Убей Сожги и Закопай

      Все эти подростки встретились и поехали в лагерь своим путем. На автобусе.       Лагерь был конечной остановкой этого автобуса, так что они могли спокойно отоспаться за ту ночь, которую провели не в своих кроватях.       Легкий летний ветерок обдувал их лица через окна в этом автобусе, все ужасно устали после того, как чуть не умерли со страху. Сосновый лес и запах эфирного масла ударял в нос каждому из спящих детей. Ник все так же в своей рубашке и брюках, а Дана в элегантном платье, и оба этих подростка оделись так, будто едут не в лагерь, а на бал. С Майком же все проще, он был одет в обычную футболку и джинсы, и как всегда был с маленькой сумочкой для конфет. Ронни как обычно в шортах и футболке, даже несмотря на то, что она все время падает где-то и поэтому ходит в ссадинах и синяках.        Все они так сидели на разных местах и пытались удобнее устроиться на своих сиденьях, и, когда все-таки сели, умиротворенно уснули. Однако проснулись они уже не в автобусе, а в других местах.       Дорога была довольно легкой, почти по прямой водитель ехал к конечной остановке, но, когда остановился перед ней, мужчина в черном зашел в автобус и выстрелил из пистолета прямо ему в голову, надел также на голову мешок и утащил из салона. Зашел уже другой, но такой же мужчина и сел за руль. Торопясь, он поехал в сторону заброшенного завода, в котором, кажется, не было живой души на протяжении уже нескольких десятилетий.       Он припарковался возле завода и, подходя к ребятам, достал из кармана шприц на четыре кубика, и в этом шприце была какая-то жидкость, которую он залил в каждого ребенка. По одному кубику.       Они продолжали спать, в то время пока их тела относили на завод мужчины в черном.       И сейчас я смотрю на то, как Дана недоумевает с того, что она находится где-то в торговом районе с яркими вывесками магазинов с одеждой. Решившись все-таки пройти по магазинам, она понимает, что это никакой не бутик, а картонная иллюзия магазина. Она лихорадочно проверяет каждый такой магазин и на всякий случай щипает себя за руку. — Это не сон, — сказала она, и к ней начало приближаться что-то знакомое. Она подумала, что это Малия, и, немного обрадовавшись, подбежала к ней. Посмотрев ей прямо в лицо, она оказалась в ловушке: ее обняли и начали сжимать ужасно сильно. Ей сдавили легкие и было видно, как она начала терять сознание из-за того, что она не могла дышать. Ее лицо стало бледным, она окончательно сдалась. Я это понял, когда увидел, что она перестала сопротивляться и кричать,а ее конечности прекратили хаотично двигаться.       Этот неизвестный человек был в черной маске и капюшон. Он посадил девушку в кресло, и неожиданно для меня и этого похитителя Дана встала со стула и ударила его в лицо прям по маске. Она разбилась на сотни осколков и многие из них впились прямо в лицо похитителя, а некоторые остались в руке Даны.       Дана убежала за построенный макет магазина, и увидела вентиляционный люк, и решилась туда пролезть, пока тот человек, скрючившись, лежал на полу и страдал от боли по всему лицу. Она била по люку в стене до тех пор, пока тот не сломался и не отвалился сам. Девушка аккуратно пролезла в вентиляцию и поползла по её нутру, главное подальше от того человека, как она думала. Но она не предвещала того, что вентиляция будет слишком длинная, и так она пролезла до следующей комнаты, где ее ждал другой такой же человек. Весь в черном и с маской на лице. Пока та пыталась развернуться в вентиляции, чтоб удрать оттуда побыстрее, этот человек схватил ее за ноги, потащил на себя и начал бить до тех пор, пока она не потеряла сознание.       По виду этот человек напоминал мужчину, возраст которого было сложно определить, так как его телосложение было слишком типичным. Мужчина взял трубу и начал ею же бить по Дане, пока та была без сознания. На это было невозможно смотреть. Я посмотрел на ее тело лишь тогда, когда перестал слышать звуки побоев.       Одежда, которая была куплена в самых дорогих бутиках США, стала теперь похожа на обычную половую тряпку. Лицо было все в ссадинах, крови и грязи. На месте правого глаза образовался огромный синяк и текла та самая кровь (возможно, он был выколот или этот мужик задел его трубой). На ее теле не было живого места, все оно было в таком же состоянии, как и лицо. Царапины, синяки и ушибы, некоторые места были просто разорваны и можно было увидеть мышечную ткань когда-то красивой девушки. — Малия… — произнесла на последнем выдохе девушка. Видимо, Дана бы хотела снова увидеться с этой девушкой.       И тут я осознаю, что это не все. Та самая девушка-маньячка приходит и утаскивает тело только что умершей Даны куда-то в никуда. Там было слишком темно, чтобы что-то разглядеть.       Тут меня неожиданно уносит в другую комнату, где был уже Ник.       