CELA AUSSI PASSERA

1999 — Л У И —

«Он пришёл. Он ушёл. Ничего больше не изменилось. Я не изменился. Мир не изменился. Но уже ничего не будет как прежде. Всё, что остаётся, — это сны и странные воспоминания».

― André Aciman, Call me by your name

      Луи подрывается с кровати, с влажными висками, с сердцем, вот-вот готовым вырваться изо рта. Рассвет только наступил, и бумажные стены комнаты словно вышиты нитями белого нежного свечения. Его мышцы напряжены, и ему требуется минута, прежде чем он снова опускается на футон, не сдерживая дрожи.       Кошмар.       Или, скорее, воспоминание.       Прошло много времени с тех пор, как они навещали его.       Дрожащей рукой он убирает волосы назад и хлопает веками. Ему уже больно вспоминать то, что заставило его проснуться. Это было так… реально. Конечно, это было связано с Гарри. За последние пять лет у Луи было полно подобных кошмаров. Он думал, что это прошло. Видимо, нет.       Он с трудом поднимается, натягивая простыни из мягкого хлопка на себя. Какой сегодня день? Кажется, что время здесь протекает совсем иначе. Он даже не знает, имеет ли это значение для него… В смысле это прекрасно — не быть в курсе. Позволить часам течь, не пытаясь удержать их.       Луи берёт предоставленную ему юкату и надевает, прежде чем покинуть комнату. У Луи, который был таким нервным и измученным последние годы, складывается впечатление, словно он нашёл идеальную формулу мира с самим собой в том, что приехал в Японию, и особенно — в Киото. Уже семь дней как он тут. Водитель такси был прав, город — само бесконечное спокойствие. Никакого сумасшедшего и пьянящего электричества, как в Токио. Даже если Луи может отдавать себе отчёт в том, что Киото кишит жизнью, он в первую очередь отметит столетние деревья районов, тихие аллеи парков, голубой рисунок гор на горизонте и впечатление вечности, исходящее от спокойности храмов. Время не отступает, но и не движется вперёд. Если только мягко. Как капля за каплей — легко и незаметно.       Луи толкает калитку и обходит небольшую каменную стенку. Тут, вдали от чужих глаз, спрятанный под брошенной и зелёной природой его ждёт онсэн, с дымящейся и мутной водой. Он стягивает юкату и медленно скользит в маленький водоём, его кожа покрывается мурашками из-за внезапного перепада температуры. Мгновенно его накрывает умиротворение. Луи запрокидывает голову назад, утыкаясь в плоский камень, и выпрямляет ноги. Как только хозяйка объяснила ему на английском, — таком же неуверенном, как и у него самого — что этот водоём имеет оздоравливающие свойства, Луи не особо в это поверил. Но спустя пару дней, когда он купался там по утрам и вечерам, он почувствовал, как его тело становится более лёгким и расслабленным. Ничего общего с агрессивной струёй гостиничного душа. Здесь всё спокойно, и горячий пар смешивается с белым цветом неба раннего утра. Луи нравится проводить это время один на один с собой, не думая ни о чём или только о чём-то незначительном. Он ощущает себя одним из героев Вирджинии Вульф, с блуждающими мыслями, проникающими в шероховатость камней, пытаясь понять мир, слушая его дыхание.       Вот так.       Провести оценку собственного тела, касаться своей кожи, смотреть на то, как танцуют пальцы в свете раннего утра, вдыхать свежий воздух, смотреть на изгибы гор вдалеке, слышать пение птиц, впитывать вдохновляющую красоту здешних мест. Снова найти силы, чтобы жить, день за днём. И любить жизнь.       Луи никогда не уделял этому времени раньше. Чтобы отступить, съехать на обочину с вечно оживлённой дороги, позволить машинам продолжать свою бешеную гонку. Он чувствует себя как путешественник автостопом, сидящий на камне и уставший поднимать палец вверх, повёрнутый к бесконечной пустыни. У него впечатление, словно он неожиданно остался один, не имея возможности слышать шум моторов и клаксонов, не чувствовать выхлопные газы. Всё, что находится перед ним, — это оазис, наполненный солнцем и чистой водой, это место гармонии и нежности, это его собственный мир, без сомнений, его собственная безграничная вселенная, на поиски которой он никогда не тратил время.       