У луны голубые глаза

Они занимаются этим уже несколько часов. Обычно примерно в это время года погода с каждым днем постепенно становилось приятнее и теплее. Светило солнце, а ветви деревьев были покрыты свежими листьями. Однако последние несколько дней были не такими солнечными. Облака простирались так далеко, насколько хватало глаз, делая небо похожим на чистый, пустой белый холст. И небо было не единственной удручающей вещью в погодных условиях. Ветер казался очень устойчивым в эти дни, а сам воздух был тяжелым и сухим, от которого девушка, конечно, не заболела. Это был один из тех редких дней, когда у тренирующихся воинов был выходной. У тренировок был принцип- быть интенсивной, а иногда даже ужасной, так что любой день, когда детям разрешалось отдохнуть, был на вес золота. Простой день, когда они могли попытаться быть ничем иным, как нормальными детьми, проводить время со своей семьей, играть и отдыхать. Она, возможно, просто единственный ребенок в армии, который ни разу так не ждал выходного. Для многих детей это был бы идеальный день, чтобы поспать, свернувшись калачиком в своих кроватях. Для нее день начался еще до восхода солнца. И так уж получилось, что предыдущая ночь была одной из тех ужасно долгих ночей, когда ворочалась в постели, пытаясь уснуть. Ей приходилось наверстывать каждую минуту пропущенного сна, брызгая лицо почти ледяной водой, отчего по спине у нее пробежались мурашки, а пальцы почти онемели. Несмотря на все свои усилия, ей хотелось, чтобы день прошел хотя бы немного быстрее, делая все как можно медленнее. Она попыталась завязать волосы и одеться мучительно медленно, чтобы меньше времени проводить на улице. То же самое касалось и еды, которую она ела на завтрак. Еда была безвкусной и такой пресной, что, если честно, ей хотелось покончить с ней как можно быстрее. Однако сегодня она настояла на том, что не будет торопиться и будет его есть так долго, как сможет. Может быть, она осмелится попросить добавки. Наблюдая за тем, как ведет себя девочка, отец слегка расстроился. Он назвал ее поведение избалованным и настоял на том, чтобы они немедленно вышли на улицу и начали тренировку в этот день. Отсутствие тренировки воина означало, что Энни была оставлена на милость своего отца на целый день. И его режим, возможно, был еще хуже. Обычно на тренировочной площадке она могла найти способ избежать ответственности за обучение, спрятавшись. Она молга ускользнуть в какой-нибудь укромный уголок или смешаться с толпой детей, которые казались чрезмерно восторженными, чтобы она могла казаться маленькой и не привлекать внимания. Это было не всегда, только когда она понимала, что текущая тренировка была бессмысленной, когда они не были оценены, или когда на них не смотрел Магат и кто-то еще. Ее можно было назвать «бездельницей» за это, но, по ее мнению, она была умна в своих действиях. Она сохраняла энергию для чего-то действительно полезного. И это срабатывало, ее никогда не ловили, и она все еще была одним из лучших кандидатов, которых когда-либо видел отряд воинов. Когда дело касалось отца, они были одни в жестоком поединке один на один. Все его внимание было сосредоточено только на ней и ни на чем другом. Каждый неверный шаг, любой резкий или неглубокий вздох, любая искра слабости в ее руках или ногах станет ясным как день для него, и она ничего не сможет сделать, чтобы скрыть это. Ирония была действительно жестокой, ведь для кого-то, который, казалось, так хорошо все в ней замечал, не смог увидеть настоящую слабость, которая у нее была. Та, которую она держала в искре в своих глазах. Конечно, об этом не следовало даже упоминать, но он был скуп на ее перерывы. А его голос всегда стучал у нее в ушах, она предпочла бы, чтобы Магат был тем, кто будет кричать на нее весь день. Было бы преуменьшением сказать, что Энни была раздраженна. На самом деле, она думала об этом снова и снова, но так и не понимала, как у отца хватало терпения и мотивации на это. Она всегда знала, что он не был ее настоящим отцом. Он, казалось, не