Красавица и чудовище

Гори, мой свет. Кофейной горечи Оттенков вкуса рвется рань. Горишь, сгораешь, смотришь молча – Постой! Зачем пожар – свечою стань. София Баюн *** Он не друг и не враг и не демон Кто он, что он, и с кем он, и где он Помнит все, что нельзя позабыть. Анна Ахматова

      Дышать. Такое простое слово, и так сложно. Дышать. Ники и не помнила, как заскочила в метро и как добралась до дома. В себя пришла только в комнате, и то не сразу, а через час, может, или больше. Эшли звонила два раза, но Ники только незряче пялилась на дисплей и сидела около кровати на полу.       Дышать.       Телефон лежал рядом. Потом звонила мама, но Ники не стала и с ней говорить. После звонка пришло смс: «Разогрей себе курицу. Буду поздно».       Есть не хотелось. Ники убедилась на собственной шкуре, что в подобных странных ситуациях еда — последнее, о чём хочется думать.       Сама не зная, почему, она то и дело вытирала губы влажными салфетками, потом спохватывалась и отбрасывала их в сторону. Поцелуй не шёл из головы. Он всё ещё ощущался, невесомый, неловкий. Наверное, не о таких снимают романтические комедии или высокодуховные драмы. В жизни всё какое-то более… нерасторопное и непродуманное.       Или не поцелуй? Ники касалась губ и сразу же отдёргивала руку, как от раскалённой лавы. Долго растирала подушечки пальцев, а потом облизывала губы, пытаясь понять, помнит ли прикосновение к губам доктора Крейна.       Может быть, подверженная панике и волнению, пока не помнит, разве что, как билось её сердце и как по спине стекала капля пота. Ники разволновалась: а что если поцелуй вышел скомканным и неумелым? И тут же она одёргивала себя — а не плевать ли?       И было ли оно, это самое прикосновение? Было. Вон на её губах осталось ощущение неизвестности. Несколько раз Ники доставала карманное зеркальце, чтобы убедиться в воспоминаниях: она смотрела на своё отражение и раз за разом прокручивала в голове поцелуй. И раз за разом щёки её вспыхивали. Ники хмурилась, отбрасывала на диван зеркало и утыкалась лицом в покрывало, продолжая себя ругать. Это ж надо быть такой дурой!       Ники забралась на кровать и накрыла голову подушкой. Это ж теперь хоть в универ не ходи! Можно, конечно, делать лицо кирпичом, но… А вдруг нелепая и сумасбродная выходка выйдет боком! Блин, доктор Крейн её теперь точно выгонит с занятий и вообще от неё откажется!       Ники села и обхватила голову руками. Бестолочь!       Взъерошенные волосы закрывали лицо, и когда она в очередной раз взяла зеркальце и глянула в него, то шмыгнула носом и пожаловалась своему зыбкому отражению:       — Я всё испортила! Думала, что влюбилась, а на самом деле накосячила.       Она вскочила с дивана и принялась мерить комнату широкими нервными шагами, ходила из угла в угол, а когда остановилась около окна, стала грызть ногти.       Ники снова схватилась за голову и чуть не взвыла. Доктор Крейн же после такой выходки наверняка пойдёт к декану и накатает жалобу на нерадивую студентку за неподобающее поведение! И на этот раз точно расскажет про её грешки из ближайшего прошлого. Ники осела на пол и подтянула к себе колени, уткнулась в них подбородком и принялась судорожно соображать, что же делать. Она то и дело поглядывала на телефон, с минуту на минуты ожидая звонка от декана.       Или ещё хуже: декан не станет звонить ей, а сразу обо всём доложит маме. Ведь она как раз недавно звонила… Может, хотела отругать…       Ники дрожащими пальцами достала телефон и нажала на кнопку вызова.       Гудки отсчитывали секунды последних драматичных моментов жизни. Ники тяжело дышала, то и дело грызла ногти, на ходу придумывая, как оправдать себя в глазах мамы. Услышав её голос, Ники замерла, готовясь выслушать гневную тираду о неподобающем поведении.        «Николь, я сегодня заеду к Адель, останусь у неё на ночь. Она сильно подвернула ногу, так что я немного помогу ей. Не теряй меня».       Ники переваривала услышанное.       — Эм… Ладно… И ты не будешь меня ругать?       Мама удивлённо спросила: «За что мне тебя ругать?» — Ну… ни за что. То есть всё нормально?       