И там он чувствует себя хорошо.       Он чувствует себя собой, полный новой энергией, позитивной и светящейся, не имеющей ничего общего с теми тёмными водами, которые он видел раньше. Они сбежали, далеко, под песок пустыни, от которой он сейчас отказывается. Он приближается к оазису, с трясущимися руками. Возможно, он отступит на несколько шагов, но ни сегодня, ни завтра. Он чувствует себя способным продолжать двигаться в сторону спокойной тени деревьев. Он почти не слышит гудения на дороге в далеке.       Он раскрывает веки. Солнце уверенно пробилось сквозь туман. Его пальцы сморщенные, как руки старика, и он улыбается, глядя на них.       Затем он выходит из воды, возвращается в комнату, одевается — и всё это делает, словно в успокаивающем тумане. Впечатление, словно он идёт по облаку, мягкому, как хлопок, и парит над миром. Когда Луи спускается в общую комнату, чтобы позавтракать, он находится в очень хорошем настроении.       — Доброе утро!       Парочка французских туристов, приехавшая вчера, — Эмма и Алекс. Они действительно хорошо ладят. Луи сидит вместе с ними, и все едят рис с овощами — типичный завтрак, к которому он пока не успел привыкнуть, имея огромную любовь к воздушным сахарным хлопьям, и они обсуждают то, что уже посетили.       — Ты не хочешь пойти в храм с нами? — в конце концов, спрашивает Эмма, наклоняясь, чтобы налить себе мисо суп.       Луи сдавливает слегка свою палочку между пальцами, улыбаясь уголком губ.       — Это мило, но сегодня я буду не один. Я нашёл гида.       — Правда? Это профессионал или..?       — Друг детства, — отвечает он немного уклончиво.       Девушка улыбается ему, с радостным видом.       — Это потрясающе! Он живет в Японии?       — Я так думаю. Мы… Мы встретились случайно. Я не знал, что он тут.       — Как бы то ни было, как же всё-таки тесен мир, — посмеивается Алекс, поднимая взгляд с карты, по которой он консультировался.       Луи качает головой.       — Это правда. Какое совпадение.       Эмма ставит на место свою тарелку и улыбается ему со сверкающими глазами.       — Я заметила тоже это. Я уверена, что некоторые люди созданы для нас и что мы так или иначе должны их встретить. И, даже если иногда наши дороги расходятся, всегда наступает момент, когда мы находим друг друга.       Луи кусает губу. Размышления девушки заставили шевелиться что-то очень нежное внутри него, также немного безумное. Он поднимает глаза, встречаясь взглядом с Эммой, надеясь, что она поймёт:       — И даже если наша дорога, которая разделилась, разрушена? Даже если необъятная пропасть разделяет нас? И если нет впечатления, словно другой человек хочет найти способ по новой зашагать вместе с тобой? Что нужно делать в таком случае?       Наступает комфортный момент тишины, затем Эмма аккуратно обхватывает ладонь Луи и сжимает её в своей. Луи ценит жест, на самом деле не понимая, почему она делает это.       — Тогда я уверена, что нужно подождать, показать другому человеку все способы присоединиться к нашей стороне пропасти и позволить ему решать, хочет ли он перепрыгнуть пустоту или нет. Мы не можем заставлять людей… Но если случайность вас объединила снова, вероятно, это потому, что она знает, что вашу дорогу возможно восстановить, не так ли?       Луи наклоняет голову, с печальной улыбкой на губах. У него нет желания отвечать. Эмма отпускает его руку. Её пальцы оставляют пустоту в ложбинке его ладони.       Её слова продолжают звучать в его голове и после того, как она уходит в свою комнату.

