Две души на одном пути

— Селим…       Голос — нежный, мягкий зовёт его издалека, тихим дуновением прикасаясь к коже. Селим хмурится, начиная ворочаться — нет, то не ветер, а невесомая ласка рук, теплых и будто бы некогда знакомых. Сквозь дрёму он чувствует, как тонкие пальцы перебирают его волосы, гладят по щёке, и запах — такой родной, такой щемящий проникает в сердце, прося вспомнить. — Селим, моя радость. Пора просыпаться.       Он жмурится и нехотя открывает глаза — сон так сладок, так лёгок, что покидать его не хочется совершенно. Но та, кто зовёт его, не требовательна в своей просьбе, и Селим хочет знать — кто эта женщина, что, кажется, очень любила его когда-то. — Валиде?       Он видит её в туманном свете — она молода, и утонченный лик светится яркой, словно взошедшее солнце, улыбкой. Это та Султанша, что исчезла на много лет, но в глазах её мудрость той, что вернулась и прожила долгую жизнь. — …Мама?       Его подводит голос — содрогается, хотя в глазах нет слёз. Селим не может насмотреться — тоска по той, что подарила жизнь, вырастила и любила сильнее собственной, сжимает сердце. Он отдал бы его прямо сейчас, чтобы Хюррем-султан снова вернулась к жизни, чтобы посмотрела на детей с прежней улыбкой.       Без боли.       Без болезни. — Мама…       Он всё-таки плачет — сам не замечая того, целует её руки, едва ощутимые в его ладонях. Она вся озарена светом — словно не тело, а только дух её находится здесь, но Селим рад и этому.       Возможности увидеть мать хоть на миг. — Сынок. — Её рука на его скуле — живое тепло. — Не плачь, мой милый сынок. Тебе не о чем тосковать.       Как бы он хотел сказать ей — об ушедшей вместе с нею невинности, о покинувшей его радости, о грехе, что вечно будет терзать изнутри незаживающую душу. Но прежде слов рождаются слёзы — он и не знал, что ещё способен проливать их о чьей-то смерти. — Улыбнись, Селим. — Ласково, как и в детстве, мать придерживает его подбородок. — Ты не должен терзать себя. Обернись и посмотри, кто пришёл к тебе.       Словно легкое дуновение веет по спине — Селим оборачивается, ища глазами его источник. Он высится прямо перед ним — десятый Султан Османской империи, величайший из Повелителей, Сулейман Великолепный.       Его отец.       Вечная боль раненой души. — Селим. — Нет седины в волосах, а во взгляде — пугающей черноты. — Сын мой.       Этот человек — тот самый, прежний, что никогда не отдал бы приказа казнить своё дитя. В его улыбке: вся родительская любовь мира, в размахе раскинутых ладоней — вся сила, с которой отец будет защищать своего ребёнка. Селим бросается к нему так отчаянно, будто от этого зависит его жизнь, будто ему снова десять, и он мал, и хочет быть под защитой отца.       Не его врагом. — Прости меня. — Он шепчет, горько плачет в расшитый кафтан, под которым мерно вздымается широкая грудь. — Мне так жаль, папа!       Селим бесконечен в своей любви к матери — но так же и бесконечен в любви к отцу. Какими словами описать, что значит он: родитель, наставник, защита, луч света и гордость — частичка души, само сердце, что бьётся в груди. Как не хватает его: просто взгляда, уверенной поступи, голоса, что мудростью звучал под сводами дворца. Тоска когтями впивается в сердце, грызет его горечью, грустью, и Селим думает — он хотел бы остаться с ними.       Вот так, хотя бы ненадолго. — Вы… пришли забрать меня? — Твоё время ещё не настало. — Отец качает головой, выпуская его из объятий. — Будь сильным, мой лев, и не думай о смерти. Тебе предстоит много битв. — Я знаю, какой жизни ты хочешь. — Подходит мама, становясь рядом с отцом. — Но тебе предначертана иная судьба. Не бойся её, Селим, ибо за тобой всегда будем стоять мы. — Отец… — Он хочет сказать, спросить, но горло сковывает слабость, и лица перед его взором бледнеют. — Мама…       Поднявшийся ветер уносит их улыбки, и он же сбивает Селима с ног. Он не груб, но от него закрываются веки, становится трудно дышать, и не получается сделать глубокий вдох — что-то давит, болит, и Селим натужно сипит, хватая ртом воздух.       Ещё раз… Ещё один и… — Селим!       Он снова зряч: тонкие руки, сжимающие его, темное дерево, украшенное замысловатым узором покрывало. В груди клокочет кашель, и он закрывается предплечьем, пережидая приступ — будто всего его выворачивает наизнанку для того, чтобы снова дышать. — Позовите лекаря, быстрее!       Он обессиленно откидывается на подушки, пытаясь сосредоточить взор. Этот обеспокоенный звонкий голос он узнает из тысячи, и тонкие пальцы, порхающие по его лицу. На лоб опускается смоченная холодной водой повязка, и слаще этого ощущения только свежий воздух, наполняющий покои. Селим медленно приходит в себя, и хотя проходит всего несколько секунд, прежде чем он поворачивает голову, тянутся они, будто вечность. — Михримах…       Лицо сестры осунувшееся, заплаканное. Увидеть бы её улыбку и мягкий смех в увлажнившемся взоре, но там лишь тревога и беспокойство. Что-то произошло — с ним и без него, нечто нехорошее, тёмное, синевой улёгшееся под глаза сестры. — О, Селим. — Она крепко сжимает его руку своей, прислоняется лбом. — Как же ты испугал меня.       