Ник стоял посреди своей комнаты, с опаской осматриваясь. Он сразу понял, что что-то не так с его комнатой. Посмотрев на пол, он заметил, что здесь не было ковра и паркет оказался простым линолеумом с деревянным рисунком. Его кровать была обычной стальной койкой, а не на заказ сделанной из красного дерева. На потолке не было вычурной позолоченной люстры.       Тут он услышал крики женщины, которые очень сильно напоминали голос его матери. Он тут же выбежал из комнаты, а за дверью оказалась пропасть, в которую как раз-таки и упал Ник. Он упал на что-то мягкое. И когда он чуть-чуть приподнялся, он понял, что это был матрас.       Присмотревшись, он заметил что-то блестящее. И снова упал на матрас, уже не по своей воле. «Игла с ядом?» — подумал он и попытался двинуть рукой. Этого у него не получилось. Его, конечно, не охватила паника, но у него в груди и в животе было странное недомогание, которое он не мог понять. «Почему именно я?» — он смотрел в бетонную стену, а из его глаз текли слезы. Впервые за много лет он по-настоящему плакал из-за того, что он был беспомощным и жалким в этой ситуации. — Как же я буду помогать маме? — произнес он и заплакал сильнее. В это время к нему сзади подошел тот же мрачный мужчина, перевернул Ника на спину и посмотрел ему прямо в лицо. Тот был в ужасе, потому что понимал, что его ждёт, и то, что он уже не выживет. — Можешь… — произнес только парень и сразу же получил битой по лицу. Со рта текла кровь, которую он тут же сплюнул на матрас вместе с двумя зубами, — сказать моей маме, что я ее люблю? — произнес Ник с явным шипящим звуком из-за сломанных зубов.       После на него пришелся еще один удар битой, но уже по голове. Этот удар был более сокрушительным, чем по лицу, так как именно этот удар заставил Ника упасть в обморок. Мужчина достал откуда-то топор и начал бесчеловечно бить им по телу уже почти мертвого парня. Вся его одежда была в пыли, грязи и крови, а уже на трупе бедного, любящего свою мать Нике было много открытых из-за топора мышц. На его тело больше нельзя было смотреть без слез. Чувствую, что будто проникся им, зная его всего-то несколько дней.       Его так же поволокла с матраса та самая маньячка и так же куда-то в темноту. То место невозможно было рассмотреть. Лишь иногда там что-то поблескивало, будто какой-то метал. И меня снова перенесло к другому ребенку.       Так я понял, что оказался снова в какой-то комнате жертвы. Это был стоматологический кабинет, а на стуле сидел привязанный Майк. Его голова так же была привязана к стулу, а другой ремень держал рот в открытом положении. Хоть он и ел много сладостей, но его зубы были в довольно хорошем состоянии. И я уже догадался, что будет происходить. Связанный, паренек с милой бабулей, которая то и дело любила кормить мальчика, не мог даже пошевелится в этом кресле. На него была направлена очень яркая лампа, которая освещала даже больше, чем надо. Кресло же стояло на груде камней, а камни были в какой-то огромной комнате с бетонными стенами даже без намека на живое солнечное освещение. Были лишь одни большие металлические двери метра в два. И через них зашел такой же мужчина, в руках которого были ржавые жестяные щипцы. По видимому, настал тот час для Майка. Мужчина подошел к нему, а мальчик лишь пытался повертеть головой, показывая самое максимальное отрицание, а на глазах появились слезы. Через несколько минут это уже была истерика, на которую парню в черном было наплевать. Он начал безжалостно выдёргивать белые зубы изо рта бедного пухляка. В это же время Майк пытался как-то сопротивляться, но так и не смог. Пока он старался показать всем своим видом, что ему невероятно больно, он потерял сознание, а мужчина в черном закончил всю свою работу. Но все же посчитал, что этого не хватит для убийства. Поэтому он взял откуда-то молоток и начал бить им по всему телу Майка, чтоб было видно, что будто бы тот упал.       Мужчина проверил пульс парнишки, удостоверившись в том, что он мертв, и сразу после этого подошла та женщина, которая ранее унесла Ника в темноту. Она начала отцеплять Майка от стула, щелкая каждым ремнем, что был почти на всех частях конечностей. Чувствовалось, что по всему залу был слышен гулкий звук ударов бляшек ремней о железное основание кресла, в котором лежал мальчик. Когда последний ремень был отстегнут, мужчина взял на руки бездыханное тело и унес его в неизведанную мне темноту.       Эта темнота была устрашающей и источала странное чувство. Более сильное, чем страх. Страх таинства, то, что не было бы понятно ни одному человеку кроме тех, кто был замешен в этом.       После увиденного, а, то есть убийства сразу троих детей, я был опустошен. Сложно смотреть на неоправданные смерти простых подростков в этом здании. Кстати о нем: находясь так долго без света, я не мог предугадать, который сейчас был час. Конечно, все убийства были подсвечены слабыми фонарями, которые как бы помогали, а как бы и нет. В этом был какой-то шарм. Нет, не шарм от убийств, а шарм в атмосфере. Гнетущая, темная и будто бы безмолвная. Тишина, без которой бы не было всей этой обстановки грядущего убийства.       