50 Оттенков Грейнджер

А вот родители, вернувшиеся рано, подняли такой страшный гвалт, что просто кошмар! Три дня! Три дня моё крепнущее, но ещё довольно худое тело, не могло вылезти из кровати – потому что я «слишком слабая для физических нагрузок». Хрустальная вазочка, бл! Родители… сколько они для меня значили – не пересказать. После первого пробуждения Гермиона стала меня не то чтобы избегать… но мне показалось, что я слишком налёг на девочку, в прямом и переносном смысле. Она, несмотря на уже вполне половозрелый возраст, заучка, как можно про неё сказать – то есть даже тот инцидент с рукоблудием был событием прямо таки из ряда вон выходящим. Моё магическое ядро крепло и усиливалось, поглощая всю ту прорву энергии, которую я получил от Гермионы, и на третий день она усвоилась окончательно. Родители не оставляли меня одну, очень редко. Усыпив ментальным посылом специально-обученную маглу, которая сидела в моей комнате, я поднялся с кровати, и пошёл вниз. Было самое раннее утро – часа четыре. Все в доме спят беспробудным сном, я спустился тихо. Поместье у родителей конечно шикарное – владельцы сети стоматологических клиник могли себе позволить. На первом этаже была отдельная, прекрасно обставленная кухня, а мне не давали покушать ничего кроме совсем уж всякой гадости мягкой, как будто я магл какой, который может годы после истощения восстанавливаться! Моему организму нужна была жрачка, и много! На кухне были кое-какие продукты. Не сказать чтобы прямо ломилась, но в морозильном шкафу несколько упаковок со стейками, кое-какие овощи-фрукты и так, по мелочи… всего понемногу. И я принялся за священное таинство обжор – приготовление себе вкусного и очень жирного завтрака. Аккуратно нарезанные ломтики мяса, картоха, лучок, а на самом верху я нашёл ещё виски. Классическую белую лошадку – её тоже сгрёб, для апперетива, пожарил, наварил, приправил лучком и зеленью, и налил себе рюмашку вискаря, опрокинул. Ох, хорошо то как! Накушался до отвала, разлёгся перед телевизором в гостиной первого этажа и слушал бубнёж про какие-то там беспорядки в Ирландии… Меня разбудил пронзительный недовольный вопль в исполнении матушки. – Трисс! – она через мгновение оказалась рядом со мной, – Бетти, девочка, что с тобой? Тебе плохо? – М? – я открыла один глаз, вопросительно им взглянув на матушку, – нет, мне просто офигеть как хорошо. А что, уже утро? – после могучего зевка, я посмотрел на следующих тыгыдыков. Это была Гермиона и её рыжий котяра. Большой такой котяра, который спускался следом за ней по лестнице. – Трисс! – воскликнула Гермиона. – Миончик! Иди ко мне, обниму! – раскинула я руки. Мама ухмыляясь посмотрела на Гермиону, которая почему-то засмущалась. Но под неусыпным и бдительным взором нашей мамы всё-таки села ко мне. – От тебя вкусно пахнет, – повела носом Гермиона. – Проголодалась – аж жуть. И поскольку никто в этом доме не умеет готовить нормальную пищу, пришлось самой. – Ой, – мама всплеснула руками и побежала на кухню. Вернулась она оттуда злая и красная. – БЕАТРИС ГРЕЙНДЖЕР! Какого чёрта ты взяла папин виски? – Ой, – я припомнила, что забыла убрать обратно вискарик и поставила его в холодильник, а рюмку так и вовсе на столе оставила, недопитую. – Ты что, пила? – она упёрла руки в боки. – Чуть-чуть, – я пошла в атаку, – а что такое? Мама упёрла руки в боки и недовольно смотрела на меня. Я обняла за талию Гермиону, притягивая сестрёнку к себе. – Трисс, ты что, серьёзно взяла папин виски? – Ну да, сглупила. И потом, это же всего одна рюмочка. Так, для апперетиву и пищеварения. Мама гневно расхаживала взад-вперёд. – Ладно, – она внезапно смягчилась, – Бетти, принцесса моя, я тебе не объясняла, но тебе вообще-то нельзя пить, как несовершеннолетней. Так что никогда больше не пей, хорошо? – Постараюсь, – честно пообещал я, но уклончиво, – а теперь прошу меня простить. – Куда это ты собралась? – с подозрением спросила мать. – В туалет, – огрызнулся я, – принцессы тоже писают, знаешь ли! * * * * Гермиона сидела с книжкой, читала. Задумчивая такая девочка, обложилась своими учебниками и тихо между ними заскучала. – Миончик, – я вошла к ней, – ты что, собралась весь день сидеть тут? Тебе не скучно? Гермиона отложила книгу и посмотрела на меня. Опять эмоции, эмоции, много эмоций. – Трисс… я даже боюсь спросить, что ты предлагаешь. – Ну… – я повела бровью, подошла ещё ближе и довольно нагло села ей на колени, обхватив её бёдра своими, положила руки на плечи и провела по волосам. Растрёпанные, как