В его ответе мало силы — все члены скованы слабостью, но улыбка, хоть и бледна, глубоко искренна. Он рад очнуться, рад видеть сестру, рад тому, что не умер. В то время как тело страдает, душа наполнилась силой — потому что Селим знает, что ответит Баязиду.       Знает, зачем останется здесь. — Моя ликом подобная луне сестра. — Ему приятно коснуться её бледной щеки, ощутить тепло нежной кожи. — Что случилось?       Она смотрит на него — просто слушает, молчит, и лишь качает головой, опуская взгляд. Это движение просто, шея, неукрытая тканью, тонка, но наклон её тяжел, будто кто-то навесил серой рукой непомерную ношу. — Баязид.       Каким огнём отзывается его имя, и каким холодом откликается тревога сестры. Селим готов встать: сию секунду, побежать, спасти, но он должен знать — от чего.       От кого. — Ты был отравлен. — Взор сестры откликается в нём — болью, страданием, твердостью. — Мы думали, что яд был подмешан в напиток, что принесла тебе служанка, назвавшаяся моей. Но всё оказалось не так.       Ей будто тяжело говорить и каждое слово весит больше положенного. Но и молчание сковывает тонкую фигуру, облаченную в шёлк — о, страдание, что способно превратить молодую женщину в седовласую горбунью прежде её лет. — Яд был в твоей еде и в щербете. Не сговариваясь, тебя отравили два раза, Селим! — Михримах крепко сжимает его ладонь и одна — всего одна её слеза — прозрачна и горяча. — Ты выжил чудом. Лекарь сказал, что яды воздействовали друг на друга и тем самым ослабли. Но я благодарю Аллаха за то, что снова дал тебе жизнь.       Она устала — какой бы сильной не была сестра, всё это выше её сил. Селим приподнимается, осторожно обнимая сгорбленные плечи — они дрожат, пока Михримах прячет лицо в изгибе его шеи. Он не испытывает отрешения или удивления: подобное могло случиться и случилось. Аллах ли, или отец с матерью уберегли его — на то воля судьбы, и дарующей её руке Селим много раз вознесёт молитву.       И изменит судьбы тех, кто попытался отнять его жизнь. — Когда это закончится, Селим? — Михримах шепчет, но голос её заглушил бы все другие. — Отчего нашей семье нет покоя? — Скоро всё закончится, Михримах. — Селим гладит её волосы, вспоминая, как когда-то сам так искал её защиты. — Я обещаю. — Твои слова те же, что произнёс Баязид. — Она отстранятеся, утирая слёзы. — Он взял меч и направился мстить, Селим. Что, если горячность сегодня погубит его? — Никогда, Михримах. — Селим твёрд, хотя серде его неспокойно. — Баязид не умрёт от руки предателей.       Он даёт знак стоящему в отдалении слуге — тело ломит и болит, но он может и предпримет усилие, чтобы помочь брату. Селим знает — он и сам бы бросился сносить головы, не помня себя, но Баязид более не шехзаде.       Всё, что он делает, отразится на нём и империи. — Прошу, распорядись, чтобы мне приготовили смесь из фруктов, орехов и мёда, что делали нашей Валиде. — Селим опирается на руку слуги, тяжело выпрямляясь. — Она придаст мне сил. — Он оборачивается, предупреждая возражения Михримах. — Я должен позаботиться о Баязиде как можно быстрее. Какая бы ярость им не овладела, его доброе имя не должно пострадать.       Селим не умаляет ума и справедливости Баязида, но знает — его любовь и боль способны взрастить гнев, равных которому не будет по силе. Уже невозможно остановить кровопролитие, но его причину Селим донесёт до важного и простого люда.       И это не только покушение на шехзаде. — Ты даже не спросишь имён? — Михримах поднимается, подходя к нему. — Верно, ты ещё не…       Она замолкает на полуслове, осознавая — но поражена слишком сильно, и от того думает неверное. — Ты… знал? Что тебя захотят убить? — Да. — Стоять — не так легко, но Селим знает, что сестра не уйдёт без объяснений. — Но я просчитался, решив, что у меня есть больше времени. Я желал решить проблему по-другому.       Он мог бы рассказать — о выявленном казнокрадстве, о злоупотреблениями полномочиями, о том, чего не успел выяснить. Совет прогнил ещё при их отце, и Селим давно был готов: о каждом паше он знал лучшее и худшее, и в нужный момент сделал бы ход.       Но враги решили первыми пролить кровь и теперь поплатятся своей. — Надеюсь, ты будешь осторожнее. — Михримах вздыхает, но не пытается остановить его. — Могу ли я помочь чем-то?       Селим кивает — во дворце Михримах знает слуг лучше, чем он. Давно посеянные семена дали свои плоды, но последние из них должны принести правильные люди.       Вера народа в своего Падишаха — что то же искусство.       Неверно выбранные слова способны уничтожить всю преданность.