Ронни – последняя из выживших, но скоро это снова повторится. Звуки ударов о тело чем-то тяжелым и стальным. Звук расплескивающейся крови на пол. И снова темнота со звуком волочащегося по бетонному фундамент тела.       Девочка сидела на обычном деревянном стуле, который будто вот-вот сломается от какого-нибудь давления. Она так же, как и Майк, была связана по рукам и ногам, но уже не ремнями, а бечевкой. Стул, на котором она была связана, был повернут в сторону какого-то старого телевизора. Знаете же эти огромные квадратные телевизоры времен бабушек и дедушек? Так вот, это был он. Правда, был он просто громадным.       В телевизоре было видно какого-то клоуна, но он не был показан как какой-то клоун в цирке: со смешным разноцветным париком, белым гримом, красным звенящим носом и большой странно-цветной одеждой. Он выглядел так, будто побывал на фестивале уродов и выиграл там гран-при. На голове были уже наполовину седые и рыжие волосы, а сзади поблескивала большая лысина. На лице не красовался белый грим, а был будто бы в моменте, когда его пытались смыть, но, видно, смыть пытались только глаза и рот. Красный нос стал затхлым и более коричневым. Одежда хоть и была цветной, но была в каких-то коричневых и серых пятнах и была уже на той стадии, когда ее носить уже не было смысла. Ее можно было уже просто выкинуть на помойку с мыслями о том, что на этом карьера клоуна окончена. Он сидел на какой-то куче, которую было сложно разглядеть с расстояния в пятнадцать метров. Но отчетливо можно было понять, что это было что-то продолговатое, то ли белое, то ли серое нечто. А потом я разглядел там какие-то такие же бело-серые шары с двумя черными впадинами. И тогда я понял, что это были человеческие останки. По виду они были вроде как свежие, если так можно выразиться. Им, наверное, было около нескольких лет, так как мышцы и сухожилия уже разложились и остались только костные ткани. Они еще долго будут мне сниться, а еще этот жуткий клоун. Он пристально смотрел на Ронни и будто пытался в ней что-то разглядеть, но, по-видимому, у него это плохо получалось. Поэтому он встал с кучи и пошел по направлению к камере, в которую он смотрел, и это было настолько реалистично, что казалось, будто он настоящий. Как только я об этом подумал, этот мужчина вышел из телевизора как Самара Морган и подошел ближе к Ронни, которая к этому моменту уже была вся на нервах.       Клоун провел своей тыльной стороной ладони по щеке девочки, и сразу же по другой щеке потекла слеза. — Не бойся, детка, — сказал он на странно высоких нотах, хихикая ей в лицо, а на своем же имел очень жуткую улыбку. Он продолжил, — я тебя не трону.       Бунтарка плакала с заклеенным скотчем ртом и мотала головой, будто пытаясь выгнать из своего ума этот страшный сон, но, к сожалению, это было ужасной реальностью. — А вот он да! — вскрикнул клоун, и ударил арматурой по локтю девочки, и засмеялся как не в себя. Если честно, он был чем-то схож с Джокером из DC, но только поведением и манерой речи. Из только что открывшейся раны кровь расхлесталась на пол, но мужчина не хотел останавливаться и рассек по ее бедру той же арматурой. Встав сзади нее, он снес быстрым движением руки со стула спинку и такими же быстрыми движениями рассекал по ее спине длинные и глубокие порезы. И только сейчас я заметил, что арматура была не простая, а с острым концом, будто кол, которым убивали вампиров. Видно было, что девочка не справилась с такими ранами, и отключилась, склоняя все туловище вперед. — Уже в отрубе? — с сильной досадой в голосе произнес клоун, который подошел вплотную к Ронни спереди и поднял ее голову за подбородок. Он смотрел на нее не меньше пяти минут и будто пытался что-то увидеть у нее в лице такое, от чего мог бы оттолкнуться, чтоб продолжить ее бить. Но, видимо, ничего так и не нашел и сразу же после того, как он встал с колен, к ним подошла копия Самары Морган. Она быстро оценила работу этого клоуна и начала так же, как и Майка, отвязывать ее от стула. Но в этот раз звука ремней не было, лишь то, как тонкие и будто костяные руки развязывают веревку. Клоун взял на руки Ронни и утащил ее в темноту. Туда, куда не пробьется даже острый взгляд ястреба.       И я снова оказался в белоснежном коридоре больницы, где был в тот момент, когда меня поместили в ужасающую историю. — Эмм… Голос? — сказал я как-то неуверенно, терзая пальцами такую же белую, как все в этой больнице, кофту. — Как тебе завязка этой «книжки»? — спросил меня голос. — Это ужасно. — Да, это ужасно жестоко, с ними поступили очень несправедливо, ты так думаешь? — уточняющим тоном. — Угу, — еле выдавил я и продолжил, — они же просто дети с кошмарным детством, у которых еще все впереди. Они могли бы продолжать жить, делать все, что захотят! — Тогда продолжи смотреть то, что уже начал. Скоро кульминация.       Как только это сказали, один из коридоров ярко засветился, приглашая меня зайти в него. Я осторожно осмотрелся по всему залу и очень недоверчиво зашагал по коридору.