***

      Он сидит у конбини и ждёт, когда появится Гарри. Сейчас десять часов, пожилые люди входят и выходят из магазина, с пакетами в руках, сгорбленной спиной и морщинистой кожей. С другой стороны тротуара школьницы в розовых плиссированных юбках и белых носочках напевают модную мелодию и смеются, когда мимо проходят мальчики с мячом подмышкой. Луи улыбается.       — Скучаешь по школе?       Он подпрыгивает и поворачивает голову. Гарри вырастает прямо перед ним. На нём нет ни фартука, который им положено носить на работе, ни зелёной кепки с названием магазина, лишь простая белая футболка и чёрные узкие джинсы. Луи чувствует, как во рту пересыхает. Он не заметил, что его волосы короче, чем раньше. Короче, чем те, что у него были в подростковом возрасте, когда локоны спадали чуть ли не до плеч. Луи очень хорошо помнит, как Гарри подвязывал их банданой, чтобы сдержать свою густую шевелюру. Сейчас же… Сейчас его шея обнажена, как и линия его челюсти. Кудряшки всё ещё при нём, не такие длинные. Они выглядят мягко. И Луи кажется Гарри волшебно красивым. Он поднимается и бормочет с красными щеками:       — Не особо… Стрижка тебе очень идёт.       Гарри слегка нахмуривает брови.       — Стрижка? Ах, да. Это не то… не так, как раньше, да.       Луи берёт свой рюкзак, лежавший на земле. Он слушает медленный голос Гарри, и ему хочется улыбаться.       — Как-то я отрастил их до лопаток.       — Правда?       — Хм… Но мне было очень жарко. Это раздражало. Я решил всё отрезать.       Луи улыбается ему, и Гарри замолкает. Он вдруг начинает выглядеть смущённым, как если бы он не знал, зачем решил рассказать всё это.       — Куда мы тогда идём? — продолжает Луи, не позволяя тишине длиться долго.       Гарри пожимает плечами.       — Я подумал, что мы могли бы пойти до храма Фусими-Инари и, возможно, если у нас останется время, посетить Кинкаку-дзи.       — Это Золотой павильон?       — Да. Там очень красиво на восходе солнца.       Луи качает головой. У него всё равно не было какой-то программы в голове, так как заранее подумывал над тем, что Гарри будет его гидом. Но тот всё ещё выглядит сомневающимся, бросая нервный взгляд на гостиницу, из которой вышел Луи.       — Эм… Мы идём только вдвоём?       Луи слегка хмурит брови.       — Наверное? Ну, если ты никого не пригласил.       — Нет, я, хм, спрашиваю про тебя.       — Про меня?       — Ну, ты же приехал не один?       Из Луи вырывается небольшой смешок.       — Совершенно нет? Я намекнул на это?       — Нет, я просто думал…       — Я путешествую один.       Снова наступает тишина. Гарри изучает взглядом Луи, как если бы, в конечном итоге, спустя пять дней после того, как они встретились на улице перед конбини и неловко поздоровались, он увидел молодого парня во всей его красе. Луи не чувствует себя смущённым под его взглядом. Ему всегда нравились глаза Гарри, их глубина. Тогда Гарри извиняется, и парень кивает.       — Ничего, я должен был разъяснить это… Мы идём?       И Гарри кивает. Луи улыбается. Он выглядит действительно довольным тем, что парень не решил бросить его.