Мама успокоила дочь: «Всё хорошо, отдыхай. Вся еда в холодильнике, так что не ходи голодная, ладно?»       По крайней мере голодной она не останется, это хорошо. А дальше-то как жить? Как на себя в зеркало смотреть? И универ этот. Наверное, химик её выгонит, скажет, что такое неподобающее поведение студентки его не устраивает, так что пошла вон без права прощения и забудь про всё то прекрасное будущее, про которое наговорил. Ники снова схватилась за голову, не представляя, как же теперь выкручиваться.       Она поцеловала препода. Но она ведь не вертихвостка какая-нибудь! Он не имеет права так про неё думать! Если он и успел чего-нибудь напридумывать, то Ники знала правду — она не спала с Джимом.       Ох! Надо разгрузить голову.       Ники схватила телефон, чтобы набрать Эшли, но потом остановилась и просто уставилась на экран. Может быть, Эш и не разболтает никому… Хотя обстебает знатно, скажет, что не зря Ники это злосчастное платье купила, точно в препода метила. Ну да, купила этот кусок ткани— симпатичный — ради доктора Крейна, но… но целовать-то она химика не собиралась!       Ники поднялась на ноги и снова принялась ходить из угла в угол, а потом остановилась посреди комнаты и стукнула себя ладонью по лбу. Бестолочь! Рюкзак-то она забрала, а вот учебники по химии так и остались лежать на столе! И тут одна из двух примет выходят на арену сюрреализма: либо это знак, что она ещё вернётся, либо она заочно предугадала отчисление с химии и заранее избавила себя от очной учебного материала, типа не надо теперь краснеть перед химиком.       Она кое-как добралась до дивана, забилась в угол и, поджав под себя ноги, сгребла в охапку подушку. Уткнулась в неё подбородком и уставилась на стол перед собой.       Хреново. Её ждёт позор до конца учёбы. Вот бы ту стиралку памяти из «Людей в чёрном», чтобы заставить и препода, и себя обо всём забыть. Как будто ничего и не было. Красота!       Ники прям ощущала, как по её горящим щекам читается, что она падшая девушка, посмевшая поцеловать своего препода. Все будут тыкать в неё пальцами, если узнают. Кошмар!       Пора признаться самой себе в том, что она не просто поцеловала химика, а переступила через свой страх. Непонятно почему, но она… не то чтобы боялась доктора Крейна, а остерегалась. Старалась не оставаться с ним наедине дольше отмерянного звонком времени, но при этом какими-то обходными путями умудрилась влюбиться в него. И нет бы держать свои чувства поглубже в глупом сердце и не выпускать их на волю, в конце концов не она первая и не она последняя из тех девушек, которым не посчастливилось втюриться в своих преподов. Пережила бы. Как полюбила, так и разлюбила бы.       Эшли снова позвонила, но Ники отпрянула от телефона, как от святой воды, вдобавок закрыла уши руками и принялась считать, чтобы отвлечься от звонка. Если она возьмёт трубку, то непременно всё выболтает подруге, а Ники не хотела болтать о химике, ей хотелось поскорее забыть свой позор.       А так завтра придумает, что делать.       Завтра…       Учёбу ведь никто не отменял! Блин! Ладно, ладно. Она просто может не ходить на химию? Она ведь может? Это не прогул как таковой — нет ведь? — Ники просто избавит доктора Крейна от муторной работы с отчислением и с отчитыванием. Вроде как всё само собой решилось, какая радость (нет).       Только вот легче от этого решения почему-то всё равно не стало.       И когда Ники расправила диван и зарылась с головой под одеяло, стало только хуже: мысли словно только этого и ждали. Набросились как пираньи, принялись жевать нервы, дёргать за них, как за струны, а Ники ничего не могла сделать. Словно без этого поцелуя проблем мало, так теперь совсем капец, хоть из страны беги, а ещё лучше с планеты, так вернее.       Далеко за полночь Ники всё-таки удалось уснуть, и снилось, как её укоряют, как весь универ показывает на неё пальцем, а она стоит посреди людей и не знает, что делать. И во главе этого всего доктор Крейн, стоит и просто смотрит, а Ники даже сказать ничего не может, потому что ей не перекричать толпу. «Поцеловала химика! Поцеловала!» — слышится со всех сторон.       