возражал, чтобы девочка об этом знала. Более того, он как-то странно был готов открыто говорить на эту тему. Малышка просто не понимала, откуда у него столько энергии на все это. Просыпаться в одно и то же время вместе с ней, если не раньше, каждое утро. Проводить часы за часами, тренируясь и обучая ее. День за днем, сколько она себя помнила. Все для того, чтобы однажды она могла стать воином и служить Марли. Ей казалось, что это долгий путь. Годы работы, и у него не было гарантии, что это окупится. К счастью для него, девочка, о которой он позаботился, была жесткой. Но даже самые жесткие личности могут треснуть под достаточным давлением. Энни чувствовала, как с каждым мгновением ее тело становится все холоднее. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, и благодаря холодной погоде она могла видеть каждый свой вздох, когда он выходил из ее рта в виде густого белого тумана. В какое время дня это было? На небе не было солнца, поэтому она не могла сказать точно, но знала, что уже где-то полдень. Ее последний быстрый перерыв был несколько часов назад. Не в силах продолжать выполнять требования отца, она на мгновение остановилась и отступила назад. Естественно, эта форма неповиновения заставила мужчину закричать на нее, и, судя по тону его голоса и морщинистой коже на лбу, он был явно взбешен решением Энни сделать передышку. — Что ты делаешь, Энни? Не останавливайся! Ее маленькие, но опухшие, красные руки упали, чтобы схватить свои колени. Спина согнулась, взгляд упал на ноги. Бедняжка, она весь день ходила босиком. Очевидно, это было частью тренировки, чтобы ее ноги, обычно чувствительная часть тела, стали устойчивыми к боли и привыкли к сильным ударам. Все они были грязными от земли, ее кожа была грубой и потрескавшейся, усеянной синяками, которые варьировались от фиолетового до синего цвета. — Думаешь, так сможешь исполнить свой долг? Девочка понимала, что отец ей что-то говорит, может быть, даже кричит на нее. Честно говоря, она не слышала ни слова. Из-за усталости у нее не осталось ничего, кроме тяжелого дыхания и болезненно громкого звона в ушах. Звук его голоса не напоминал ничего, кроме помеха. Это только усилилось, превратившись в раскалывающуюся головную боль. Ее руки и колени дрожали, и на мгновение она испугалась, что потеряла всякую чувствительность в руках, так как не чувствовала материала своих спортивных штанов, которые держала, обхватив колени. Исполнить свой долг? Ее отец вел себя так, словно это было великое, благородное дело. Ей казалось, что это наказание. Трусливый человек взял ребенка, чтобы сражаться и страдать, чтобы ему не пришлось. И что она сделала? Она пошла. Тренировалась и повиновалась, усердно работала над этим. Она изучала каждую мелочь, которую он давал ей пережевать. И отплатила ему, заработав желтую повязку, которая укрепила ее превосходство среди сверстников. Ее живот сжался от этой мысли, глаза покраснели. Не хватало слов, чтобы точно описать ту ярость, которую она испытывала. Ненависть, которую она носила с собой каждый день к этому человеку, к его обучению и к жизни, которой она жила. Она больше ничего этого не хотела. — Ты меня слушаешь, Энни?! Когда он произнес эти слова, ее отец подошел к ней, чтобы положить руку ей на плечо и привлечь ее внимание. Он лишь на секунду коснулся ее руки, но для маленькой девочки этого было достаточно. В этот момент она закричала. Это не было похоже ни на что другое, что она делала до этого момента. Ни пыхтения, ни отдышки, ни хрипения, ни писка. Не похоже ни на один испуганный крик, который она издавала до сих пор. Это был необузданный и грубый крик, который исходил из глубины ее души, выражая все ее сдерживаемые чувства, которые она должна была подавить. Даже ее отец был поражен этим, но у него не было времени отреагировать на ее внезапную, неожиданную вспышку. Когда Энни приняла боевую стойку, которую он запечатлел на ней, менее чем через мгновение он почувствовал острую боль в ноге. Он упал на землю перед ней, схватив свою ногу