Две души на одном пути

      В этой ночи обнажено само откровение — до рассвета его тени танцуют в углах спальни, дымкой растворяясь с приходом солнца. Порыв тёмной тяжелой страсти перерастает в ласку прикосновений — тягучую, как сладкий лукум, жадную, как последний поцелуй. Селим утопает в этих волнах, плывёт, удивлённый тем удовольствием, что испытывает вместе с Баязидом. Брат не касается ещё не заживших мест, но зацеловывает спину и руки, оставляет следы на животе, и Селим жаждет ласк его языка так сильно, что не терпит и просит сам. В другой раз он назвал бы это пыткой, искусной и сладкой, но всё в нём сегодня созвучно такому наслаждению — нет невинности, лишь чистое желание, нарастающее исподволь. Он будто пробует редкий фрукт — и вкус его раскрывается всё глубже, играет новыми красками, острый, терпкий, но неизменно очаровывающий. — Так хорошо? — Баязид читает его эмоции, ждёт, желая услышать ответ. — Селим.       Один его голос сегодня подобен дурману — плоть касается плоти и Селим тяжело выдыхает, содрогаясь: удовольствие пронизывает от кончиков пальцев до макушки, и он глубоко переживает каждый его миг. В полутонах ощущений кроется наслаждение близостью — она особенна не только потому, что нова, а потому, что он делит её с Баязидом. — Хорошо… — Дыхание — сбитое, тяжёлое, и только оно наполняет комнату. — Позволь мне…       Его слова утопают в судороге — будто сабля соприкасается с мечом, и в этой вспышке, искре, рождается мучительное освобождение. Селим часто дышит, слушая стон Баязида: теплое семя марает живот, но даже эта прозаичность не вызывает опустошения.       Только наполненность своей и чужой любовью.

***

      Утро приносит много вестей. Опадают первые листья, золотом жил напоминая о приближающейся осени, внезапно заболевает Ахмед-Паша, приходит долгожданное письмо от Мурада. Баязид хмур — пока главный лекарь говорит о здоровье паши, лицо его остаётся непроницаемым, но Селим видит, в какую тёмную задумчивость погружает брата эта новость. В его собственных руках добрые вести, но он не торопится говорить о них — ему не нравится то, что он слышит от врачевателя. — Ферхат-ага. — Баязид вздыхает, поднимая взор. — Скажи о том, что скрыто в твоих словах. — Прошу прощения, Повелитель. Да поможет паше Аллах, но состояние его очень тяжелое. Боюсь, мои средства могут быть бессильны.       Селим смотрит на сгорбленную в поклоне фигуру, слушает Баязида, который велит собрать других лекарей, и понимает — Ахмед-Паша проиграл этот бой. После всех потерь мысль эта ровна и спокойна, но Селим чувствует горечь: не только из-за того, что паша поддерживал Баязида, а потому, что был достойным человеком.       Редкий человек сохраняет рассудок, обладая такой властью. — Как прикажете, Повелитель. Шехзаде.       Селим кивает удаляющемуся лекарю, и оборачивается к Баязиду. Снова сдвинуты брови и печать тяжелых дум темнит его взор — без верного главного Визиря брату будет сложнее. — Я оставлю тебя, Баязид. Думаю, мне стоит лично увидеть пашу. — Нет. — Брат качает головой. — Это может быть опасно. Тебе не стоит рисковать собой. — Но, Баязид… — Я знаю, что ты считаешь мой нрав горячим, но я говорю это не из-за желания что-то запретить тебе. — Брат прерывает его, не позволяя закончить. — Я сам навещу Ахмеда-Пашу.       Селим молчит — стоит ли противоречить Баязиду сейчас, когда мысли его пребывают в смятении? Он мог бы настоять на своём, но это ни к чему не приведёт: за годы Селим знает своего брата лучше, чем кто-либо другой.       Он сам ещё может изменить своё решение. — В таком случае, я хочу спросить тебя о другом. — Селим берёт письмо, передавая его Баязиду. —Мурад прислал весть.       От его взора не укрывается то, с каким вниманием Баязид вчитывается в написанное. Селим не торопит его, хоть и знает, что слова коротки — смягчившийся взор брата дороже времени, которое всегда течёт слишком быстро. — Раз между нами больше нет войны, я желаю думать, что мои дети в безопасности. Но я должен быть уверен, Баязид.       В глазах брата много чувств — ещё не остывшая тьма, распустившаяся нежность, глубинные воды тоски по тому, кто вырос на его руках. Но Селим ищет другое — всматривается в каждый знак, и находит ещё до того, как заговаривает Баязид. — Я никогда бы не причинил вреда нашей плоти и крови. Мурад дорог мне особенной любовью. — Пальцы его скользят по аккуратным буквам, словно желая отпечатать их на коже. — Как и твои дочери.       Селим верит — Баязид был неизменно нежен с его детьми, насколько позволяли их отношения и его натура. Стоит ли говорить о взаимности чувств и грядущей радости, когда никто больше не будет опасаться удара в спину. — Я отвечу ему сегодня же и приложу своё письмо к твоему. — Баязид поднимается, и на лице его, пусть всё ещё хмуром, таится улыбка. — Я жду их в столице как можно быстрее. Пусть это будет праздник.       Селим кивает и встаёт рядом с ним — о прочем можно говорить позже, после того, как разрешатся более важные дела. Думы об их будущем, о положении самого Селима, хоть и беспокойны для него, подождут лучших времен. — Я хотел начать утро с иного, но недобрые вести прервали меня. — Баязид оборачивается к нему, складывая ладони за спиной. — Селим, я прошу, чтобы отныне ты посещал совет вместе со мной.       Селим оторопевает: он, уже отказавшийся от разговора, и Баязид, вдруг начавший его сам, будто отражают друг друга в решениях. Но эта просьба слишком неожиданна и непроста — Селим удивлён, поскольку не предполагал, что брат захочет его участия в государственных делах. Это честь, доверие, но сладость их тяжела — особенно для того, кому привычнее оставаться в тени, защищать иными способами. — Я не жду ответа сию минуту. — Баязид смотрит серьёзно, и слова его, хоть и произносятся легко, полны неизвестной тяжести. — Обдумай всё и расскажи — какой жизни хочешь ты и согласен ли провести её рядом со мной.       Это предложение — ещё более внезапное, но в каждом звуке его уверенность, обдуманность, решимость. Селим знал, что услышит его, и хотя пока не готов отвечать, желает понять — значат ли это слова то, чего жаждет сердце. — Баязид, это… — То, что я могу дать тебе, Селим. — Брат подходит ближе, и вдруг впервые Селим чувствует себя под его защитой, а не наоборот. — Я не могу заключить с тобой никах, но обещаю обнимать каждую ночь. Не могу при сотнях тысяч назвать тебя своим, но обещаю отдать всего себя. Не могу сделать Султаном, ибо ты не хочешь этого, но отдам тебе мир, если только ты пожелаешь.       Баязид тянется к нему, а он не двигается — замерли руки, само сердце, что обратилось в слух, внимая чужим речам. Горячо — так горячо в груди, когда брат обнимает его, когда выдыхает в плечо, и шепчет, словами проникая в самую душу: — Ты нужен мне, Селим. Больше, чем я могу выразить словами.       От этой искренности дрожат ладони, но Селим стискивает их так крепко, как только может, на широких сильных плечах. Они обещают укрыть, любить, ценить, и сейчас он чувствует себя ведомым, младшим, тем, о ком будут заботиться. Он уже знает ответ, потому что решил давным-давно — но не будет торопиться с ним, потому что должен обдумать его ещё раз.       Ради себя и Баязида, что хочет полагаться на него.

