CELA AUSSI PASSERA

1999

— Г А Р Р И —

« Для того, кто уезжает, и того, кто остаётся, — две разные осени » ― Yosa Busonу

      Когда Гарри только приехал в Киото в первый раз, он заплакал. Он вспоминает очень отчётливо, как он сидел в аэропорту целую вечность, настолько остолбеневший, что не мог пошевелиться. Он уехал спонтанно и понял, что именно сделал, когда остался посреди холла напротив огромной вывески, написанной на японском. Тогда и началась его тревожность, сжимавшая горло. Он был напуган, так напуган. Он хотел вернуться назад, сесть в самолёт и оказаться во Франции, оказаться в своей крошечной комнатке в доме матери. То, отчего он сбежал, казалось ему ничтожным по сравнению с тем, что теперь он находился совершенно один в незнакомой стране, чей язык он едва знает.       Хаку первый протянул ему руку помощи. В то время тот работал в аэропорту. Он отвечал за чистку и наполнение машин, выдающих сладости и напитки. Гарри помнит, как был тронут, когда Хаку открыл для него автомат и достал оттуда плитку KitKat. Молодой японец попросил его подождать, когда тот вернётся. Гарри послушался, проведя ещё четыре часа на полу аэропорта, спрашивая себя, по какой такой чёртовой причине идея покинуть свою страну показалась ему отличной, и насколько он был отчаявшимся, что ждал незнакомца, который, конечно же, забыл про Гарри. Но Хаку вернулся. Он был больше не в рабочей форме, на нём были надеты кофта и серые спортивные штаны. Он протянул Гарри руку, и тот последовал за ним. Гарри, в любом случае, было плевать, куда идти, и у него было немного денег. Тогда Хаку привёл его к себе. Он приготовил ему поесть. В течение недели Гарри жил в его маленькой квартирке и спал на его диване. Даже если Хаку и не переставал ему говорить, что тот не причиняет ему никаких неудобств, Гарри чувствовал себя неловко от того, что так пользовался его гостеприимством. Тогда Хаку рассказал ему про своего дядю, который владел небольшим магазинчиком в спокойном районе Киото и искал кассира. Это не было увлекательно, но Гарри слишком сильно нуждался в деньгах, чтобы отказываться. Он прошёл собеседование, несмотря на свой неустойчивый японский. Несколько месяцев спустя Хаку уволился из аэропорта и присоединился к Гарри, так как дяде требовался второй рабочий. Гарри был действительно счастлив иметь поблизости кого-то, как Хаку. Возможно, он был тем, кто наиболее походил на лучшего друга в представлении Гарри… В любом случае, парень в каком-то смысле спас его жизнь.       Тогда да, возможно Гарри не работал на самой увлекательной работе в мире. Возможно он не получал невероятную зарплату. Возможно, его график был тоже не очень, ведь иногда он возвращался домой поздно вечером и спал целый день, изредка видя солнечный свет, и так могло продолжаться неделями. Возможно, его круг друзей и был довольно узким и он вёл одиночную и скучную жизнь. Но он чувствовал себя хорошо. Намного лучше, чем когда он был во Франции. Здесь люди ни о чём его не спрашивали. Здесь люди хранили при себе свои едкие замечания. Гарри нравилось это скромное благоразумие. Гарри нравилось быть тенью среди пейзажей. Гарри нравилось ощущение не быть привязанным ни к чему, быть только частью, промежутком. Даже Хаку почти ничего не знал о нём, по сути говоря. Но он ничего не спрашивал. И взамен Гарри никогда не задавал ему неловких вопросов. Они были друзьями, и, если Гарри однажды уедет, он знал, что они не сохранят общение. Но Хаку всегда будет в его воспоминаниях. Гарри нравилось то ощущение. Он любил особо не придавать этому значение. Ему нравилось, что никто не привязан к нему. Ему нравилось своё одиночество, своя звериная независимость. Ему нравилось, что только Моти была под боком по вечерам для него, чтобы попросить у него немного любви и внимания. Но никто другой.       