Глава 2: Lost For Words
24 сентября 2021 г., 01:18
1999 — Л У И —
旅人と 我が名呼ばれむ 初時雨 «путешественник», но также назовут меня «первой изморосью».
— Bashô
Луи опускается на своё место, снимает рюкзак и ставит тот на колени. Он наклоняется и открывает его, доставая журнал, который кладёт на небольшой планшет. Перед ним располагается пожилая японка с маленькими круглыми очками на носу и с книгой, название которой невозможно прочесть из-за того, что оно написано от руки. Луи немного вытягивает ноги и упирается головой в спинку сиденья. Поезд оказывается комфортным. Через несколько часов он будет уже в Киото. Возможно, парень даже не успеет заснуть до прибытия на вокзал. Дорога всегда усыпляет Луи — он вспоминает о том дне, когда, крепко уснув, он пропустил пересадку в Нанте по пути в Париж и по итогу оказался в тёмном и совершенно незнакомом городе. Здесь было бы гораздо досаднее заблудиться. Его английский вполне терпимый, но японский действительно слишком плох, и Луи прекрасно осознаёт, что на иностранных языках тут почти не говорят, за исключением крупных городов. Когда поезд приходит в движение, Луи поворачивает голову к окну, чтобы полюбоваться в последний раз токийскими пейзажами. Понравился ли ему город? Да, без сомнений. Он был там в течение месяца, всё так же изучая улицы с дневником в руке. У него было время, чтобы понять его движение, странно медленное и в то же время электрическое, его капризы, его гнев. У него было время полюбить его цветущие деревья, простор длинных аллей, светодиодные панели, яркие кофейни. У него было время, чтобы прекратить удивляться экстравагантности его жителей или их невероятной скрытности. У него было время приручить его, начать чувствовать себя комфортно. Первый день — он очень отчётливо помнит его — бесконечные высокие здания, узость города, полная света и шума, которая заставляла его желать сбежать. Он оказался в самом центре Синдзюку, затянутый разношёрстной толпой, неизвестными звуками, лицами с тысячей выражений, неизведанными запахами. Была почти ночь, и Луи забрёл в светящиеся переулки района. Он попробовал его прерывистое дыхание, музыку его души. Он погрузился, с закрытыми глазами, в его бурлящие вены. Он смог выйти из этого состояния только под утро, измождённый и полный бодрости в один момент, готовый прожить всё то же самое следующим вечером. Да, Токио ему понравился. Он был не таким, как Париж: однотонным и депрессивным. Возможно, это из-за взгляда иностранца у него складывалось такое впечатление, но он чувствовал себя в Токио как на дикой земле, — земле, которая не переняла бы те же отклонения, что страны запада. Луи подружился с несколькими людьми. Они ходили в караоке, в бары эксцентричного гейского квартала. Он поцеловал девушку с розовыми волосами, чей язык был на вкус как чипсы и уксус. У неё под глазами были нарисованы маленькие чёрные сердечки, и, когда она смеялась, она обнажала ряд крошечных, неровных зубов. Она нравилась Луи некоторое время, затем он забыл про неё, потеряв в толпе, которая не прекращала перекрывать ему дыхание. Он посетил столько музеев, ел в стольких ресторанах, кухни которых располагались прямо на улицах. Он жил в крошечной комнатке, где спал на матрасе, лежащем на полу. Его маленький балкон выходил на спокойный квартал, и утром, просыпаясь, он садился на холодный бетон и курил, наблюдал за детьми, уходящими в школу, — похожими один на другого в униформах. Девочки носили розовые носочки, мальчики таскали в руках их ранцы. Они не ходили по одному тротуару. За ними наблюдали издалека, смеясь, — те немного смущались. Луи улыбался и думал о тех временах, когда он тоже чувствовал себя неуклюжим и жалким, оказываясь лицом к лицу с девушками из своей школы. Затем это время прошло. Не осталось ничего, кроме холодного желания чувствовать запах