и всегда. Частый синдром у тех, кто обладает врождённым слабым даром метаморфии – непослушная шевелюра, которая никак не хочет принимать неестественно-причёсанные формы. Гермиона вспыхнула как мак, я залюбовалась её личиком. Мы встретились взглядом. – Миончик, я понимаю твоё желание учиться, и даже разделяю его… – наклонилась я ближе, прижавшись к её груди своей, – но всего должно быть в меру. Жара же на улице, лето в разгаре… неужели ты собралась сидеть тут, скучая в полном одиночестве? – я наклонилась к её лицу. Гермиона испытывала стыд, сразу видно, что она девушка неопытная, а ещё больше – что она скромная. Когда мои губы коснулись её шеи, миона вздрогнула. – Сюда может кто-то войти. – Не войдут. Совсем кроха магии и все сладко спят… миончик, а ты с мальчиками целовалась? – Ну… – миона ещё больше смутилась, – нет. – И даже нет мальчика, который тебе нравится? – Нет, – она ещё больше смутилась. Мы коснулись друг друга щеками. Тепло, от неё исходит магическая энергия и тепло. – Тебе нужно больше опыта. – Трисс… – сдавленно и испуганно, как мне показалось, сказала Миона, – ты серьёзно? – Почему нет? – я прикоснулся к её губам своими и мы повторили недавний поцелуй. Мой язычок проскользнул меж её губок и гермиона застыла на мгновение, потом я почувствовал, что миона положила одну руку мне на талию, вторую на затылок, и подалась вперёд. Язычок у мионы всё активнее боролся с моим, дыхание становилось тяжелее, на меня накатывало возбуждение, медленно, но верно. Расстегнув рубашку в шотландскую клетку, в которой ходила Миона, я положила руку на её грудь, слегка сжав её. Грудь у сестрёнки отличная – не большая, но правильной формы, округлая и симметричная, идеальный холмик. Лифа она не надела, затвердевший сосочек попал меж моих пальцев. Остановиться было невозможно! Эта мягкая грудь – очень возбуждает и хочется держать её в руке, особенно чувствуя поток слабой, но ощутимой магической силы от смущения миончика. Миона опустила свою руку мне с поясницы на попку и так же сжала, запустив руку под резинку трусиков, мяла неспешными движениями. Мне в голову ударило возбуждение от этого – через пару минут такой игры и непрекращающегося поцелуя, я аккуратно опустил её руку ещё ниже – когда она коснулась моей киски, у меня в ушах застучала кровь. Минут десять мы целовались и за такое время я уже основательно промокла, пальцы мионы коснулись разгорячённого и влажного местечка. Удержать сладостный стон, вырвавшийся из груди, было невозможно – я оторвался от губ мионы, прижавшись к ней и не своим, томным голосом шепнул: – Ещё… ах! Миона, похоже, сама не заметила, как её пальцы начали скользить по моей киске, зайдя с тыла, так сказать, она полыхнула очень сильным смущением. Но продолжила несмело ласкать меня. Я подвинул её руку ещё: – Миончик, ещё, сильнее… не стесняйся… Эффект был обратен просьбе – она и без того красная как рак, но продолжила. Пальцы мионы всё быстрее скользили, и когда добрались до клитора, из моей груди снова вырвался стон, а руки сжали, по телу пробежала волна возбуждённой истомы, мои губы покрывали тонкую шею мионы поцелуями, движения моей попки навстречу пальчикам мионы стали более настойчивыми, из груди начали вырываться стоны. Можно было бы сдержаться, но зачем? Дыхание перерастало в истомные стоны, мой язык прошёлся по шейке Мионы и в следующий миг тело схватила сладостная судорога – руки мои сжали миону крепко, и не сдержавшись, из груди вырвался уже полноценный стон, огласивший всю квартиру. Вот когда мальчикам не дай бог стукнут по шарам – ощущения как будто всё тело изнутри ломит, волна боли прокатывается по всем внутренним органам и скручивает, особенно по почкам. Замените боль на наслаждение – и получится то, что произошло со мной. Судорога прошла ещё немного и тело мгновенно отпустило, а наслаждение как будто оставило за собой след – мышцы расслабились, нервы расслабились. Уткнувшись в миону, я тяжело дышала, отходя от ощущения приятной лёгкости в теле, аж суставы поламывало наслаждением. Гермиона достала руку из моих трусиков и со стыдом посмотрела на пальцы, покрытые любовными соками. Наши взгляды встретились. – Миончик, ты просто чудо, – удержаться было невозможно и мои губы снова накрыли её. Миона возбудилась, и очень сильно – я опустила руки по её торсу, вниз, и расстегнула джинсы, стянув их. – Трис, – каким-то не своим, особо-возбуждённым голосом сказала Миона, – Трисс… ты… Новые трусики мионы были кружевными, белыми, я аккуратно