Тогда почему.       Почему возвращение Луи дарует ему ощущение того, что он возрождается?       Почему у него есть это впечатление, словно он вытащил свою голову из воды, спустя месяцы и месяцы погружения в тёмный океан. Почему у него есть ощущение, словно Луи — солнце, которое ждало его на поверхности, бросая лучи на его уставшую кожу? Почему с того момента, как Луи появился в конбини, Гарри не думает ни о чём, кроме него? Почему — даже если он сильно пытается убедить себя в обратном — каждый день он ждёт, что тот появится на пороге магазинчика, такой очаровательный, в своих слишком огромных свитерах, со своим глупым клубничным молоком в руках? Почему он закрывает глаза вечерами, вспоминая о днях, которые они проводили вместе, изучая улицы Киото? Почему воспоминания лета 1993 года, отдалённые воспоминания, которые он запихнул так далеко на задворки памяти, возрождаются и не причиняют ему столько боли, как раньше? Он был уверен, что новая встреча с Луи усугубит его состояние, он был уверен, что он снова упадёт в бездонную меланхолию, что одна его улыбка станет тем самым сигналом, кричащем о том, чтобы тот убежал, но всё произошло не так. Луи пробуждает в нём давно забытые чувства. Из-за Луи он смеётся. Из-за Луи он краснеет. Луи —необычный, глупый, прекрасный, раздражающий, милый малыш, чья энергия переваливается через края. Луи задаёт ему десятки вопросов про Японию, Киото, язык, еду, культуру… И Гарри не отталкивает его. Гарри по-искренне счастлив рассказывать ему. Гарри чувствует, как его ладони становятся влажными, когда парень приближается и обхватывает пальцами его руку, позволяя своему взгляду утонуть в том, что напротив, пока сам Луи смеётся над одной из услышанных шуток. Гарри не признает этого, нет, никогда в жизни, но он до смерти боится того дня, когда Луи зайдёт в конбини, чтобы сказать о своём возвращении во Францию. Потому что этот день всё равно придёт, не так ли? Луи не может оставаться здесь вечность. Прошла уже неделя, как он находится в Киото. Если он не вернётся сейчас же в Европу, то в конечном итоге ему наскучит находиться тут и он уедет, чтобы изучить другую часть Японии. Гарри может его понять. Ему не о чем печалиться.       Определенно нет.       Вздыхая, он надевает кепку — рабочее требование — на голову и проходит через дверь, отбросив все свои мысли. Сейчас едва перевалило за восемь утра. Раздаётся перезвон, заставляющий поднять голову двоих посетителей магазина: Луи и Хаку, которые, как кажется, находятся в самом разгаре обсуждений.       И вот Гарри не может не хотеть улыбнуться, видя Луи, сидящего на прилавке кассы с болтающимися в воздухе ногами, погружённого в свой свитер с Пикачу и шапочкой на голове, из-под который выскальзывают немного дикие тёмные волосы. Он сглатывает — его рот внезапно пересыхает — и произносит:       — Привет.       