и крепко держа ее. Энни на мгновение замолчала. Пришло осознание того, что она ударила своего отца. Сначала пришел прилив адреналина, но недолгий, ее быстро захлестнул страх. В этот момент Энни впервые позволила всем своим эмоциям взять над ней контроль. Ее сердце колотилось так сильно, что она боялась, что оно сломает ей ребра и вырвется наружу. Ее зрение затуманилось, и на этот раз не из-за погоды. Все ее тело еще не оправилось от тряски. Но что-то внутри нее сработало, и это продолжало говорить ей, что с нее хватит. И она должна закончить то, что начала. У нее вырвался еще один невольный крик. Она пнула еще раз. Энни не знала, откуда берутся ее силы, минуту назад она едва могла стоять. И все же она продолжала, ударяя его снова и снова, и слушала, как кричит ее отец. Она почувствовала, как ее брови нахмурились, дыхание, покидающее ее рот, стало агрессивным, а ее взгляд сосредоточился исключительно на цели ее мести. Скручивающий внутренности страх и усталость испарились на несколько секунд – более чем достаточно времени для нескольких сильных атак. Она помнила это чувство, она отдалась ему. К тому, как хорошо это было. Она не помнила многого из того, что произошло после этого. С этого момента все казалось смутным сном. Тяжесть ситуации на самом деле не улавливалась до тех пор, пока ее отец несколько раз не смог встать. Ей пришлось бежать в город, чтобы вызвать врача, чтобы он приехал и забрал его, чтобы его осмотрели и вылечили. Послав доктора помочь отцу, она не вернулась домой. В животе у нее была ужасная яма, которая не давала ей спокойно отдохнуть. И то, что она будет дома, только еще больше расстроит ее, ну, не то, чтобы бесцельное блуждание по Либерио заставляло ее чувствовать себя лучше. Ей не нравились высокие здания и заполненные толпой районы, такие как рынок, поэтому она обошла пригородные зоны захоронения, проходя мимо обычных домов и старых, неухоженных дорог. Она издалека слышала, как группа маленьких детей, скорее всего малышей, вышла из одного из домов, мимо которых она проходила. Кто знает, что там происходило, но они, казалось, смеялись. Энни подумала про себя, что если она тоже когда-то была малышкой, а так оно и было, то отец должен был заботиться о ней. Это было невообразимо для нее, особенно потому, что она не могла вспомнить ничего из этого. Она была малышкой, потом ребенком, а потом она выросла в девочку, которой она являлась сегодня. Когда вообще начались ее тренировки по боевым искусствам? Когда отец решил покончить с ее детством? Энни продолжала задаваться вопросом, была ли она капризным ребенком? Часто ли она плакала; каково это- учить ее ходить; каковы были ее первые слова? Играл ли с ней когда-нибудь отец, хотя бы раз? Как вообще могло выглядеть это игровое время, если подумать, она не помнила, чтобы в детстве у нее были какие-то игрушки. Был ли когда-нибудь момент, когда он относился к ней как к дочери и видел себя настоящим отцом для нее? Продолжая свою прогулку, Энни наткнулась на маленькую детскую площадку, которая казалась очень запущенной. Она не помнит, чтобы когда-либо видела его раньше, но, по правде говоря, она редко совершала такие неторопливые прогулки, как эта. Она действительно не была знакома с этой частью Либерио. Качели разваливались на части. Одно деревянное сиденье болталось на цепи, отсоединенной от другого. А другое сиденье было все в трещинах, и если бы она попыталась сесть на него, оно бы точно сломалось пополам. Цепи обоих качелей были покрыты ржавчиной. Горка, стоявшая рядом с качелями, была вся в дырах, очевидно, кто-то пытался ее разрушить. На другой стороне парка были качели, но на них не хватало места, так что двум детям было бы невозможно сесть на них. Кроме того, среди разбитой детской площадки стояла пара скамеек, и, по всей видимости, они действительно были пригодны для использования. Конечно, они выглядели старыми и слабыми, но, по крайней мере, они не сломаются, если кто-то сядет на них. И Энни была благодарна хотя бы за это, ведь прошло уже много времени