снял их, она легла на спинку дивана, я опустился перед ней на колени, раздвинув выпяченные вперёд ноги. Опять та же, нелепо-красивая, почти идеальная девичья киска, запах возбуждения, Миона смущается, но не сопротивляется мне. Она закрыла лицо руками: – Ты так смотришь, мне стыдно… – Просто любуюсь, – я как и в первый раз, еле коснулся язычком чуть-чуть выступающего клитора. Гермиона дёрнулась. Она только что заметила, что накрыла лицо руками, одна из которых была перепачкана в моих соках. Так что теперь на её лице было более чем много моей смазки. Миона провела пальцами по щеке, размазывая жидкость, и смутилась ещё сильнее. Мой язык на этот раз быстро, игриво запорхал по её киске. Упругой, горячей, благоухающей, по губкам сверху-вниз. Положив большие пальцы на губки, я слегка развела их в стороны. Лоно сестрёнки открылось. Если и есть идеальный розовый цвет – то увидеть его можно только так – блестящие губки гермионы переходили в розовую мякотку внутри, вход во влагалище был маленьким, девственным, слегка усилив нажим, я увидел и девственность сестрёнки – плёночка с несколькими отверстиями по бокам. Пломба, так сказать. – Насмотрелась? – Гермиона полыхала смущением всё больше и больше, не теряя градус возбуждения ни на секунду. Осторожно проведя язычком по этой розовой мякотке, я почувствовала, что Гермиона уже на грани. Она сама поигрывала своими сосками, постоянно глядя на меня. Прильнув к её киске, я подняла взгляд – мы встретились глазами. Миона на этот раз не «уходила в туман», и вполне осознанно, хотя и с сносящим крышу возбуждением, глядела на то, как я причмокивая и с влажными хлюпающими звуками, облизываю её прелести. Оргазм пришёл неожиданно – Миона прикрыла глаза, тяжело задышала, а потом вскрикнула, чуть громче, чем я, и сжав зубы, застонала, разведя ноги ещё шире, мой язык почувствовал, как её киска конвульсивно подрагивает. Я оторвалась от своей конфетки и поднялась. Миона ещё стонала, а я села, как и раньше, на коленки, задрав юбку, и прежде чем Миона закончила извергать в мою ауру новую порцию энергии, лизнула её в щёку, слизывая терпкий сок, который она размазала по своему лицу, и впилась в её губы поцелуем со вкусом двух девичьих кисок. Миона после оргазма мгновенно расслабилась и вяло отвечала. Правда, через мгновение она полыхнула новой волной смущения, поняв, что за терпкий крепкий вкус у нашего поцелуя. Она распахнула глаза. Я во время поцелуев глаза не закрывала, только слегка прикрывала… Я снова была перевозбуждена, и сидела так, расставив широко ноги, осталось только снять трусики – и взяв руку мионы, положить на свою киску. Миона снова начала меня поглаживать, только на этот раз спереди и более грубо и настойчиво. Как раз то, что мне было нужно – когда мы разорвали поцелуй, миона уже наяривала мою киску только так. Она внезапно ущипнула мой клитор – самое чувствительное местечко. Распахнув глаза, я застонала от одновремнно пронзившей сверхчувствительное местечко боли и волны удовольствия, пришедшей сразу же следом. Снова сжала гермиону в стальных объятьях, и несколько секунд меня сотрясал оргазм, пока я наконец не рухнула на диван горизонтально, увлекая за собой и Гермиону… Но сестра быстро высвободилась и встала. Она выглядела… только представьте – распахнутая рубашка, наполовину скрывающая грудь, аккуратный плоский животик, раскрасневшаяся киска с влажным блеском ниточек соков, и измазанные в нём, соке, бёдра девушки. Стройные ножки, красное лицо, идеальная фигура. Впрочем, я не лучше. Задранная юбка, расставленные ноги, открывающие её взору мои прелести, аккуратно пополам разрезанная верхняя одежда – кто придумал эти дурацкие не расстёгивающиеся верхние одежды? И вздымающаяся грудь. Гермиона наклонилась за своими трусиками, а я увидела её идеально округлую, правильной формы, слегка порозовевшую попку. Я потянулась к ней и положила руку на попку. – Трис, мы же уже… – Знаю. Но я не могу удержаться, у тебя такая… идеальная попка, – я притянула её к себе, положив обе руки на попку Гермионы, лицом уткнувшись меж её белой груди. Тактильный рай – упругая, крепкая, мягкая при этом, с шелковистой нежной кожей, идеальные полушария. Я гладила её попу руками, при этом сомкнув зубы на соске. Гермиона на этот раз оказалась сверху – она стояла, пердедо мной, наклонившись и уперевшись в мои плечи руками. – Трис… неужели ты… Мои пальчики проскользнули меж её горячих булочек. Приняв во внимание некоторую неприятную функцию, я сотворил лёгкое очищающее