Хаку ему машет рукой в радостном жесте, в то время как лицо Луи озаряется широкой улыбкой и, ох, Гарри вспоминает о том, как когда им было по шестнадцать, он мог подойти к нему, чтобы прижаться, поцеловать его губы и поприветствовать. Не то чтобы это было чем-то, что он хотел бы сделать сейчас. Он больше не влюблён в Луи, чёрт возьми. Он больше не хочет ни поцеловать его, ни чувствовать его кожу напротив своей. Он прошёл это, спасибо.       — Что ты делаешь на прилавке? — спрашивает он более сухо, чем хотелось того, и снимает свою куртку, чтобы надеть зелёный фартук.       Луи не выглядит впечатлённым его тоном, пожимая лениво плечами с весёлой улыбкой.       — Я болтаю с Хаку, который по утрам чуть более любезный, чем ты.       Гарри бросает на него измученный взгляд, поворачиваясь к Хаку и очень быстро говоря на японском:       — Ты можешь сказать ему, что он надоедливый. Мне жаль, что он вторгается сюда, когда меня нет рядом.       — Он не мешает мне… Мы ладим, ты же знаешь.       Парень сопровождает сказанную фразу подмигиванием, что немного напрягает Гарри, который даже не понимает, почему это вызывает у него такую реакцию. Но он не успевает прийти в себя, поскольку Хаку хватает коробку, валяющуюся под ящиком, и сообщает, что собирается закончить выставлять воду, прежде чем наступит наплыв клиентов. Гарри кивает и поворачивается снова, обращая своё внимание на Луи, который всё ещё сидит на прилавке.       — Что ты делаешь тут? Ещё рано.       — Я плохо спал… Я проснулся и увидел, как Хаку открывает магазин, тогда я решил прийти и поговорить с ним. Тебя это смущает?       Гарри приподнимает бровь, раздражённый задиристым тоном Луи. Он включает кассовый аппарат и выдаёт:       — Почему это должно меня смущать?       — Я не знаю. Раньше ты был немного ревнивым.       Гарри ощущает, как трясутся его руки над клавишами. Он медленно сглатывает и бросает измученный — насколько он вообще в силах это сделать — взгляд на Луи. Слова щипят ему губы, как только он их произносит:       — Я был ревнивым, потому что переживал за тебя.       — Ты больше не переживаешь за меня?       — А должен?       Гарри не удаётся прочесть выражение лица Луи в этот раз. Парень всё ещё улыбается, но кажется странным то, как он замер. У Гарри если впечатление, словно он только что сломал что-то в их отношениях, порвал ту тоненькую нить, которая снова связала их два тела неделю назад.       — Я не знаю, — по итогу отвечает Луи, немного неуверенным голосом.       Гарри отводит взгляд, неспособный выдержать грусть, неожиданно возникшую в его глазах. Неспособный вернуть свои слова. Неспособный перевязать разорванную ниточку и завязать бантик, чтобы восстановить и вернуть то, где они были. Вместо этого у него вырывается небольшой вздох, и он шепчет:       — И я же сам надеюсь, что ты тоже больше не переживаешь обо мне. Это было бы глупо.       Луи не отвечает. Он спускается с прилавка, запихивая без промедления руки в карманы толстовки. Гарри не смотрит на него, пытаясь сделать вид, что сконцентрирован на наличке, которую запихивает в ящик. Когда Луи снова говорит, его взгляд размывается против его воли.       — На самом деле я пришёл, чтобы пригласить тебе поесть со мной в полдень, во время твоего перерыва. Но это было бы глупо.       И тогда Луи разворачивается на пятках, и дверь захлопывается за ним.       В этот раз Гарри не догоняет его на улице.