с тех пор, как она убежала после тренировки и позвала на помощью, ей не помешало бы где-нибудь присесть. Хотя они были немного покрыты грязью, которая поднималась с земли, и хворостом, которые падали с окружающих деревьев. Она отряхнула пыль со своего сиденья, прежде чем сесть. Когда она села, Энни закрыла глаза и вздохнула. Она была очень уставшей. На самом деле трудно было сказать, что солнце садилось, потому что сегодня его не было, однако небо меняло свой цвет. Неужели уже так поздно? Маленькая блондинка подтянула ляжки к груди, положив натруженные ноги на дерево. Ошеломленная каждой мыслью, которая проносилась в ее голове, она хотела убежать. На этот раз не только физически, она хотела убежать сама. Она взяла капюшон своего свитшота и накрыла им голову. Затем Энни обняла свои икры, еще ближе подтянув ноги к себе, и положила лоб на колени. Была одна мысль, которая беспокоила ее больше всего на свете. В конце концов, ей придется вернуться домой. И что теперь с ней будет делать отец? Неужели ее маленькая месть действительно стоила всех тех неприятностей, которые они ей доставили? Она не знала, как далеко зашла, когда дело дошло до травмы, которую она нанесла, в тот момент она по-настоящему плохо соображала. Она не помнила, сколько ударов он получил от нее и как долго это продолжалось. Единственное, что она отчетливо помнила, была его реакция, когда она наконец сдалась. Когда крики боли стихли, последовал победный смех. Это вернуло Энни к реальности. Он лежал на траве, обняв свою побитую ногу, но она никогда в жизни не видела его таким счастливым. — Потрясающе! — он наконец-то поделился тем, что нашел таким радостным.— Теперь ты можешь убивать своих врагов, даже без оружия! При мысли о его словах Энни сжала ноги и еще глубже зарылась головой в собственные объятия. Она чувствовала, как на ее веках набухают слезы, но маленькая девочка упрямо не позволяла им течь по ее бледным щекам. Как бы она ни старалась, в конце концов ей не удалось избежать тихих всхлипываний, которые она ненавидела. Она подумала, как жалко, должно быть, выглядела в таком состоянии. Ее волна отвращения к себе резко оборвалась, когда Энни услышала звук ломающихся веток под чьими-то шагами. Ее первой мыслью была возможность того, что это может быть ее отец, пришедший за ней, но она надеялась, что это будет кто угодно, кроме него. Тогда она могла игнорировать их. — Тебя зовут… Энни? Вот тебе и игнорирование. Она подняла свои высохшие, но все еще опухшие глаза, чтобы посмотреть на человека, который пришел побеспокоить ее и помочь ей почувствовать себя еще более смущенной, увидев ее в самом низу. Она была застигнута врасплох видом мальчика, с которым разговаривала несколько дней назад. Это был белокурый мальчик, который купил свежий хлеб в пекарне, который расспрашивал ее об убийстве жука. Который, несмотря на то, что казался не таким уж большим, произвел на нее достаточно сильное впечатление, чтобы с этого момента влиять на ее действия. Ну, она больше не убивала жуков и насекомых, но, очевидно, она прибегла к чему-то гораздо худшему. Мальчик стоял всего в нескольких шагах от нее и держал в руках буханку хлеба, как и в прошлый раз. Его одежда снова была ему велика на размер, но, по крайней мере, он выглядел опрятно. На нем было пальто и комбинезон, а на лице- взволнованное выражение. Несмотря на отчаянное желание побыть одной минуту назад, она чувствовала, что он, желающий составить ей компанию, казался недоступным. И у нее не было ни сил, ни сердца, чтобы сказать ему, чтобы он оставил ее в покое. Она все еще сидела в той же позе, капюшон закрывал большую часть ее волос, мальчику были видны только ее глаза. — Как ты узнал мое имя?