заклинание – им пользовались медики, чтобы очистить организм снаружи и внутри. Гермиона наклонилась ко мне сильнее, распахнула в удивлении глаза, когда я приставила пальчик к её маленькой дырочке сзади, и слегка надавила. Он по ноготок ушёл внутрь, с ощутимым сопротивлением. Миона снова тяжело задышала… Я усилила нажим и девственная попка гермионы миллиметр за миллиметром неспешно принимала мой палец. Глядя в шокированное лицо Гермионы, я тоже возбудилась. Палец оказался в тёплом лоне, сжатый со всех сторон, ещё подрагивало… Я начала медленно двигать его наружу, потом ускоряясь, внутрь… Гермиона практически отупела, глядя на моё улыбающееся лицо, от умного вежливого выражения на её лице не осталось и следа… она приоткрыла рот и смотрела на меня немигающим взглядом. И наклонившись, сама, без инициативы с моей стороны, страстно впилась в мои губы поцелуем. Миона двигала тазом, насаживаясь на мой палец, я чувствовал огромное возбуждение от сестрёнки, если минуту назад остатки здравомыслия ещё не покинули её, то сейчас… Её рука настойчиво задрала мою юбку и начала двигаться по киске, надавливая на клитор, мой палец с едва слышимым чавком выходил из попки и возращался. Когда смазки было мало, её можно было взять всего в дюйме, в сочащейся киске. Гермиона как-то странно застонала, из неё вырвался не сладкий стон, а почти утробный рык, она совершенно осоловелым взглядом скользнула по мне и тело сестрёнки выгнуло дугой, ягодички сжались, практически вогнав мой палец ещё глубже, она сжала зубы и прижалась ко мне стальной хваткой, вскрикнув очень громко. По моей ауре ударила волна ещё бОльшей энергии, чем раньше, в ментальном же плане… волны удовольствия затопили всё. Атмосфера пошлая, что называется, но количество энергии! Гермиона порыкивая утробно, толчками вдыхала и выдыхала воздух, её тело, и без того разогретое оргазмом, скрутило крепко, думаю, у меня останутся синяки от её хватки, она с силой опустилась на моё плечо и выставив назад попку, отпустила мою руку, я вынул палец, ощущая, как он проскальзывает по её анусу и выходит наружу… Гермиона же просто обмякла и легла на меня, тяжело дыша… Я тоже хочу такое удовольствие! Продолжив вместо неё, я довела и себя до скромного на фоне того, какой был у сестрёнки, оргазма. Аккуратно встав, я подняла за попку гермиону и положила на кровать, надев на неё отброшенные трусики и джинсы. Миона лежала и тяжело дышала, прикрыв глаза. От неё распространялось удовольствие… Она положила руку себе на попку и прислушивалась к своим ощущениям, судя по всему. – Миончик? Ты меня слышишь? – я провела рукой по её волосам, одёрнула юбку, починила одежду и приподняв сестрёнку, села у подлокотника, положив голову Гермионы себе на коленки. Плечи немилосердно ныли – призвав с помощью слабого акцио зеркальце, выскочившее из сумки Мионы, в него я увидела большие синяки на плечах и красные отпечатки следов стальных пальцев Гермионы, в своём безумном удовольствии так сжавших меня, что кажется кости затрещали. На нежной девичьей белой коже синяки и покраснения выделялись очень явственно. Гермиона проследила за моим взглядом, поднялась и увидев дело рук своих, охнула, прижав руки к лицу: – Трисс, прости, я… – Ничего, – я улыбнулась, – ты меня прости. Когда ты встала, наклонилась, твоя попка… ох, я не смогла себя сдержать. Твоя попка такая идеальная… Гермиона смущённо отвернулась. – Я… это было что-то совсем уже… – Говорят, – мягким вкрадчивым тоном сказала я, поглаживая сестру по плечу, – что многие не испытывают удовольствия от анального секса, а некоторые наоборот, так устроены, что от секса классического их не слишком прёт, а в попку – самое то. – Хватит говорить такие вещи, – залилась краской ещё больше Гермиона, – я была не в себе! Вот! – Конечно. Я тоже, – повинилась я, – Миончик, обещаю, что больше не буду делать это с тобой так спонтанно. Просто я не могу себя удержать, когда вижу твоё сексуальное тело. Я всё больше и больше хочу тебя. Гермиона уже не знала, как съехать с темы. – Трис! Ты вроде бы говорила, что хочешь поступать в Хогвартс? – Да, было дело, – отвесив себе мысленную оплеуху, ответила я, – а что? – Тебе придётся выучить всё за прошлые курсы, если ты конечно не хочешь учиться с первого курса… – А вы сейчас… – Мы сейчас на третьем, – важно сказала Миона. – Так… третий курс, понятно, – кивнула я, – У тебя сохранились учебники за прошлые годы обучения? – Все, – уверенно сказала Гермиона. – Тогда, гранд-мастер ордена библиотечных