***

      — Я уже сказал, что я идиот?       Гарри сидит на стуле на складе. Сейчас половина первого, и они с Хаку закрыли магазин на перерыв. Утро было мрачным, Гарри почти ничего не говорил, довольствуясь своим положением за кассой и приветствуя клиентов наименее кривой улыбкой, которую он только мог им подарить.       Хаку улыбается ему уголком губ:       — Я припоминаю, как ты недавно это сказал минимум один раз, да.       Гарри жуёт рисовые клёцки, едва имея возможность проглотить их. Он чувствует, что его желудок сворачивает, и осознаёт, что прошло довольно много времени с того момента, как он испытывал это в последний раз.       — Я не знаю, как вести себя с Луи… Я думаю, что я расстроил его.       — Это поэтому он ушёл утром?       — М-м-м… Да.       Повисает недолгая пауза, в течение которой Гарри начинает играться с салфеткой, лежащей у упаковки с его едой.       — Могу ли я задать тебе один вопрос?, — по итогу смущённо спрашивает Хаку.       Гарри поднимает взгляд и качает головой.       — Да. Что такое?       — Ты мне по факту никогда и не говорил, кем Луи является для тебя. Как вы познакомились? И почему ты ведёшь себя так странно, когда он здесь?       — Я веду себя странно в его присутствии?       — Немного. Ты, по крайней мере, ведешь себя с ним не так, как со мной.       — Это значит..?       Хаку немного посмеивается, прежде чем продолжить.       — Я не знаю… Ты словно в один момент и очарован им, и разочарован тем, что он здесь. Это твой друг из Франции?       — Да…       Гарри прикусывает губу.       — Мы провели лето вместе. Он был… Он был очень важен для меня. Иногда я думаю, что никто никогда не был так важен для меня, как он в то время.       — Вы потеряли связь после того лета?       — В каком-то смысле… Честно сказать, это, скорее, я был тем, кто… ушёл. Я был не в ладах с собой в то время. Я сделал кое-что, что не следовало. Я не знаю, как он может разговаривать сейчас со мной, как будто ничего не произошло.       — Возможно, он не злится на тебя?       Гарри грустно посмеивается. Он опускает взгляд, смотря на салфетку, которую, не задумываясь, сложил в оригами.       — Я не знаю… Я всегда думал, что он ненавидит меня. Я не думал, что может быть иначе.       — Ты знаешь, Гарри, мне кажется, что тебе стоит спросить у него. Моя бабушка всегда говорила мне, что мы не можем проникнуть в головы людей. Ты не знаешь, что Луи думает об этом сейчас. Возможно, всё, что ты представляешь себе, — неправда. Возможно, он искренне хочет снова стать твоим приятелем.       — Я… Я не думаю, что являюсь другом, которого он заслуживает.       — И почему?       Хаку хмурит брови и берёт Гарри за руку, сжимая её между пальцами.       — Ты слишком себя обесцениваешь. Ты прекрасный человек… Все три года, что я считаю тебя своим другом, ты всегда был тут для меня. Все тебя ценят. Ты прекрасная личность, ты милый, умный, вежливый, забавный… Даже мадам Карасава обожает тебя, а она сварливая старуха! Серьёзно, Гарри, если Луи и проводит все дни здесь, то это не чтобы поболтать со мной. Это с тобой он хочет проводить время. Если бы ты был кем-то ненавистным ему, напоминанием о чём-то плохом, он бы не тратил свою энергию вот так, пытаясь всеми средствами привлечь твоё внимание.       Гарри не отвечает, отведя взгляд. Но он не может не улыбнуться. Хаку никогда не разговаривал с ним с такой искренностью.       Когда они возвращаются в зал, он задерживает того, даря краткие объятия, чтобы отблагодарить. Гарри не очень хорош в словах, но он знает, что Хаку понял его.