***

      Его мысли витают в облаках весь день — он переписывает письмо сыну уже во второй раз, ибо едва способен сосредоточиться. Мечты — те, что наполняли его раньше, и те, что родились в словах брата, полонят разум, завладевают телом и взором: Селим любуется на цветущий сад, мерно плывущие облака, и чувствует себя что те птицы, взмывающие высоко к голубому небу. Он просто рад — тому, что Баязид хочет быть рядом, что ценит, и не меньше, чем сам Селим, думает о его детях. — Ваши сладости, господин.       Селим поднимает взор, наблюдая, как молоденькая служанка ставит рядом с ним поднос, кувшин и серебряный стакан. Лицо её кажется ему незнакомым — она сладко улыбается, стоит их взглядам встретиться, в то время как Селим думает о том, что не видел её прежде. — Я приказал принести финики и инжир, но не щербет. — Селим склоняется к кувшину, чувствуя сладковатый холодок. — Откуда это? — Михримах-султан велели. — Низко опущенная голова не скрывает игривого взгляда и порозовевших щёк. — Я всё унесу, если желаете, шехзаде.       Селим качает головой и даёт ей знак уйти — такое внимание скорее отвлекает и раздражает, чем вызывает приязнь. Он возвращается к письму, прежде пробуя щербет — тот холоден и кисловат, словно в него добавили мало сладости. Морщась, Селим отодвигает кувшин, решая разобраться с этим позже. — Прощу прощения, шехзаде. — Распахиваются двери, и один из слуг, охраняющий его покои, ступает в комнату. — Михримах-султан пожаловали.       Селим кивает, думая о том, что сестра пришла как никогда вовремя. Стоит обсудить с ней подготовку к приезду детей — раз Баязид пожелал устроить праздник. — Селим. — Платье, сверкающее бирюзой, подчеркивает яркие глаза сестры. — Вижу, ты занят. — Михримах. — Он встаёт к ней с улыбкой, протягивает ладони. — Напротив, ты…       Всё происходит в одно мгновение: жар, от которого темнеет перед глазами, давление на горло и тьма, закрывшая собой взор.       Чернотой и силой так похожая на смерть.