чужого тела, трогать его, покусывать. Он раздавливал сигарету в пепельнице и поднимался. Он не считал дни. Он не думал о том, чтобы уехать из Токио, пока до отправления поезда не остался час. Это пришло к нему неожиданно. Он был там, на рынке в своём квартале, и увидел большую открытку с изображением Киото, прикреплённую к стеклу. Он собрал свои вещи в отеле, оплатил всё, что должен, и уехал по направлению к вокзалу. Токио ему понравился, но он не хотел оставаться там до изнеможения. Он хотел сохранить о нём это бешеное воспоминание, счастливое, ужасно яркое. Город всех импульсов, всех цветов, всех запахов. Киото выглядел иначе, он был более традиционным, более мягким, более нежным. Поезд движется быстро. Пожилая женщина перед ним заснула. Её рука удерживала страницу книги, скользя по ней пальцем. Луи надел наушники. Он смотрит на мелькающие пейзажи. Совершенно ровная местность, бледно-зелёная, влажная. Рисовые поля раскидываются порой на несколько километров. Затем поезд заходит в идеальный поворот. Вдалеке на холме стоят серые каменные храмы со статуями божеств, про которые он ничего никогда не слышал. Деревушки домов с крышами из соломы словно пришли из мультиков от студии Ghibli, которую он открыл для себя по приезде сюда. Луи наблюдает за всем этим словно со стороны, как будто он находится в кино и ничего из того, что разворачивается перед его глазами, не происходит на самом деле. Иногда ему даже не верится, что он действительно здесь, за тысячи километров от своего родного дома, в стране, где он не знаком ни с языком, ни с традициями. В итоге он засыпает. Когда он снова открывает глаза, — разбуженный резким звуковым сигналом вокзала — место, занятое до этого момента бабулей, оказывается пустым. Он поднимается, быстро убирая наушники в карман куртки, и покидает своё место. КИОТО. Светящееся табло вспыхивает. Луи облегчённо выдыхает. Он не пропустил свою остановку, по крайней мере. Он пересекает вокзал, немного беспомощный. Это как если бы он остановился в центре другой вселенной. Как если бы Токио не оставил ему ничего кроме туманного воспоминания, недостаточного для того, чтобы он понимал, как себя вести. У людей были те же улыбки, да даже та же любезность, те же хорошие намерения, как будто они все и научились одному: как быть приятным и услужливым. Луи остановился у терминала, чтобы купить упаковку KitKat со вкусом клубничного чизкейка — с того самого момента как он узнал про такой, он не может больше обойтись без него. Он закидывает тяжёлый рюкзак на плечи и выходит из здания вокзала. Снаружи воздух влажный, немного тяжёлый. Вдали, за крышами домов и панелями высотных зданий, он может разглядеть точёные изгибы гор, потерянных в облаках. Перед вокзалом стоят несколько таксистов. У шофёров белые перчатки и серьёзный вид, точно как в Токио. Луи подходит наугад к одному мужчине сорока лет. Он сомневается, прежде чем пытается сказать несколько выученных из туристического гида слов из категории «я ищу жильё»: — Watashi wa… uh… hosuteru o sagashiteimasu… Мужчина ему улыбается, заметно повеселевший от его акцента. — Я разговариваю по-английски, если вас это устроит, сэр. — О, конечно! Это было бы прекрасно, — немедленно восклицает Луи, облегчённо. Шофёр протягивает руку, чтобы взять его рюкзак, говоря на таком же неловком английском, как и у самого Луи — но который позволяет им находиться на одной шаткой лингвистической базе: — Ищите хостел? У вас есть адрес? — Нет, совсем нет. Я… Я приехал спонтанно. Но я бы хотел поселиться в рёкане. Их много в Киото, не так ли? Шофёр кивает и открывает заднюю дверь, и Луи устраивается на сиденье. В машине стоит цитрусовый аромат и кресла слишком блестят. Только оказавшись за рулём, мужчина заговаривает снова, ища взгляд Луи в зеркале заднего вида. — Вы планируете остаться