***

      Они бродят по улицам Киото. Гарри говорит немного. Это то, что не изменилось. Луи вспоминает тишину в моментах общения с ним. Он всегда пытался её заполнить, раньше. Сейчас ему плевать. Он просто наслаждается тем, что идёт рядом с ним. Их тени пересекаются на сером асфальте.       Понемногу улицы расширяются. На них стекаются туристы. Гарри указывает пальцем на дорогу, ведущую вверх, где движется и толпится группа людей.       — Это здесь.       — Тут полно людей.       — Ты хотел сюда сходить, нет?       Луи улыбается. Гарри смотрит на него с притворно измученным видом перед тем, как отводит взгляд и продолжает идти. Луи прибавляет шаг, его глаза направлены на бёдра Гарри. Тот был достаточно тощим в шестнадцать лет. Но не сейчас. Его тело всё ещё худое и длинное, но оно кажется более мускулистым, более крепким. Его черты лучше прорисованы. Луи удаётся разглядеть контуры его лопаток под белой футболкой. Он также успел заметить татуировки на его руках. Их не было у него раньше. Гарри поменялся. Оставаясь тем же. Это жестоко.       — Ты уже был тут?       Они сравнялись, идут плечом к плечу. Гарри легко качает головой. Луи замечает, как он опускает очки на нос. В глубине души он испытывает разочарование от того, что больше не увидит света в его глазах.       — Конечно.       — Ты жил в другом месте до Киото?       Гарри выглядит сомневающимся, но, в конце концов, он говорит, мол, нет, он не был нигде, кроме Киото. Город нравится ему. Он не рассматривает варианты переезда, не сейчас, в любом случае. Луи его понимает.       Они поднимаются вместе с остальными. На улице тепло, и пыль летает под подошвами обуви. Через пять минут Луи останавливается, чтобы снять рюкзак. Гарри улыбается, когда тот вынимает бутылочку клубничного молока.       — Ты не шутил, когда сказал, что зависим…       Луи показывает ему язык, смеясь. Он делает глоток, прежде чем передать ему бутылку, но Гарри любезно отказывается. Они продолжают идти.       — Говоря о зависимостях… Ты бросил курить?       Луи пожимает плечами.       — Нет. Но я курю меньше. Я заменяю жрачкой. Сладким, чем-то таким.       — В тот вечер ты всё купил для себя одного?       — Да. Без комментариев… Я чувствую себя беременной женщиной, которая хочет клубники и шоколада как минимум двадцать четыре часа в сутки.       Гарри начинает смеяться. Искренним смехом, из-за которого две ямочки появляются на его щеках. Луи успел забыть про них. Как он мог? Неожиданно он испытывает дежавю: шесть лет назад, он целует их, затем его губы бродят по коже, наконец доходя до рта Гарри. Гладко, мягко, влажно. Что-то тянет в его животе, но он больше не придурок, который не может узнать эту нежную теплоту желания.       Возможно, Гарри увидел её тоже, в цвете его глаз, потому что он резко перестаёт смеяться и отводит взгляд. Он кажется смущённым. Его щёки более розовые, чем раньше. У Луи пересыхает во рту.       К счастью, дорога заканчивается. Храм прямо перед ними.       — Это потрясающе…       Луи уже видел фотографии этого места, конечно. Но он никогда не думал увидеть его в жизни. Сейчас то находится перед его глазами. Он приближается к длинному туннелю из красных ворот, которые которые уходят вдаль. Переход в другой мир, который пугает его. Он приближается к воротам, рассматривает выведенные каллиграфическим почерком надписи сверху. Он не понимает японского. К счастью, Гарри идёт за ним и, проследовав за его взглядом, шепчет:       — Они называют их ториями. Их тут больше двух тысяч… Если ты хочешь пройти под ними, то дойдёшь до конца часа через два.       — Правда?       — Правда.       — И для чего они служат?       Ленивая улыбка расцветает на губах Гарри. Он выглядит так, словно очень любит это место, как будто оно успокаивает его. Что было достаточно парадоксальным, зная, что они окружены туристами, более-менее впечатлёнными. Но Луи понимает. Было что-то особенное в этом нагромождении торий, которые, казалось, выражали потраченное время. Время, которое ничего не разрушило.       — Фусими-Инари — это синтоистское святилище, — начинает медленно Гарри. — Мне кажется, что оно было возведено в 711… Оно было посвящено богине Инари — богине риса и богатства. Тории — это… как сказать… Это что-то вроде портала. Портала, который разделяет духовный мир от нашего. Каждая из торий была профинансирована бизнесменом или крупной корпорацией, и это имена финансистов написаны на них, а также дата, когда она была поставлена.       — Теперь я понимаю…       Луи мягко располагает свою руку на тории, на которую он смотрит. Дерево гладкое и покрытое лаком, оно блестит на солнце.       — Не все они в хорошем состоянии, — с грустью произносит Гарри, как будто снова прочитал его мысли.       — Как так?       — Чуть дальше некоторые из них уже потеряли свой цвет. Иногда они вырваны из земли из-за бурь, которые приходят… Город заботится об этих для туристов, потому что большая часть людей не совершают полную прогулку.       — Ты же дошёл до конца?       — Да.       Гарри проводит рукой по волосам. Он выглядит смущённым, потому что Луи смотрит на него с нескрываемым восхищением. Гарри знал много вещей раньше. Прошло шесть лет. Но это были подростковые годы. Его мозг всё ещё был затуманен, он не отдавал отчёт своим способностям. Сейчас… У Луи есть впечатление, словно он заново открывает для себя парня, который скрылся за смятым конвертом летом 1993 года. Он хочет сказать ему, что он считает его очаровательным. Что он обожает слушать, как тот говорит. Что он хочет знать больше: про тории, про храм, про историю Киото, всей Японии. Но он не смеет сделать этого. Потому что Гарри неожиданно разворачивается и начинает идти под красными вратами, завершая их разговор, как если бы он не хотел заходить далеко. Как если бы он боялся того, что могло выйти изо рта Луи.       Прогулка длинная, но Луи не устаёт от этого места. Гарри переводит ему имя одного из финансистов, написанных на воротах, когда он его спрашивает. Иногда, когда между ториями оказывается больше места, чем обычно, там находятся небольшие хижины, где продаются их миниатюрные репродукции с петельками, чтобы использовать как брелок.       — Они обкрадывают тебя, — шепчет Гарри, когда Луи становится напротив стенда, вытаскивая свой кошелёк.       — Ты думаешь?       Парень смотрит на него с едва скрываемым весельем.       — Конечно. Это две с половиной тысячи йен. Это почти двадцать евро… Тут даже нет пятнадцати сантиметров! Это подделка.       — Но зато тут сверху можно написать всё, что угодно, — легко протестует Луи.       Гарри пожимает плечами, оставляя попытки. Луи помнит его как более упрямого, но пусть. В любом случае за ним последнее слово. Он приближается к продавцу, который протягивает маленькую красную торию, улыбаясь. Луи указывает пальцем на афишу — на английском — на которой написано, что можно написать своё имя на сувенире, и японец кивает, хватая небольшую кисточку перед ним.       — Имена?       Луи немного колеблется, бросая взгляд на Гарри, который немного отдалился и который наблюдает за верхушкой дерева, задрав голову.       — Гарри и Луи.       Молодой человек, кажется, не понял, и после того, как Луи повторил, тот дал ему каталог, полный имён, с их эквивалентами на японском. Луи ищет там их, чтобы показать, и продавец улыбается ему прежде, чем написать те на маленькой тории. Одно имя на каждой колонне.       Когда пять минут спустя они снова начинают идти, Гарри спрашивает, удалось ли ему написать то, что он хотел, на своём брелке, Луи протягивает ему сувенир без слов.       Гарри держит его в руках несколько секунд, затем возвращает, не оставляя никаких комментариев. Но Луи прекрасно знает, что розоватый цвет на его щеках появился не из-за солнца.

