубоко кланяется, несмотря на почтенный возраст. — Я рад снова видеть вас в столице.
— Взаимно, паша. — Селим кивает. — Я рад, что вы в добром здравии.
— Всё благодаря милости нашего Повелителя и вашей, шехзаде. Я уже не так молод, но пока Султан желает видеть меня в Совете, я буду служить династии верой и правдой.
— Ты всегда был верен, Сулейман-паша. — Селим улыбается. — Что привело тебя сюда в такое время? Я думал, что совет ещё не окончен.
— Не сочтите за дерзость, шехзаде. — Ясные глаза паши смотрят на него внимательно, давая понять, что он пришёл сообщить нечто важное. — Я желал поприветствовать вас приглашением, но сегодня случилось кое-что, о чём вам следует знать.
— Говори же. — Селим хмурится, поедчувствуя нехорошее. — Что-то грозит Повелителю?
— Султан Баязид сегодня принял решение, от которого изменятся судьбы. — Паша качает головой, но жест его полон не осуждения, а тяжести произносимых слов. — Чёрный кафтан надели на Гареда-Пашу и Ибрагима-Пашу. Их беи были казнены, а имущество отнято в пользу казны.
Селим замирает — оба паши имели свои грехи, но что они сделали, чтобы впасть в такую немилость? Они яро выступали против него, но всегда поддерживали Баязида, и могли стать ему временной опорой.
— Известна ли тебе причина, по которой наш Повелитель отдал такой приказ?
— Султан ясно выразил свою волю. «Всякий, кто будет сеять смуту, и хотя бы помыслит об измене» — сказал он, — «будет казнён немедленно».
Селим удивлён — разве не узнал бы он, если бы паши затеяли нечто подобное? Империя ждала Баязида, и ему были рады от дворца до отдалённых деревень — не каждый, но многие приветствовали своего Султана.
Неужели он упустил из виду назревающую измену?
— Какую же смуту они сеяли, если всегда поддерживали моего брата?
— После того, как наш Султан прибыл в столицу, на вас напали, шехзаде. — Сулейман-Паша понижает голос. — Повелитель приказал провести расследование, и оба паши оказались причастны к покушению на вас. В этом их грех.
Мимо пролетает птица — Селим не слышит взмаха крыла, не видит яркого пера, упавшего на его плечо. Сокол, взмывший с добычей, кричит — оповещает об удаче, говорит о своей силе, уверенности, победе. Его голос разнесётся на десятки вёрст, облетит землю, подхваченный голосами собратьев, а крылья укроют всех — надежным покровом верных ему, иным же принесут смерть.
За двумя неверными она придёт уже сегодня.
***
— Селим. Баязид встречает его с улыбкой — она не скрывает задумчивых морщинок в уголках глаз, но покоряет своей мягкостью. Возникает порыв шагнуть, утонуть в объятиях, но Селим сдерживает себя — слуги ещё не закрыли двери, и он кланяется, произнося ровное «Повелитель». — Ты будто чем-то озабочен. — Брат шагает ближе, всматриваясь в его лицо. — Что-то случилось? Селим молчит — его чувства сложно описать словами. Говорить о них всё равно, что поднимать глубокие воды разных морей, и потому вместо ответа он задаёт вопрос: — Если можешь, скажи — за что ты казнил верных тебе пашей? Баязид не выглядит удивлённым — усмешка его хоть и вызвана всплеском чувств, полна усталости. Такое решение не могло даться ему легко — Селим читает это в омуте потемневших глаз, и жалеет, отчаянно жалеет о его боли. — Я хотел сам рассказать тебе об этом, но догадываюсь, кто сообщил тебе весть. — Баязид складывает руки за спиной. — Верность мне означает верность моей семье, Селим. Любой, кто посмеет даже думать причинить тебе боль, умрёт. — Его брови сходятся на переносице, а голос становится ниже. — Ты не согласен с моим решением? Селим вздыхает — он думает не о себе, а о цене, которую Баязид заплатил за это решение. Он ценит жизнь — любую, и если Селим сможет уберечь его руки от крови, он постарается сделать это. — Они могли дать тебе больше силы, пока ты начинаешь управлять страной. — Он шагает ближе, касаясь напряженных рук брата. — Я, как и ты, не приемлю измену, но не хочу быть источником твоей тревоги и боли. Не хочу этой тяжести на твоих плечах. Баязид смотрит — тем же взглядом, что оставил след в сердце Селима в памятную ночь, и расслабляется под его руками, будто открываясь снова. Широкие ладони обжигают теплом спину, голова ложится на плечо — Селим обнимает его в ответ, глубоко вдыхая запах: родной, терпкий, нужный, словно сам воздух. — Я умру, если умрёшь ты. Эти слова выбивают воздух — словно кто-то ударил под дых, и от удара становится больно и горячо. Селим не замечает, как сжимаются его руки, и шепчет, сорванно, хрипло, помня, что должен дышать: — Ты никогда не умрешь. Я не дам убить тебя никому. Баязид отстраняется — без него холодно плечу, но взгляд его дороже прикосновения. Теплые пальцы скользят по щеке и более всего Селим хочет прильнуть к ним — в жизни брата заключена и его жизнь. — Во льду твоих глаз пылает огонь, Селим. — Баязид улыбается, выглядит околдованным. — Я верю, что он защитит меня от всего. Но знает ли, что я также защищу в ответ? — Баязид. — Селим заключает его лицо в ладони, порывисто, горячечно, понимая, что утратил спокойствие. — Без тебя я не захочу жить. Ты не можешь жертвовать собой ради меня! — Нет, могу. — Он улыбается мягко, темно, и в этой тьме сверкает особенная его сила. — Мы оба зависим друг от друга. И оба в праве принимать такие решения. О, Боги — Селим воззвал бы к ним, постарался убедить, если бы знал, что прав. Но истина не на его стороне — её устами говорит Баязид. Всё дело в том, что чистота правды не утешит его в тяжёлое время, и не подарит тепло объятий в холод — что ему непорочность и прямота, если не будет биться сердце Баязида? — Ты знаешь, что я делал ради тебя. — Селим смотрит тяжело, твёрдо. — И я поступлю так снова, если придётся. — Как и я. — Баязид притягивает его к себе, обманчиво-мягко скользит лаской по напряженным предплечьям. — Бесполезно отказывать мне в этом, Селим. Я знаю, на что иду. Поцелуй обжигает горло — от него течёт тягучее, тёмное возбуждение, объединяющее два тела в одно. Селим хватается за широкие плечи, ищет губы: он знал, что не сможет убедить, и боль смешивается с удовольствием, пьяня без вина — малая толика его рада тому, что он настолько дорог. Его исстрадавшаяся душа уже не так милосердна, помыслы не так чисты — но если таков и Баязид, возможно, этого хватит, чтобы прожить жизнь вместе? Умерев в объятиях друг друга, а не от рук врагов.