тут на время? — Я думаю над этим. На самом деле мне нужна… тишина. Я чувствую, что Киото — идеальный город для этого. — Киото действительно такой. Даже если некоторые соседи могут быть достаточно активными. Но… Я думаю, что знаю идеальное место для вас. Водитель улыбается, затем машина трогается с места. Их разговор продолжается какое-то время. Луи описывает жизнь в Токио. Ту, которую он полюбил. Ту, которую он нашёл сбивающей с толку. Шофер улыбается ему в ответ на некоторые смешные истории. Он объясняет, что его семья живёт в Токио и что он регулярно приезжает туда, но сам предпочитает Киото, и он ни за что на свете не променяет этот город, это небо и эти заведения. Луи улыбается. Он чувствует, что уже влюбляется в Киото, хотя он увидел только платформу вокзала. Машина в итоге останавливается. Луи бросает взгляд через окно и замечает фасад небольшого традиционного домика. Он почти не видел таких в Токио. Районы, в которых он прогуливался, были окружены вертикальными башнями, гигантскими и светящимися экранами, любовными отелями до самих витрин китча. Водитель выходит из автомобиля и открывает ему дверь. Луи благодарит его, улыбаясь. — Dōmo arigatō gozaimashita... Он потягивается, пока мужчина достаёт его рюкзак из багажника, и приближается, чтобы получше рассмотреть жильё. Перед входом находится небольшой фонтанчик и табличка, означающая что-то на японском, вероятно, название или какое-то правило. Дверь здания красная, а дерево с оранжевыми листьями, растущее рядом, словно обнимает крышу, чтобы защитить её. Луи подпрыгивает, когда шофёр оказывается рядом с ним, передавая ему рюкзак. — Это то, что мы называем рёканом. Типичная японская гостиница. Этот небольшой, но менеджер обворожительная, и я уверен, что у неё будет комната для вас. — Спасибо большое… Он следует за водителем, немного смущённый. Он не ожидал, что этот мужчина сделает столько для него. В общем, ему всегда было тяжело понять, почему люди ведут себя так внимательно и мило, не ожидая получить что-то взамен. Мужчина придерживает ему дверь, и Луи заходит внутрь. Прихожая совсем крохотная. Водитель снимает свою обувь и ставит на полку, специально предназначенную под это. Луи делает то же самое. Один из его друзей в Токио ему уже объяснял этот обычай. Он находится в гэнкане дома — в месте, где люди оставляют свои вещи и надевают домашнюю обувь, чтобы не пачкать другие комнаты. Когда он выпрямляется, перед ним стоит женщина в кимоно. Она приветствует его, слегка наклоняя голову с улыбкой на губах. Луи она сразу кажется очаровательной. Она начинает говорить на японском с водителем, который часто указывает на Луи, и парень понимает, что тот сейчас объясняет, что он ищет. Он молча ждёт, и, когда их разговор подходит к концу, женщина снова поворачивается к нему и дарит ещё более тёплую улыбку. — Идём. Луи слушается. Она идёт до сёдзи, — полупрозрачной панели, типичной для японских домов — которую она отодвигает в сторону. Комната, что прячется за ней, очень чистая. Окружённая другими сёдзи, застелённая посередине татами, где стоит только небольшой столик с гладкой и сияющей поверхностью. Вокруг него лежат плоские подушки, и Луи улыбается, замечая кошку, спящую на одной из них. Но у него нет времени продолжать стоять здесь. Женщина пересекает комнату и сдвигает другую панель, ведущую прямо к лестнице. Луи сразу понимает, что на втором этаже находятся комнаты, которые она сдаёт. Всё ещё не произнося ни слова, женщина ведёт его до последней, сдвигая сёдзи, прежде чем пригласить его внутрь. Луи уже тогда знает, что ему понравится в этом месте. Комнатка небольшая, но очень светлая и почти совсем не обставлена. На полу тоже находятся татами, стоит миниатюрный столик, комод с бонсаем, протягивающим свои зелёные листья, и также тут есть окно, выходящее во