***

      Ночь, опустившаяся на дворец, темнее прочих — в её непроглядной черноте мечется огонь, беснуется и ярится, но не может вырваться из вязких пут. Два человека — и десятки других, чувствами подобные этому пламени, скованы неумолимой тяжестью греха, и ночь наблюдает, держит в кольце, чтобы не смогли убежать. Им некуда податься: вокруг стража, а за стенами разгневанный народ — османы жаждут крови предателей, просят нового Падишаха о казни и справедливости. Селим смотрит в его лицо — в черты, будто застывшие, суровые, спокойные, но на деле скованные невообразимой мукой. Баязид прольёт кровь — рука его тверда, намерения ясны, но в сердце смятение и тяжесть. Уже не Селим тому причина — это горечь предательства, камень обмана, неотвратимость оборванных жизней. — Султан Баязид-хан! Я невиновен!       Один умоляет — скрючен на земле, и стража удерживает его от падения. Второй помнит достоинство, но глаза его пылают ненавистью — к Селиму, к тому, что выжил и не проиграл.       Как отчаянно они желали победы. — Будь ты проклят!       Лицо Баязида — камень, но ладонь взмывает вверх будто перо. Селим смотрит, как опускается рука и на шеи неверных ложатся мечи — как тяжело и грязно обрывается чужое дыхание. Нет жалости, нет сожаления, но он желал бы стереть из памяти все подобные мгновения.       Селим не любит убийств.       И того, что так устроен мир. — Пусть это будет уроком каждому! — Голос брата звучный, тягучий, эхом разносится перед дворцом. — Цена предательства — смерть! Цена обмана — смерть!       Легкий ветерок доносит запах крови — такая же, как и у сотен других, не чёрная и не гнилая. Долгий день — от момента, когда очнулся Селим, и до заката, когда нашли неверных, души их горели в пламени, но не том, что дарит очищение. Бесконечная усталость сковывает тело: наконец явившаяся миру правда, верные люди, что унесли её в народ, поддержавший государя против предателей, слабость болезни, беспокойство, тяжесть неизбежных смертей — всё это лежит на плечах Селима тяжелой тоскливой печатью. Он смотрит на Баязида — брата, любовника, часть души, и умоляет взглядом: уйдём же отсюда.       Скорее останемся вдвоём.       Падишаху достаточно приказать — власть его теперь непоколебима, ибо мятежные сердца остановились навсегда. Селим знает: завтра и после будут новые, но сегодня все силы отдал он на то, чтобы уберечь, и почти падает в объятиях Баязида, когда за ними затворяются двери покоев. — Баязид!       Он пахнет металлом и кровью, но прежде всего — собой. Селим цепляется, перебирает короткие волосы, вдыхает их сладкий запах: он сильнее лекарств возвращает к жизни и дарит смысл — когда Баязид рядом с ним.       Любимый.       Живой. — Я хотел разорвать их голыми руками. — Шепот в плечо: тяжелый, полный горячих слёз. — Думал о пытках, которых ты и представить не можешь. А потом подумал — что скажешь ты, когда очнёшься?       Он говорит: отрывисто, словно признаваясь в грехе, потому что более не может держать чувства в себе. Пережитое горе, безумный страх — Баязид мог бы утратить себя, погибни сегодня Селим, потому что он такая же часть его души. Он так истерзан — за эти дни, но Селим надеется, что его слова могут помочь. — Баязид. — Как горько смотреть в глаза, что вместо улыбки полны слёз. — Я хочу остаться рядом с тобой. Приходить к тебе все ночи, что отмерены нам в этой жизни, встречать все дни, что подарит судьба. Я не умру, Баязид. — Он прислоняется к его лбу, закрывая глаза. — Ибо поклялся вечность защищать тебя.       Больно — от крепости объятий, от жара слёз, прожигающих плечо. Брат рыдает, содрогаясь в его руках, и точно также дрожит и Селим. Пусть так: воевать, любить, умирать — только вместе, на одной стороне, потому что ни один не выживет без другого.       Хватит разлук.       Хватит предательства.       Этой ночью для них начинается новая жизнь.