***

      В гостиной пахнет воском и чайными листьями. Гарри сидит на татами, его взгляд упирается в гравюру, на которой изображена Фуджи в весенний период. Из соседней комнаты он слышит успокаивающее мурлыканье телевизора и смех мультяшных персонажей. Сейчас вечер, но Гарри уже замечает наступающую ночь через ставни большого окна. Управляющая, Инуэ-сан, не задаёт ему вопросов, когда он спрашивает про Луи. Она просто пускает его внутрь, вежливо прося подождать, пока та сходит за ним. Гарри знает её. Он в курсе, что она закупается у них в конбини каждый день где-то в районе восьми вечера. Он также знает её дочь, которая сидит перед телевизором. Однако он никогда к ним не заходил. Он даже не знал, что она управляет рёнканом, пока та не открыла ему дверь. Инуэ-сан не была удивлена его появлением, пропуская его с доброжелательной улыбкой. Гарри нравится эта женщина. Он рад, что Луи расположился именно у неё. Даже если положение Луи не должно так его заботить. Неожиданно на лестнице раздаются шаги, и дверь напротив него раздвигается, пропуская Инуэ-сан и Луи.       Гарри быстро поднимается, немного наклоняясь, чтобы попрощаться с управляющей, которая удаляется в тишине, оставляя их наедине в комнатке. Луи выглядит немного сонным, как будто бы тот спал, пока Инуэ-сан его не нашла. На нём больше нет свитшота, который был утром, тот был заменён на почти выцветшую футболку с надписью «Friends». Он похож… Луи похож на подростка, как тогда, тем летом, когда он и Гарри валялись в кровати до трёх и смотрели аниме, поедая тосты с нутеллой. Гарри не вспоминал об этом целую вечность. И сейчас его сердце странно сжимается, поскольку он не может не позволить себе подумать, что он бы вечность прожил вот таким образом, с ним. Если бы не сбежал. Если бы он не был самым тупым в их паре.       Луи прочищает горло, выводя его из оцепенения. Парень не выглядит очень разозлённым, но по его виду можно сказать, что тот не очень расположен к началу диалога. Гарри понимает его. Более того, он явно помешал ему, в то время как тот спал. Ему стоит извиниться сейчас. За всё. Он должен бы сказать ему что-то умное, искреннее, милое. Он должен бы ему сказать: «Луи, я правда, правда счастлив, что ты здесь. Даже если меня это немного тревожит». Но единственное, что вырывается из его рта, это:       — Кто твой любимый персонаж?       Луи смотрит на него непонимающе, и Гарри осознаёт, насколько нечёткий его вопрос. Тогда он показывает пальцем на его футболку и добавляет:       — В «Friends».       Луи моргает несколько секунд, и Гарри думает, что он сейчас отправит его прогуляться, и уйдёт в свою комнату, захлопывая дверь перед ним. Но через секунду Луи всё же отвечает:       — Чендлер. Я думаю, что мы оба используем юмор, чтобы защищаться. А твой?       Гарри не ожидает услышать настолько честный ответ. Он позволяет своему взгляду встретиться со взглядом Луи — чистейший голубой, гладкое море без волн — и признаёт:       — Фиби.       — Потому что ты вегетарианец, как и она?       — Нет… Потому что я не умею петь.       — Она нехорошо это воспринимает, — комментирует Луи с весёлым блеском в глазах.       Гарри вздыхает, со странной гримасой на лице, и добавляет:       — Это был никудышный способ спросить тебя, хочешь ли ты пойти со мной в караоке однажды.       — Чтобы слушать, как ты поёшь, как кастрюля? Нет, спасибо.       Но Гарри замечает, что тон Луи меняется. Из немного холодного и далёкого тот становится подшучивающим и дружелюбным. Повисает приятная тишина, во время которой Гарри не спускает с него глаз. Это превосходно. Гарри кажется, что он находит их потерянный контакт. Если бы он был более сентиментальным, он бы даже сказал: «я думаю, что ты — половина, которой мне не доставало последние шесть лет». Но Гарри не любит ни Платона, ни слишком сентиментальные истории любви. И Луи не его половина.       — Ты не хочешь пройтись? — вдруг предлагает парень, отрывая взгляд первым.       Гарри соглашается. Они выходят через маленький дверной проём, спускаясь по деревянным ступеням и сворачивая на дорожку из белой гальки. Наступающая ночь рисует на деревьях нечёткие тени, и уставшая песня птиц перемешивается с жалобным кваканьем маленьких лягушек, спрятанных в траве. Они приближаются к центру сада, проходя перед осеном, от которого отходит белый пар. Гарри задаётся вопросом, залезает ли Луи в этот маленький водоём. Но он не спрашивает вслух, скорее позволяя взгляду бродить между горами, которые вырисовываются вдалеке, чёрные и серые.       — Это умиротворяюще, да?       Луи останавливается, прислоняясь спиной к огромному дереву, чьи листья уже начинают опадать. Его лицо погружено в тень, но Гарри всё ещё может заметить белый блеск его глаз.       — Я часто прихожу сюда, — продолжает он. — Особенно ночью. Тут тихо за исключением звуков насекомых, и кваканья лягушек, и, иногда, звуков проезжающей машины. Мне нравится смотреть на звёзды.       — Ты всегда предпочитал ночь, — шепчет Гарри меланхолично.       Луи медленно качает головой. Он протягивает руку. Даже в темного Гарри замечает это движение, и этого достаточно, чтобы он приблизился. Он не касается пальцев Луи, но аккуратно обхватывает запястье. Его голос тихий и нежный:       — Я часто просыпался по ночам, и ты сидел перед окном, с дневником на коленях, вглядываясь в тёмное небо.       — Ты помнишь об этом…       — Я только что вспомнил. До этого — нет, я больше не думал о тебе.       Луи издаёт короткий смешок, и Гарри не понимает, задел ли он его или нет. Медленно он проводит своим пальцем по запястью, не задумываясь, и поглаживает кожу.       — Ты хотел бы, чтобы я уехал? — неожиданно спрашивает Луи.       Гарри хмурит брови. Его растерянный взгляд утопает в Луи. Голубизна его радужки кажется ему чем-то очень ясным. Чистым и головокружительным.       — Нет… Я... В конце концов, ты решаешь. Твоё присутствие меня не смущает.       — Может быть, я напоминаю тебе о чём-то нехорошем.       — Я думал, будет ли это так. Но, на самом деле, я… рад. Видеть тебя.       Луи улыбается. Гарри не видит этого из-за темноты, но его щёки заметно розовеют. Он опускает голову, его взгляд падает на руку Гарри, держащую запястье.       — Я тоже рад. Я не ожидал этого… Я думал, что мы больше никогда не увидимся.       Следует тишина, которая прерывается сдавленным голосом Гарри.       — Луи. Я не понимаю. Ты не злишься на меня?       Его пальцы сжимаются вокруг кожи Луи.       — Нет.       Ответ честный и чёткий. Гарри удивлён, он заикается, когда произносит:       — Но почему?       Тогда Луи оттягивает своё запястье. В свою очередь, он берёт Гарри за руку, и свободной рукой приподнимает его подбородок, чтобы заставить посмотреть того в глаза. Жест нежный. Он улыбается, его голова немного наклонена, глаза прищурены. Восхитительный и солнечный, даже посреди ночи.       — Потому что я писал. Я писал, чтобы залечить мои раны, я писал, чтобы больше не кричать, я писал, чтобы понять. И все мои слова разбавили мою злость… Я больше не злюсь на тебя, Гарри. От нас не осталось ничего, кроме воспоминания влюблённости, что приносила мне счастье.       Гарри немного потрясывает, его тело мгновенно становится более тяжелым, и ему сложно устоять на ногах. Влюблённости, что приносила мне счастье. И вдруг Гарри начинает бояться. Он боится пальцев Луи, таких невесомых на его коже. Он боится исходящей жары его тела. Он боится всех ощущений, которые возвращаются к нему, знакомые и такие замечательные. Он боится своих слёз, которые угрожают своим появлением на уголках глаз, которые кричат ему о желании обнять Луи, сжать его так сильно, так, так сильно, как если бы он мечтал об этом шесть лет, как когда писал то ужасное письмо, когда трусливо всё закончил, бросив единственного парня, которого он когда-либо любил.       Тогда он снова отступает. Луи позволяет ему это сделать, как если бы он уже подозревал, что Гарри собирается сделать это. Его руки бьются по швам. Они переглядываются несколько минут, и Гарри не нужен свет, чтобы прочитать во взгляде Луи преувеличенную нежность, которую тот не заслуживает.       Любит ли Луи его всё ещё? Бьётся ли всё ещё сердце Луи для него? Способен ли Луи после всех лет тишины поцеловать его, как он делал это, когда они были младше?       Гарри не хочет знать. Он не хочет знать этого сейчас, когда он провёл столько времени, защищаясь от внешнего мира, прячась, хороня в себе всё, что ему приносило столько боли. Он не хочет снова влюбляться в кого-то, и тем более в Луи. История закончилась плохо один раз, но не во второй…       — Я согласен на караоке, — тихо шепчет Луи, словно он понял, что Гарри нуждается в том, чтобы он сказал что-то настолько банальное, чтобы остановить головокружение, овладевшее им.       — Тогда увидимся завтра…       Луи качает головой. Гарри расплывчато ему улыбается и машет рукой, прежде чем разворачивается на каблуках, оставляя его в саду.