дворик. Из окна чуть поменьше справа видно улицу. — Вам нравится? Луи дёргается от неожиданности. Водитель стоит рядом с женщиной, держа в руках его рюкзак. — Ох, да! Идеально. Спасибо. Мужчина улыбается и повторяет его слова хозяйке, которая благодарит Луи взглядом. — Хм, что насчёт оплаты? — спрашивает Луи прежде, чем мужчина успевает уйти. Тот тут же кивает головой. — Вы заплатите, когда будете уезжать, это не проблема. — Точно? Водитель поворачивается к женщине и говорит несколько слов, пока она уверенно не кивает головой. Тогда он смотрит снова на Луи с улыбкой. — Точно. — Хорошо, отлично. Я… Спасибо за помощь. — Был рад помочь. Надеюсь, Киото понравится вам. И у Луи нет необходимости отвечать. Он уже знает, что Киото ему понравится. Это — в чистоте неба, в запахе, плавающем в этой гостинице, в улыбке её хозяйки, в шуме улиц. Киото — его спокойное дыхание, медленный пульс и успокаивающая природа.***
Уже поздно. Луи лежит на футоне, — это матрас на полу, на котором он будет спать все последующие ночи, — который молодая девушка раскатала ему вечером. Он ел в общей комнате, сидя прямо на большой подушке возле низкого столика. Здесь были и другие иностранцы: пара из Австралии и один молодой немец. Все проездом, очарованные Японией, её традициями, её кухней. Всем уже хотелось вернуться по домам, к семьям, чтобы рассказать обо всём. Луи не торопится. Он попробовал еду, выпил не торопясь свой чай, чтобы не обжечь себе губы. После он прогулялся немного в саду, посмотрел на карпов, плавающих в тёмной воде небольшого бассейна, и понаблюдал за дрожанием листьев дерева, название которого он не знал. И сейчас, когда он лежит на футоне и смотрит в потолок, у него появляется желание поплакать. Уехать так далеко, оказаться на другом конце света, и это всё для того, чтобы почувствовать то же самое, что в своей квартире в Париже. То же чувство бесполезности, раздавленности. То же чувство, словно он существует просто так, словно у него нет никакого предназначения, словно у него нет своего места, словно ему нельзя ничего чувствовать. Он тянет свою руку вправо, достаёт свой рюкзак. Даже не заглядывая туда, он роется в наружном кармане и достаёт оттуда мобильник — Нокиа последней модели. Отключённая вот уже три дня. Он включает её, ожидая, когда придут все сообщения. Одно от его матери — короткое, в котором та спрашивает, нравится ли ему Япония, и три от его издателя — сначала вежливые, а затем — агрессивные. Луи вздыхает. Он печатает несколько слов: «Всё хорошо. Я пишу». Затем выключает гаджет. Он, сжимая, держит его между пальцами. А всё ли у него хорошо? Более-менее. Он счастлив находиться здесь, знакомиться с новыми людьми, новой культурой, новым языком… Больше никаких ограничений: у него есть возможность просто сесть на поезд при первой прихоти и позволить тому везти себя куда угодно. Но пишет ли он? Нет. Точно нет. Поначалу в Токио электрическая атмосфера, улицы в движении, запахи, шум — всё дарило ему желание строчить в своём дневнике. Он сделал много заметок, рисовал на полях, чиркал повсюду идеи, которые казались ему новаторскими и блестящими. И затем… Ничего. Не то чтобы ему ничего не приходило на ум, это просто… У него не было желания. Писательство было для него — еще несколько месяцев назад — жизненной необходимостью, единственной вещью, способной даровать ему смысл жизни, а сейчас… Сейчас нет. Проблема состоит в том, что у него есть впечатление, словно он уже всё сказал. Его первая книга, опубликованная два года назад, истощила его. Его издатель не понимает этого. Он нуждается в чём-то новом, чтобы попробовать на зуб. Он даже говорил это Луи, когда тот выразил желание уехать на какое-то время в Японию в поисках себя. Сидя до этого за столом, с красным лицом, он поднялся, снимая очки и потирая свои маленькие глаза. — Найти