девочек-волшебниц, вверяю себя тебе и слёзно умоляю поделиться сокровенными знаниями, – напыщенно сказала я, – вообще, Мион, ты тоже должна будешь выучить кое-что. – Что? – Окклюменцию. Это сложная дисциплина, но чем упорядоченней разум – тем лучше даётся волшебство… Вообще, тут тебе надо знать, что волшебники не зря делятся на колдунов, ведьм, волшебников и волшебниц. Гермиона задумалась. – Я встречала разное толкование, но разве это не просто фигура речи? – Миончик, вспомни, как называется Хогвартс? Школа Чародейства и Волшебства, – я села на диван, – так, остудим собственные мысли, хорошо? Ты расскажешь мне, а я поделюсь с тобой своими знаниями. – Чем чародейство от волшебства отличается? – Огромная разница. Понимаешь, заклинание – это чёткий ментальный юнит, единица. И эта единица находится в памяти волшебника, не только как слово и движение палочкой, но и как сформированный ментальный образ. Именно когда волшебник получает доступ к образу – он творит заклинание – происходит активация магического ядра, которое связывает воедино душу, тело, разум волшебника. Гермиона слушала, с широко раскрытыми глазами. Я, с лёгкой чарующей улыбкой, как я думаю, продолжала: – Сознание мужчины и женщины разное. Принципиально, фундаментально, в основе своей. Понимаешь? То есть это два абсолютно разных уравнения, решающих одну и ту же задачу. Гермиона слегка кивнула, молча впитывая мои знания. – Сознание женщины – построено эмпирически, чувственно. Оно образно-взаимосвязано. Это позволяет женщине держать в голове одновременно несколько вещей, и быстро перескакивать мыслями с одну на другую. И благодаря сложной эмпатии и восприятию – женщина хорошо понимает чувства других. Мужское сознание похоже на армейскую дисциплину и порядок… по крайней мере, в основе. Давай сравним их со складом. Помещением, в котором есть полки, на которых лежат нужные вещи. Разум женщины – это множество самых разных взаимосвязанных полок и полочек, тумбочек, шкафчиков, комодов и сундучков. Все вещи в них лежат друг на друге, тесно связанные друг с другом. Мужское сознание – это ровные однотипные стеллажи, которые разделены и каталогизированы не чувственно – мол, трусики в шкафчик, палочку на тумбочку, стакан в посудный шкаф, а строго по порядку – стеклянные предметы сюда, деревянные туда, большие ниже, маленькие ниже… и так далее. Гермиона не прерывала меня, что удивительно. Но всё же спросила: – Так чем ведьма отличается от волшебницы? – Способом доступа к своей магии. Не знаю, надо ли тебе это знать, но пока я… была погружена в себя, то я выстроила себе мужскую структуру сознания. – Мужскую? – глаза гермионы расширились, – и как оно? – Ну… обычно. Понимаешь, волшебники умеют легко перевоплощаться в других существ – в животных, с помощью заклинаний или зелий – в других людей. Когда человек может легко превратиться в насекомое – то тут половой диморфизм кажется ничтожным. Я имею в виду – без разницы, девочка я или мальчик, влагалище у меня между ног или пенис. Если я магл – то это приговор, маглы стоят ниже природы. Волшебник же по умолчанию стоит выше природных ограничений – для волшебника разум – абсолютно первичен. – Я что-то запуталась… – Мион, разум – первичен, это основа основ. А тело – это уже вторичное, производная от разума, понимаешь? Это не основная тема, просто я… – задумалась, – захотела, чтобы ты это знала, что я перестроила свой разум в мужской. И это влияет на всё, абсолютно всё. На поведение, мировоззрение, образ мышления. Я даже имею сексуальные пристрастия как мальчик. – Это немногое прояснило, – сказала, поджав губы, миона, она поёрзала, покраснела. Наверное ощущения от первого проникновения с тыла ещё щекотали нервные окончания… – То есть строго говоря – я мальчик, но при этом – девочка и твоя сестра. Но если говорить о поведении, мышлении – в этом я мальчик. Парень, если так хочется. Гермиона подумала, после чего покраснела: – То есть, я занималась… с мальчиком… – И да и нет. Это сложнозапутанная тема. Но у меня есть способности метаморфа – если ты захочешь… – я подмигнула, – я могу стать для тебя самым красивым парнем. – Ты моя сестра! – возмутилась Миона. – Вот! – подняла я палец, – ещё один нюанс – генетически я не твоя сестра. – Что? – вскочила гермиона, охнула, взявшись руками за булочки попы и села обратно, – что? – повторила она уже тише. – Я метаморф, а все метаморфы имеют особенность – нестабильно мутирующий геном. Грубо говоря – метаморфы, в отличие от обычных волшебников и людей