***

      Почти полночь, но книжный всё ещё не закрыт. Гарри не ходит обычно в подобные места. Он предпочитает независимую библиотеку на углу его улицы, где вся букинистика написана на японском и где ему никогда не приходило в голову найти книгу на французском. Однако он толкает дверь. Полки почти пусты. Стоящий за кассой работник улыбается ему и здоровается по-английски, думая, что он турист, пришедший, чтобы купить журнал, напоминающий о стране. Но Гарри даже не утруждается бросить взгляд на журналы, немедленно направляясь прямо к полке с международными романами.       Прошло много времени, как он читал что-то на родном языке. Нахождение в секции «ФРАНЦИЯ» книжного магазина вводит его в некомфортное состояние, как если бы буквы, выученные в детстве, делали его уязвимым. Это же странное чувство он испытал, заговорив с Луи… Впечатление, словно он больше не находится в своей тарелке, оказавшись в окружении языка, который продолжает существовать и без него. Гарри уже непривычно разговаривать на французском. Иногда, когда он болтает с Луи, он подбирает слова, отдавая отчёт, что ему не хватает оборотов во фразах, что он больше не знает, подходит ли то или иное выражение. Язык больше не такой подвижный, как раньше, как будто бы Гарри действительно забывает эту часть своей личности. Разговоры с Луи приводят его к столкновению с дырами и провалами в его памяти. Разговаривать с Луи иногда болезненно. Время от времени Гарри почти стыдно, когда он не может завершить фразу и Луи вынужден предлагать ему слова, словно то, что он говорил, было тупым текстом с пробелами.       Если он больше не может не задумываясь разговаривать на французском… может ли он всё ещё читать на языке? Он никогда не задавался этим вопросом до нынешнего момента. Возможно, потому что у него никогда не было желания сделать этого. Но сегодня вечером… Его взгляд останавливается на небольшой книжке, которую он искал. Он уже её видел раньше: на вокзале или в руках французских туристов. Он знал обложку. Она белая, совсем простая. По центру изображен парень, повернутый спиной. Половина его тела выглядит так, словно оно растворяется в пыли. Название расположено прямо над его головой. Это название звучит в его голове с тех самых пор, когда он впервые прочёл его, случайно, действительно не хотя этого. С того раза, когда он понял, что именно этот Луи, этот молодой парень, переполненный талантом, с грустным и солнечным пером, был тем самым мальчишкой, кого он любил больше всего в мире.

« ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЁТ»

      Гарри чувствует, как горло пересыхает, стоит ему повернуть книгу, чтобы пробежаться по аннотации. Первые слова танцуют перед глазами, ему не удаётся нормально сконцентрироваться. Возможно, это ошибка? Может быть, ему стоит просто прочесть её, не ища подсказок от Луи? Может быть, ему стоит довериться, смешаться с чернилами его фраз, делая вид, словно он не умирает от желания увидеть там послание, написанное его почерком.       Он снова поворачивает книгу, машинально поглаживая обложку. Луи Томлинсон. Он вспоминает о шестнадцатилетнем Луи, с огромными мешками под глазами, то, как он безостановочно строчил в своём блокноте, сидя на подоконнике. Гарри всё ещё видит эту складку сосредоточённости между его бровями, сигарету, зажатую меж губ, иногда даже не зажённую. Он вспоминает, как проводил часы, наполовину спрятавшись под покрывалом, дабы понаблюдать за Луи, который писал, и писал, и писал, словно всё в мире замирало в тот момент. Он знал уже тогда, в глубине души, что Луи многого добьётся. Что Луи полон таланта. Но он думал также — ещё полный мечтательного оптимизма, — что он будет рядом, чтобы поддержать Луи, когда его первый роман будет выпущен.       Гарри вздыхает, а затем открывает книгу кончиком пальца. На первой странице справа, прямо на зернистых листах, находятся несколько слов, выделенных курсивом. Он чувствует, как его дыхание спирает, и слёзы наворачиваются на глазах.

«Для Эйча, там, где бы ты ни был, я надеюсь, что ты прочтёшь меня, потому что все эти слова для тебя.»