— безжизненно спросила она. Сглотнув нервный комок, образовавшийся в горле, мальчик начал свое объяснение. — Что ж… видишь ли, в последнее время вокруг Либерио было много разговоров. Говорят, что была выбрана новая кандидатка, и что она очень талантливая девочка. Многие люди здесь счастливы, что в армии есть много хороших элдийских детей, которые помогут дать нам уважаемое имя. Он встретился с ее усталыми глазами и понял, что ему трудно сформулировать свои следующие слова. Глядя в сторону ее повязки, он продолжил. — О-они сказали, что ее зовут Энни Леонхарт, и что она заставит гордиться как марлийцев, так и элдийцев. Энни перевела взгляд на сломанные качели. Она не думала, что ее настроение может ухудшиться, но услышав эти слова ожидания от людей, которых она никогда раньше не видела, ей стало плохо. Какое отношение имеют к ней незнакомцы, живущие в Либерио, и кто они такие, чтобы гордиться кем-то, о чьих страданиях они ничего не знают. Тем временем, почувствовав неожиданную волну уверенности, светловолосый мальчик сделал несколько шагов вперед и сел на противоположную сторону скамейки. И, к счастью, Энни, казалось, не возражала. — Я видел… Видел, что на тебе была желтая повязка, когда мы встретились несколько дней назад. И я не видел, чтобы другие девочки носили их, так что я просто подумал, что они говорили о тебе. Во всей его речи было одно слово, которое пробудило в ее сердце особенно горькое чувство. И в нехарактерной для нее манере Энни решила поделиться своими мыслями по этому поводу и тем, что она при этом чувствовала. — Они не могут так говорить обо мне. Они ничего не знают,— ее собеседник смотрел на нее широко раскрытыми глазами, намереваясь внимательно следить за каждым ее словом.— Они сказали, что я талантлива? Что они знают о разнице между талантом и работой над собой каждый день… Мальчик поднял брови в ответ на ее комментарий и воспользовался этой возможностью, чтобы изучить ее немного внимательнее. Ночь действительно медленно опускалась, но он все еще мог видеть ее очень ярко. Ее серая толстовка с капюшоном и спортивные штаны в тон были мешковатыми, а рука, которой она держалась за материал, выглядела хрупкой. Ее платиновые светлые волосы торчали из-под капюшона, он подумал, что цвет хорошо сочетается с ее кожей. Затем он перевел взгляд на ее ноги. Туфли, которые она носила, были явно старыми и грязными, возможно, даже слишком маленькими для нее, они, казалось, почти падали. Истинный смысл слов Энни дошел до него, когда он увидел изрядное количество синяков, торчащих из туфель девушки. И они казались свежими, может быть, даже с сегодняшнего дня. Энни подняла голову с колен и посмотрела на мальчика. Теперь он ясно видел ее лицо. Ее глаза казались холодными и отстраненными, губы розовыми, но достаточно бледными, чтобы их можно было принять за белые. Нос у нее был необычный, с горбинкой, но это не отвлекало внимания от ее в целом красивого лица. Его щеки покраснели при мысли о том, чтобы описать ее словом «хорошенькая». Вдобавок она смотрела прямо на него. Ее взгляд был таким пристальным, что он почувствовал, как на лбу выступила капля пота. — Ты думаешь то же самое обо мне, не так ли?— ее тон был холодным, глаза полны недоверия. Он был ошеломлен ее заявлением, а затем запаниковал от беспокойства, что в конечном итоге произвел на нее неправильное впечатление. — Н-нет, не знаю. Я имею в виду, ну, воины очень искусны, так что думаю, что ты тоже должна быть,— он быстро выдал свой ответ.—  Но я ничего не могу сказать о тебе как о человеке, в конце концов, я действительно не знаю тебя. Его, казалось бы, честный ответ удивил ее, в хорошем смысле, конечно. И он был прав, он не знал ее. Все, что он знал,— это ее имя и ее военное положение. Хотя, эти две части информации были больше, чем то, что она знала о нем. Наверное, было бы лучше, если бы так и оставалось. Энни хотела ответить, но в момент ужасного выбора времени ее желудок опередил ее. Ошеломленная всем, что с ней произошло, она, похоже, забыла, что сегодня ела только один раз. И это был завтрак, на рассвете. Настолько поглощенная своими внутренними демонами, что до этого момента она не замечала, насколько на самом деле она голодна. От переполнявшего ее смущения она только надеялась, что это было недостаточно громко, чтобы это услышала ее компания. К ее неудовольствию, он услышал