себя? Но тебе двадцать два, Луи! Луи пожал плечами. — И? Есть какой-то минимальный возраст, чтобы потерять себя? Его издатель, вздыхая, поднял глаза к нему. — Ты успешен. Сегодня. Не завтра. Начинающие писатели вроде тебя, они быстро забываются. Другие приходят на рынок, с более резкими словами. Ты должен быть на волне достаточно долго, чтобы люди говорили о тебе. Прошёл уже год с выхода твоей книги, нужно, чтобы ты преподнёс мне что-то новое! Чтобы ты заработал себе имя! Чтобы у тебя было место на полках в магазинах! — У меня уже есть место, — вздохнул Луи. — Да, крошечное. И заменимое. Луи не ответил. Его издатель разозлился ещё больше, затем всё закончилось тем, что тот сказал, что это неплохая идея — несколько недель заграницей, что там он найдёт вдохновение, придумает что-то гениальное. И Луи, тогда, тоже был убеждён в этом. Сейчас… Сейчас он один. Свет исчез, и у него нет желания ни на что, кроме как выйти, потеряться в тихих улочках, шагать до бескрайнего леса, как если бы он был ребёнком, который не собирается ложиться спать, как если бы только запах смолы деревьев был способен свести на нет его тревоги. Но в любом случае не писать. Ему даже нечего писать. Он медленно поднимается, потирая лицо, прежде чем встать. Он идёт до конца комнаты, останавливаясь у окна. Улица уже тёмная, освещаемая только крошечным светильником. Единственный источник света — это конбини, — небольшой японский супермаркет, работающий 24 часа в сутки 7 дней в неделю, — который находится прямо напротив спальни Луи. Он изучает его в течение минуты, пытаясь разобрать японские надписи на фасаде, затем, вдруг, он разворачивается, чтобы взять джинсовку, лежащую на столе, и выходит из комнаты. В хостеле тихо. Он слышит только приглушённый шёпот телевизора в одной из комнат: немного резкие голоса, звучащие чуть громче детской мелодии, — точно мультик. Он выходит, не увидев никого, проходя по аллее из камней, после чего оказывается на улице. Снаружи влажно, немного душно — предвещается гроза. Дома похожи на тот, где он остановился, — маленькие, традиционного вида. Над его головой телефонные провода словно разрывают небо. Он идёт до тротуара, поворачивает направо и оказывается на улице, на которую выходит его окно. Конбини прямо здесь. Он заходит, и свежесть маленького магазинчика приятно холодит. Он быстро здоровается с кассиром, сидевшим на корточках за кучей картонных коробок и вытаскивающим упаковки красной фасоли. Молодой человек приветствует его приглушённым голосом, даже не обернувшись. В любом случае Луи тут не для того, чтобы устраивать дискуссии. Он ходит между торговыми рядами, ища стенд с конфетами и сладостями. Стоя перед одним таким, он хватает несколько пачек наугад. Розовые и фиолетовые упаковки обещают ему почувствовать все сладкие вкусы, в которых он сейчас так остро нуждается. Прежде чем вернуться не кассу, он хватает бутылку содовой. Когда он приближается к кассе с полными руками, молодой человек всё ещё сидит на коленях у коробок, спиной к Луи. Тот выставляет все свои покупки на ленту, прочищая горло, чтобы указать на своё присутствие. Затем он лезет в карман куртки за деньгами. Когда он поднимает голову, зажав кончик купюры в руках, кассир пробивает его продукты. Его опущенная кепка мешает Луи разглядеть его лицо, но он не может быть не удивлённым, отмечая его рост и светлый тон его кожи. Он приехал с Запада? Машинально он протягивает деньги тогда, когда парень поднимает голову, чтобы огласить цену на японском с акцентом, — который Луи знает так хорошо, ведь тот является и его собственным — хотя и не таким заметным. Француз. Француз с такими же зелёными глазами, как летом 1993 года. И пальцы Луи начинают дрожать. Потому что этот взгляд — он никогда не смог бы его забыть, сколько бы времени ни прошло. — Гарри...?