вообще, постоянно изменяют свой геном. Более того, скажем, если я превращусь в парня с зелёными волосами, мы займёмся сексом, ты забеременнеешь и родишь ребёнка, при этом у него будет половина генного набора того парня, в которого я превращусь. И это не будет инцестом, разве что только формально, морально. Но не физически. Как будто мы брат и сестра неродные, но не знаем об этом и считаем себя родными. Гермиона задумалась. – Знаешь, – сказала она потерянно, – я чувствую, как схожу от магического мира с ума. Едва лишь представила, как у меня может быть ребёнок от сестры. Я улыбнулась: – Это магия, Гермиона! – я похлопала в ладошки, вызвав вокруг них разноцветные искорки, – но кажется, ты начинаешь понимать. Окклюменция и легилименция – это как архиклассические дисциплины, стоящие отдельно ото всей ментальной магии. – Я встречала упоминание, но… не слишком поняла, что такое ментальная магия. Как она вообще работает и что делает. Я задумалась, закинув ногу за ногу. В женском теле такая поза приятна и естественна, ничего нигде не жмёт. Я не страдала от того, что у меня в новой жизни яйца не снаружи, а внутри тела, даже наоборот – уже успела оценить гибкость тела и удобство, а так же приятное ощущение собственной красоты. Что ни говори – а человек, когда он сам себе нравится – намного уверенней. Ведь антиподом нарциссизма является комплекс неполноценности и самоуничижение. – Менталистика, Гермиона, это очень сложная дисциплина волшебства, которая позволяет оперировать магическо-интеллектуальными способностями. Вот например – шляпа распределяющая. Это зачарованный анимированный объект, который зачаровал не менее чем магистр менталистики – это как искуственный интеллект у маглов. Ментальная магия – это магия алгоритмов, поведенческих матриц. Она позволяет наделять неодушевлённые предметы подобием разума, вроде тех же говорящих зеркал. Отдельным типом ментальной магии являются портреты – они – слепки поведенческой матрицы человека. Это не душа и не призрак, а… копия. Причём копия весьма ограниченная, но всё же, копия сознания человека. Думаю, маглы дойдут нескоро до того, чтобы оцифровывать сознание человека и сохранять его для потомков. – То есть портреты – тоже сделаны ментальной магией? – Да, тут есть огромная доля ментала, хотя работает ещё магия иллюзии, и многие другие школы магии. Менталистика – это как программирование у маглов. Ты создаёшь пустую матрицу, заполняешь её командами, установками, последовательностями, алгоритмами, которые впоследствии формируют сознание и поведение. Но это только одна сторона медали. Вторая – это работа с сознанием волшебников и прочих разумных существ. В общем – с живым разумом. С помощью ментальной магии почтовые совы стали намного умнее и понимают человеческую речь. Хотя у совы в оригинале – мозги куриные. Гермиона задумавшись, кивнула. – Я кажется начинаю понимать. Все эти движущиеся, говорящие предметы, это… искуственные конструкции, вроде ментального механизма? – Да, верно. Совершенно верно. Но перейдём к теме волшебников – волшебники издревле пытались взаимодействовать друг с другом ментально. Они пытались читать мысли друг друга – это вылилось в отдельную ветку менталистики. Знаешь, как в биологии – есть растения, а есть грибы – и это два разных пути эволюции. – Понимаю. – Противостояние разум против разума – окклюменция-легилименция. Но есть и более глубокие сферы – например, когда волшебник вмешивается в разум другого и заставляет его забыть что-то… – Обливиейт. – Верно. Это заклинание ментальной магии. Или Патронус, непростительные заклинания – это ментальная магия, которая даёт чёткий посыл – непростительные подчиняют разум волшебника и заставляют выполнить то, что желает творящий их – испытать боль, умереть или подчиниться. Именно поэтому сотворить такие заклинания можно только с очень сильным настроем и желанием, в то время как обычная магия не требует такого. – То есть та же авада кедавра – это когда… – Заклинание, которое подавляет разум и подаёт команду на самоуничтожение. Бессознательное. Как сказали бы на флоте – затопить собственный корабль. Ментальная магия – очень могущественна и открывает перед волшебником целый океан возможностей. Недобросовестные менталисты со временем теряют самообладание и ощущение берегов – они начинают мягко влиять на людей вокруг, и делают это всё больше и больше, постепенно превращаясь в кукловодов, которые манипулируют окружающими как им заблагорассудится. Заставляют людей поступать так, как