это. Мальчик не осудил ее, как она боялась, но вместо этого мягко улыбнулся. Однако это осталось незамеченным, так как Энни отвернулась от неге, когда ее желудок унизил ее. Затем раздался хруст, который заставил ее снова повернуть к нему голову. Она обнаружила, что он отламывает кусок хлеба от буханки. Протянув ей руку, он одарил ее счастливой улыбкой, которую она действительно увидела в этот момент, и сказал ей: «Вот, держи.» Энни поборола свою гордость и, очевидно, проиграла. Она приняла его бескорыстное предложение. Она вспомнила, как несколько ночей назад, после тренировки, ей стало интересно и она представила, как это, должно быть, было вкусно. И, откусив кусочек, она обнаружила, что это превзошло ее ожидания. Хрустящая, но средняя часть была мягкой и успокаивающей для жевания, и она все еще была теплой, так что ей казалось, что она тает во рту. Она вновь почувствовала благодарность за то, что мальчик составил ей компанию, но в то же время он дал ей повод поднять бровь. Прежде чем откусить второй кусочек, она решила получить ответы на свои вопросы. — Зачем?— спросила она. — А?— он был сбит с толку ее вопросом.— Ты была голодна, вот зачем. Наверное, ты очень активна физически и тебе нужно много есть и… — Да нет же,— перебила Энни, понимая, что ей следовало уточнить вопрос.— Зачем ты вообще пришел и заговорил со мной? — Оу…— прошло несколько мгновений молчания, прежде чем он произнес свой ответ.— Ты выглядела встревоженной. Я хотел узнать, смогу ли я помочь… Чистые намерения привели ее в еще большее замешательство. Он был безобиден, более того, он хотел помочь девушке, о которой ничего не знал. Что ж, она должна была дать ему какую-нибудь опору, по крайней мере, он не заботился о ее военной репутации. Это было то же самое, что и в прошлый раз, когда они встретились, у них был самый странный разговор, который, вероятно, был намного глубже для них обоих, чем они думали сначала. Не причиняя вреда безобидным и стараясь избежать конфликта с самого начала. Энни задалась вопросом, что заставило его прийти к такому мнению. Воспоминание об этом обмене вызвало внезапную боль в ее груди, когда она вспомнила, что сделала всего несколько часов назад в тот же день. — Скажи… Что делать, если кто-то причиняет тебе боль, и это было неизбежно,— заговорила она.— …будет плохо, если ты причинишь им боль в ответ? Мальчик был ошеломлен ее вопросом, но мгновенно уловил связь между ее словами, ее подавленным состоянием и синяками. Он подумал, что она, должно быть, прошла через ад и вернулась, чтобы оказаться в таком смятении. Но также заставило его осознать и порадовало, что Энни действительно слушала его раньше и даже помнила, что он ей говорил. У него не было намерения совать нос в чужие дела, особенно потому, что она казалась очень замкнутым человеком. Поэтому ему приходилось тщательно подбирать слова. — Когда кто-то причиняет мне боль, я не отвечаю ему тем же. Но я думаю, что каждая ситуация отличается, может быть, иногда тебе необходимо давать отпор. До тех пор, пока ты не станешь тем, кому снова причинят боль. Он не знал о ее ситуации, и, учитывая последовавшую за этим череду выражений ее лица, был уверен, что сделал неверный шаг. Она казалась встревоженной, затем испуганной, а затем разочарованной. Ее ноги оторвались от груди, и ноги упали на землю, и она сняла капюшон. Наконец, доев хлеб, который он ей дал, Энни глубоко вздохнула и задала ему еще один вопрос. — Ты когда-нибудь… ссорился со своими родителями? Или шел против их просьб? — С… родителями? На этот раз Энни ждала ответа дольше. Она заметила, что светловолосый мальчик внезапно перестал казаться присутствующим. Он казался где-то далеко, возможно, он переживал болезненные воспоминания о себе. — Нет… По крайней мере, я так не думаю,— заключил он. Энни надеялась, что он сможет понять, откуда она пришла. Хотя, не в таком экстремальном случае, как у нее. Очевидно, ее подвел его ответ, но она не могла держать на него зла. На самом деле, это было хорошо, его родители должны быть хорошими людьми, если они вырастили его. Он был сострадательным и уважительным. Его присутствие успокаивало, чего Энни никогда не испытывала. Часть ее хотела, чтобы она могла подольше остаться на этой разбитой детской площадке, сидеть на этой скамейке с ним. Но растущая темнота ночи должна была расстроить ее. С тяжелым сердцем она встала и отряхнула свои спортивные штаны. Энни вынуждена была признать, что он был одним из тех редких людей, которые произвели на нее хорошее впечатление. Ей казалось неправильным просто уйти, тем более что он был с ней очень мил. — Ты… Как тебя зовут? — А?