ハリー ルイ

***

      Сидя на плоском камне и пройдя половину пути, они открывают онигири, купленные в крошечном ресторане у дороги.       — С того момента, как я тут, меня не покидает ощущение, словно я в манге, — комментирует Луи, жуя свой шарик из риса, нафаршированный мясом.       Гарри посмеивается. Он снял свои солнцезащитные очки. Луи и забыл, какими чёрными являются его ресницы. И длинными. И как сильно те делали его взгляд более глубоким.       — У меня тоже было это впечатление первые месяцы. А затем я забыл, каково было во Франции.       — Ты тут уже долго?       — Хм… Около трёх лет.       Луи отводит взгляд. Гарри даже не смотрит на него, повернувшись лицом к пейзажу, который раскинулся перед глазами. Киото в коричневых тенях, что откидывают горы и столетние деревья. К этому моменту они потратили на прогулку под ториями примерно час, окружённые уже не таким большим количеством туристов. Дорога тихая, обжитая птицами, которые чирикают над их головами и поправляют крылья между листьями деревьев.       — Зачем… Почему ты приехал жить в Японию?       Гарри медленно пожимает плечами. Он жуёт своё онигири, и Луи уверяет себя, что тот не ответит, пока Гарри не раскрывает рот и шепчет:       — Потому что нужно было уехать так далеко, как только возможно.       И Луи чувствует непередаваемую боль в его голосе, ужасную меланхолию, которая уже была в том, шестнадцатилетнем Гарри. Действительно ли он изменился? Страх вдруг сжимает его внутренности. Почему Гарри сбежал из Франции? Почему Гарри совершил то, что совершил, шесть лет назад? Почему больше не сообщал никаких новостей после того единственного письма? Почему эта тишина была такой необъятной и пугающей?       Но вот опять он молчит. Он бы сделал это, раньше. Он бы задал вопросы, которые злят, которые причиняют боль. Он бы сказал, что Гарри точно не хотел их слышать, как минимум, не сейчас, не так сразу. Но Луи научился молчать. Он доедает онигири в тишине, и, когда Гарри снова переводит свой взгляд на него, они улыбаются друг другу.       — У тебя рис вот тут…       Это шёпот. Луи осознаёт не сразу, когда Гарри протягивает свою руку. Его указательный палец слегка касается его щеки, очень нежно. И его палец скользит по коже чуть дольше, чем надо, после того, как тот смахивает зёрнышко риса. Время, кажется, останавливается, кровь в венах Луи замедляет своё течение. Когда Гарри убирает свою руку и опускает глаза, его рот пересыхает.       Прежде, чем встать, он делает большой глоток клубничного молока.       Луи задаётся вопросом, сколько бутылок понадобится ему в течение тех дней, что он проведёт в компании Гарри.