им надо, так, словно это были их собственные желания и мысли. – Это мерзко! – в гневе вскочила гермиона, распахнула глаза и сдавленным голосом спросила, – а менталистика не позволяет ощутить то же, что чувствует другой человек? – Легко. – А ты умеешь? – Да. – Тогда примени на мне это заклинание. – Ты хочешь… – Почувствуй что наделала. Я сформировала чёткое заклинание переноса ощущений и чуть было не свалилась, хорошо, что сидела. В попе сразу «детство заиграло» – как будто мне в задний проход вставили пёрышко и щекочут попку снаружи и изнутри, уж глаза распахнулись. Щекотно и пульсирует слегка. Я разорвала заклинание. – Миона… – Проехали, – отвернулась сестра. – Прости меня. Я… не хотела так, – смутилась я, всё ещё чувствуя в попе покалывания и щекотку внутри. То то она охает и держится за попу. – Говорю же – смени тему! – недовольно сказала Миона. – Ладно. Но это с непривычки нервные окончания… – Трисс! – побагровела Гермиона. – Так вот, к чему я веду – разум человека, который не владеет менталистикой – открытая книга, куда каждый менталист может вписать свои установки и приказы. Из твоих воспоминаний я по крайней мере точно знаю одно – у вас в школе как минимум один менталист – директор Дамблдор. И судя по возрасту, он совершенно не стесняется использовать свою магию, чтобы шариться по сознанию детей и манипулировать ими. – Что ты такое говоришь, это же... – Вот, – я подняла пальчик, Гермиона увидев его, снова смутилась и отвернулась. Я убрала палец. Ну да, да… – Гермион, с чего ты вообще так ему доверяешь? Это политик, старый дед, со своими тараканами в голове. Даже маглы, сторонники тех или иных политиков, весьма критично относятся к их действиям. А Дамблдор, как я думаю – но не могу подтвердить, читает мысли детей и судя по всеобщему доверию к нему и тому, что к нему не возникает претензий… ты ведь помнишь тролля? Это практически то же самое, что ворвавшийся в школу убийца с автоматом – он чуть было тебя не убил. Это серьёзнейшая преступная халатность, уложение о наказаниях министерства магии, параграф второй, подпункт десять – правила содержания существ третьего класса опасности. Грубейшее и опаснейшее нарушение. А все просто «это же Дамблдор» и тут же забыли и простили ему это. Представь, что было бы, если бы тролль убил тебя? Ты бы умерла, миона. По-настоящему умерла. Родителям бы подчистили память, после чего о тебе бы просто все забыли. Гермиона была шокирована, она задумавшись, прикусила губу. – Это… это так, но… я не понимаю, зачем это Дамблдору. – Старые менталисты страдают манией величия, манией манипуляции. Они манипулируют людьми просто чтобы почувствовать свою власть над ними. Что всё идёт так, как они хотят. Мерлин на старости лет тоже тронулся умом и манипулировал всеми вокруг, чем и прославился – он правил страной от лица какого-то короля, артура, кажется, и вертел всем двором как хотел. Гермиона подняла на меня непонимающий взгляд. – А на втором курсе… – И снова Гарри Поттер. Мне кажется, что старый дед просто играет с маленьким мальчиком, подсовывая ему вызовы один за другим. Он ведь должен был поступить иначе, и никто бы не пострадал. Школу бы закрыли, проверили до самого дна, нашли бы василиска, убили, и потом всё закончилось. А представь, если бы все эти дети… и ты тоже – умерли бы? Ведь есть в Хогвартсе призраки убитых взглядом василиска. Гермиона непонимающе взглянула на меня и по-моему, ей стало очень, очень страшно. – Что же он придумает на этот раз, – тихо спросила она. – Мне кажется, что что-то гадкое обязательно будет. Гадкое и опасное. Мион, ты должна научиться защищать свой разум. Упорядочить его. У тебя огромный магический талант, но в твоей «кладовке» всё сложено пусть и так, как надо тебе, но всё же – такими темпами ты будешь иметь всё и ничего конкретно. Знания нераздельны с пониманием, понимание – с практикой. Построение даже одной чёткой структурированной системы знаний по одной школе магии – это огромный труд. Чем более беспорядочно ты читаешь книги, накидывая знания в общую кучу, тем хуже тебе будет даваться магия. В итоге если ты не остановишься – то станешь очень эрудированной идиоткой, которая не может нормально применять магию, но зато всё-всё знает. А ещё, если ты не защитишь разум – то все узнают о наших… – я провела тем самым пальчиком по губам и подмигнула ей, – отношениях. Гермиона засмущалась. – А откуда ты всё это знаешь? – Кажется из мунго приходили целители-менталисты. Я узнала многое, пробравшись к ним в