— он удивленно поднял брови. — Ну, ты знаешь мое имя. А твое? Он встал со своего места, и она столкнулась лицом к лицу с еще одной его розовощекой улыбкой. — Армин. Надеюсь, скоро мы снова увидимся!— ответил мальчик. И с этим ответом двое детей разошлись в разные стороны. С мальчиком, все еще свежим в памяти, ее путь домой был легче. Она не ответила ему, но тоже надеялась, что встретится с ним снова. Он казался непохожим на других детей, которых она видела вокруг Либерио и тех, кто принимал участие в тренировках воинов. Но время шло, и она осталась со своей тенью в качестве единственного спутника, Энни почувствовала, как бабочки порхают у нее в животе. Она какое-то время не приходила домой и боялась реакции отца. Может быть, его недавняя радостная вспышка была всего лишь случайностью, и на самом деле ее ждало суровое наказание. Когда она наконец увидела свой дом, она заметила, что ни из одного окна не было света. Ей пришло в голову, что ее отца, возможно, даже еще нет дома. Она толкнула входную дверь и позвала мужчину. Нет ответа. Энни обнаружила, что ей стало немного легче дышать. Насколько он знал, она была дома весь день и ждала его. Но это не меняло того факта, что она избила его так жестоко, что он не мог встать. Энни села на стул за обеденным столом, ожидая возвращения отца. Время было не на ее стороне, так как каждая секунда приносила ей агонию. Сидя в одиночестве в тишине, она размышляла: если бы этот мальчик Армин знал, что она сделала сегодня, проявил бы он к ней ту же доброту, что и раньше? Звук открывающейся двери вывел Энни из задумчивости и вернул к реальности. В дверях стоял ее отец. Она была напугана, ее глаза были широко открыты, а радужки уменьшились до крошечных точек. Его нога была в гипсе, а в руке он держал костыль. Они не сделали ничего, чтобы поприветствовать друг друга, ее отец нарушил недолгую неловкую атмосферу тяжелыми словами. — Доктор сказал, что моя нога не восстановится. Сердце Энни упало, все это казалось слишком экстремальным, чтобы быть реальным. Рана, которую она нанесла, не заживет до конца его жизни. И ему придется жить с этим, а ей придется жить с чувством вины. Когда он шел ей навстречу, звук костыля, ударявшегося о деревянный пол с каждым его шагом, был похож на пощечину. На самом деле, настоящая пощечина- это то, чего она должна была ожидать, особенно потому, что он, казалось, не испытывал той же эйфории, что и тогда, когда был на земле. Он встал прямо перед ней, и Энни стиснула зубы, готовясь к худшему. Она не почувствовала сильного шлепка по щеке, как ожидала. Вместо этого он погладил ее по голове и поднял ее испуганные глаза, чтобы встретиться со своими расслабленными. — Хорошая работа, Энни. С этого момента ты станешь сильнее,— сказал он с нерешительной улыбкой. На этом он закончил разговор, оставив свою дочь ошеломленной и сбитой с толку. Энни только в последующие дни почувствует смысл его слов, причем самым худшим образом. Ее тренировки были ни чем иным, как более длительными, тяжелыми и жесткими для ее тела. Она научится не произносить ни слова во время этого или снова проявлять какую-либо форму неповиновения. Это оставляло ее больной, сломленной, безжизненной каждый раз, когда все заканчивалось. И все, что она могла, — это терпеть. Возможно, единственной тривиальной вещью, которая поддерживала девуочку, были слова мальчика с доброй улыбкой. Слова о том, что когда-нибудь они снова увидятся.