***

      Они заканчивают прогулку в Кинкаку-дзи, как Гарри и планировал. Золотой павильон находится в центре великолепного сада, где также есть небольшое озеро, в котором отражается нежный цвет зелени гор, что нависают над ним. Деревья не похожи на те, что Луи видел до этого: более маленькие, с тёмными и сухими кронами, с крошечными пахучими листьями. На земле лежат маленькие белые камни, которые они видели на протяжении всей дороги, и они привели их к павильону, сверкая в лучах заходящего солнца.       Гарри сопровождает Луи к наиболее спокойному уголку сада в желании избежать толпу туристов, которая, вооружившись новейшими фотоаппаратами, желает запечатлеть последние лучи солнца, падающие на блестящий фасад храма.       Они садятся на скамью, защищённую опущенными ветками всё ещё цветущего дерева в нескольких шагах от небольшого источника воды, где плещутся два красных карпа, и достаточно близкую к храму, чтобы не пропустить ни капли шоу.       Луи неспеша притягивает свои ноги к груди, упираясь подбородком в колено. Он поворачивается к Гарри и шепчет:       — Расскажи мне про это место.       — Что ты хочешь знать?       Голос Гарри хриплый, но это не звучит неприятно. Луи любит нежную глубину его голоса, когда парень что-то говорит.       — Всё, — выдыхает он.       Пока Гарри говорит, Луи переводит своё внимание на павильон, неспособный оторвать взгляда от красот этого места.       — Кинкаку-дзи это буддистский храм. Он был построен в конце четырнадцатого века, но после этого горел много раз.       — Серьёзно?       — Да… То, что ты видишь, это версия изначальной постройки, её возвели в пятидесятых годах.       — И почему он называется Золотым павильоном?       — Потому что он покрыт листьями золота. Поэтому он сверкает… В реальности японцы не любят называть его так, — добавляет он, смеясь. — Они предпочитают называть его храмом Кинкаку-дзи.       — Почему?       — Думаю, это потому, что его эстетика не в этом, она более простая. Но он действительно очень красивый. Мне тоже нравится это название.       — Мы идём?       — Если ты хочешь.       Гарри улыбается. Он выглядит счастливым из-за того, что Луи интересуется тем, что он рассказывает. Или это что-то другое. Луи выпрямляет ноги и достаёт из кармана свой брелок, который он положил в карман.       — Я могу задать тебе ещё один вопрос?       — Да?       Он показывает ему их имена, написанные на чёрной арке.       — Как они произносятся на японском? Продавец не понял, когда я ему сказал «Гарри и Луи».       Гарри покусывает губу. Он мнётся. Розовый цвет возвращается на его щеки. Но через несколько секунд он берёт подвеску и, надев кольцо на палец, медленно объясняет:       — У японцев не такой алфавит, как у нас… У них есть слоговая азбука, которую мы зовём кана. Она построена вокруг пяти гласных: А, И, У, Э и О. Но загвоздка состоит в том, что в ней только тридцать процентов являются схожими с теми, что есть во французском. Чтобы перевести наши имена, продавец «упростил» их и подстроил под систему звуков, что есть в его языке, опираясь на графическую форму слоговой азбуки, предназначенной для слов неяпонского происхождения: катакану.       — Как тогда произносится «Луи»?       — Проблема твоего имени в звуке «л». Его не существует. Японцы произносят что-то общее между «р» и «л».       — Значит, это будет как «Лруи»?       Гарри начинает смеяться.       — Почти… В любом случае, оно произносится с немного раскатистой «р». Руи.       И они молчат. Руи. Луи нравится то, как слово будто скатилось с его языка, с какой лёгкостью он произнёс его. Словно спустя эти шесть лет он не переставал думать о нём и шептать его имя, когда Гарри никто не слышит.       — Ты не умел разговаривать на японском, когда приехал? — по итогу спрашивает он мягко.       Гарри лениво пожимает плечами. Его взгляд теряется в горизонте, и Луи только сейчас осознаёт, что солнце уже за горами. Храм больше не сияет так ярко.       — Нет, я знал немного.       — Ты занимался?       — Можно сказать и так.       Их взгляды пересекаются. Гарри улыбается, но эта улыбка такая отдалённая, улыбка, которая, кажется, больше не обращена к Луи. Он возвращает ему брелок, который держал до этого между своими пальцами, и поднимается. Луи наблюдает за тем, как тот отдаляется, даже не стараясь проследовать за ним. Он знает, что тот вернётся.       Он закрывает глаза.       Что пережил Гарри за это время? Сколько жизней? Сколько трагедий? Сколько сомнений, и страхов, и желаний умереть? Луи прекрасно видит, что Гарри теперь не тот, кем был шесть лет назад. Он выглядит более уверенным, менее напуганным… И всё же. И всё же Гарри живёт один на другом конце планеты. Потому что он хотел сбежать. Лучше ли ему сейчас, когда он так далеко? Разве присутствие Луи напоминает ему о неприятных моментах? Или наоборот — он чувствует себя перерождённым, так же как Луи? Разве у него такое же впечатление, что время ничего не стёрло, что ещё вчера они лежали в деревянной хижине и, смеясь, целовались?       Луи сжимает брелок в руке.       Гарри и Луи.       Разве эти два имени шесть лет спустя всё ещё звучат в тишине? Или ничто, как надписи, которые стираются в верхней части тории, больше никогда не сможет быть исправлено?