разум, пока они пытались сделать то же с моим – пробраться и узнать, что происходит. Так что теорией я владею. Но есть ещё зелья, влияющие на разум – мион, тебе придётся запомнить ряд простых правил волшебников. Это так же естественно, как у маглов не переходить дорогу на красный свет, не ломиться в запертый турникет или… ну ты поняла. Настолько всем понятно, что многие даже не задумываясь это делают. – Какие правила? – спросила мигом нахмурившаяся сестрёнка. Она выглядела очень… мило. Густые каштановые волосы обрамляли лицо, лицо мягкое, тёплое, кровь с молоком, как говорили раньше. – Ничего не брать в руки, не касаться просто так. Волшебник может тебе просто бросить мячик, заколдовав его как портключ, ты инстинктивно поймаешь его и всё. Есть много таких случаев, когда кто-то просто тянул грабли к темномагическому артефакту и умирал, коснувшись его, или не умирал, но в общем, ничего хорошего не было. Твоё тело – это граница, не стоит касаться чего угодно – даже дверные ручки нужно использовать аккуратно. Далее – ничего не бери у других. Тебе могут легко подсунуть какую-нибудь зачарованную вещь, и хорошо если это тебя просто опозорит – может и убить. Помнишь Джинни Уизли, которая как дура нашла какой-то дневник и начала в него писать? – Гарри рассказывал. – Во-во. С виду безобидный дневник – а в итоге она чуть было не лишилась жизни. Нельзя быть расслабленным и не ожидать ниоткуда подвоха – потому что в волшебном мире подвох на каждом шагу. Как лестницы с исчезающими ступеньками – нельзя расслабляться и идти по жизни «на автомате». И ещё одно – никогда ничего не обещай и тем более – не клянись никому и ни в чём. Даже в сердцах, магия может отреагировать и сделать тебя рабом своего же обещания. Скажем, понравится тебе мальчик, ты скажешь ему, что обязательно поцелуешь, если он… ну скажем, сделает что-то. – Мне не нравится мальчик, – хмуро заметила Гермиона. – Рада слышать, – улыбнулась я, – в общем – волшебник должен контролировать себя как аристократ – всегда и везде. Поэтому чистокровные снобы такие снобы – маглорождёные для них выглядят примерно так же глупо, как волшебники в магловском мире. Не ориентируются в реалиях вокруг совершенно, глупо тыкаются в стены как слепые котята, творят глупости и нарушают естественные ТБ, которые в детей волшебники вбивают с пелёнок. Наверное, отталкивающее зрелище. Гермиона впервые, я думаю, задумалась о том, чем чистокровные отличаются от маглорождённых. – Хорошо, но как защитить себя от влияния менталиста? Допустим, я поверю тебе, что это Дамблдор… – Я пока хочу просто посмотреть, что старик за дела мутит в хогвартсе. Менталист – социопат, он со временем начинает относиться к людям как к ресурсу, куклам в театре кукол. И если для его плана кто-то должен умереть – менталист не будет сомневаться. Это… мерзко, но такова жизнь. Прежде всего – нужно защитить свой разум тренировками и упорядочиванием. Это так же поможет тебе структурировать знания и перестать грести в голову всё – нужное и ненужное, в беспорядке. – Ладно, а как это делается? – Есть много тренировок, которые позволят тебе развивать окклюменцию. Самый грубый и действенный метод я применять не буду – он требует неприязни между нами. А я тебя люблю, сестрёнка. И не смогу проявить агрессию. Гермиона порозовела, потупив взгляд. – Придётся действовать с помощью упражнений и зелий. Миончик, ты не хочешь прогуляться? – Прогуляться? Куда? – Я хочу себе одежду. – Но… – Гермиона зависла. – Поскольку у меня с головой всё в порядке – я обязана учиться в Хогвартсе. Как маглорождённая ведьма. Так что я подумала – мне надо приодеться. И ещё, мне не нравится то, в чём ты ходишь. Это как-то… серо и уныло. Без обид, но я правда хочу, чтобы моя любимая была красивой. Гермиона раскраснелась пуще прежнего. – Поэтому, – продолжила я, – сейчас мы возьмём папину заначку из гаража, вызовем кэб и поедем. Я уже говорила тебе, что ментально… мы различаемся. Поэтому мне не слишком доставляет удовольствие вот со всем этим возиться, но я хочу, чтобы ты была красивой, и ухаживала за собой. И заодно надо как-то выстроить линию поведения. Как-никак мы близняшки, и будет прикольно одеться похоже. Гермиона улыбнулась: – А магия? – Тебе хватит того, что я уже сказала. Подумай над этим всем. Я не выходила из дома десять лет, я хочу в Лондон! Хочу пожрать вредного фастфуда, хочу погулять по набережной нашей вонючки, и потом… у тебя есть красивые трусики с кружавчиками, а у меня нет. Непорядок! Пошли, пошалим!