Утром Ники просыпается в холодном поту, а когда смотрит на часы, до будильника остаётся всего ничего — три минуты. Ники прячется от него под одеялом, скрывая себя от осуждающего тиканья. Даже часам есть до неё дело.       А если… прогулять универ? Ну, как прогулять. Проболеть. Воспаление хитрости — это очень серьёзно! Пациент вроде как скорее мёртв, чем жив. Ники быстро выключила будильник, чтобы тот не успел издать ни звука, взяла телефон и написала в вайбере: «Эш, прости, я простыла, и вчера рано легла. В универ сегодня не приду».       А вот теперь стало легче. И даже аппетит появился. Так, где там курочка?       После завтрака снова туда же, в ту же степь. Рой мыслей ворвался в голову и чуть не разорвал череп на сотни осколков. И как гром среди ясного неба простая мысль: «Нет, не сон. Да, я его поцеловала». Ники встала напротив старого зеркала в ванной, с паутинкой трещин в правом верхнем углу, посмотрела на своё отражение. Глаза бесстыжие. Губы бессовестные. Она разомкнула их и прошептала:       — Доктор Крейн. Джо-на-тан Крейн.       Имя ложится на язык мягко, словно создано для того, чтобы его произносили. Джо. На. Тан. Загадочный, мрачный, произносишь имя, и мороз по коже, а сердце ускоряется. Тук-тук-тук! Как можно влюбиться в человека, которого боишься?       А чего Ники, собственно, боится? Взгляда. Оценивающий — всегда, будто измеряющий. Нет, не рост. А душу. И он не сверлит, как иногда говорят, а изучает. Вытаскиваешь пробку из ванны, и воду уже не удержать в ладонях, вся просочится сквозь пальцы. Вот у доктора Крейна такой же взгляд, он вынимает пробку и ловит поток… Мыслей? Души?       Когда он говорит, хочется прижаться спиной к стене и отползти. Шорох пальцев по стене, медленно переставлять ноги и не дышать. Говорят, если медленно отходить от змеи, пятиться, то она не укусит.       Он же оставил ей свой телефон! Ники спрятала листок в тот же вечер, засунула между страниц «Лолиты» Набокова и таскала книгу с собой. И на прогулки, и в универ. Как оберег. И ни разу за всё время не воспользовалась номером, даже в записную книжку телефона не внесла, чтобы однажды ненароком не ткнуть в него.       На деле же стоило распорядиться заветными цифрами мудро: предупреждать химика по смс или в вайбере, что Ники опаздывает, извините-простите.       Позже, не удержавшись, она всё-таки отправила Эшли ещё одно сообщение: «Приезжай ко мне после универа, у меня вопрос жизни и смерти». И всё. Никаких намёков ни на «Джо», ни на «На», ни на «Тан». Так надо и так правильно. Если уж сдаваться с повинной, то с глазу на глаз, и пусть подруга станет судьёй и присяжными в одном лице. А если понадобится, то и надзорным, если посчитает нужным.       Пока время перетекало из секунды в секунды, перепрыгивало с минуты на минуту, Ники ходила по квартире со скетчбуком, записывала в него примерные фразы, с которых стоило начать вовлечение во вчерашний странный день. И раз за разом Ники вырывала листы, комкала их и бросала под ноги. К маминому приходу приберётся.       В час Ники совсем отчаялась, в два заламывала руки и готова была открыть мамино розовое вино «на какой-нибудь особенный случай», в три наконец приехала Эшли.       В дверь позвонили, Ники открыла, и все её заготовки фраз пошли прахом.       — Я его поцеловала, — с порога нервно призналась Ники.       — Кого? — стряхивая воду с зонта, спросила подруга.       Ники ухватила её за рукав и втянула в квартиру.       — Доктора Крейна, — в отчаянье прошептала она.       Эшли замерла, не в состоянии ни переварить полученную информацию, ни ответить.       — То есть… Как… Губами?       — Ну не пяткой же! — раздражённо ответила Ники и рассказала про мамино вино.       Эшли, не задумываясь, ответила, что случай самый что ни на есть особенный. Когда подруги залпом осушили по первому стакану — бокалов в квартире почему-то не водилось, Эшли потребовала подробности. Все.       — А ты мне соврала! Сказала, что не встречаешься с химиком! — вполне ожидаемо возмутилась Эшли.       — Так в том-то и дело, что я с ним не встречаюсь! — Ники взмахнула руками и чуть не сбила стакан, но вовремя поймала его. — Что мне теперь делать — ума не приложу. Поэтому и прогуляла…       — Вот это попадос, Ники… — задумчиво ответила Эшли, выбирая кусочек курочки.       И ведь не подкопаешься! Так, за вином, двумя головами, подруги стали придумывать, что делать и как быть. Эшли поначалу предлагала прийти к доктору Крейну и объяснить, что так, мол, и так — голову под лампочками напекло, ах, простите-извините. Типа «я ведь девушка, много ли мне надо». Но Ники шла в отказ, аргументируя его тем, что совесть ей не даст дойти до кабинета и сведёт всё или к инфаркту, или к слабоумию — тому моменту, когда слова застревали в горле, и оставалось только стоять, молча пялиться в пол и делать вид, что ты камушек.       — Я буду выглядеть неуклюже! А если он замучает меня вопросами о том, зачем я его поцеловала? Эш! Я не знаю, зачем!       — Потому что ты влюбилась, — с искусством фармацевта Ники налила в стаканы ещё вина. Поровну, тютелька в тютельку.       После она наклонилась к Ники и произнесла самые страшные слова, способные довести до истерики и вогнать в панику:       — К тому же ты не можешь прогулять весь учебный год, всё равно рано или поздно придётся прийти в универ. И уж если ты так боишься химика, то лучше избегай его, а не учёбы. Хотя я бы на твоём месте выбрала бы поговорить с ним. К тому же ты ведь для него платье купила, так что чего тебе терять.       Щёки Ники вспыхнули!       — Эш!       — Ну что «Эш»? Я уже двадцать лет Эш, — девушка отпила из стакана и ехидно заметила: — И это… Не для меня же ты приоделась.       Ники надулась. Ситуация патовая. Почти неразрешимая. А когда Эшли решила пофилософствовать и выдала мудрость навроде «через несколько лет ты будешь смеяться над своей неловкостью», тут Ники и озарило. Насчёт не состоявшегося поцелуй, а его неловкости! Скомканность, может, даже какая-то неумелость.       Она тут же покопалась в памяти и вынула из неё несколько моментов: первый — её первый поцелуй был в шестнадцать, а первый мужчина состоялся, когда ей было восемнадцать. На следующий день после дня рождения. Они расстались полгода назад, так как Тони предложили работу в другом штате, а у Ники не получилось перевестись. Первую неделю они переписывались, а потом всё как-то само собой сошло на нет. Нового парня так и не удалось найти, а идти по рукам Ники совсем не улыбалось, а учёба очень удачно заглушала все инстинкты.       Типа хочешь секса? Ну так препод по какой-нибудь истории медицины отымеет твои мозги, так что ни сил, ни желания ни на что другое уже не останется. Может, организм просто сдал сбой и уже даже в химике готов был увидеть мужчину?       Само собой Ники попросила подругу никому ничего не рассказывать. И даже не намекать. Эшли положила правую руку на бутылку и поклялась унести эту тайну если не в могилу, то в вытрезвитель точно.       Вечером пришла мама, и было решено оставить Эшли ночевать тут, так как выбираться из Нэрроуза вечером — удовольствие не из дешёвых для здоровья и жизни. Даже отъявленные мазохисты не могли похвастаться такой отвагой. Ну и против выпитого вина мама возражать не стала.       А на следующий день девушки привычным для Ники маршрутом добрались до универа. Сначала везде огляделись, нет ли где поблизости доктора Крейна, и только потом добрались до своего кабинета. Ники всё занятие тряслась, что вот-вот заявится доктор Крейн, но он не пришёл ни после этого занятия, ни после следующих. А после учебного дня Ники бочком-бочком вдоль стеночек прокралась к выходу и слиняла из универа поскорее.       Кажется, доктор Крейн и правда решил отказаться от неё, ведь в противном случае бы разнёс бы универ по кирпичику, но нашёл бы нерадивую студентку и всё бы объяснил ей буквально на пальцах.       Но и на следующий день на всякий случай Ники тоже решила шухериться. Один раз она увидела химика издалека и тут же дала задний ход и смоталась в столовую, а уже там затерялась среди голодных студентов. Впрочем, оглядевшись, она заприметила доктора Крейна, но сползла под стол будто в поисках упавшей вещи, а когда химик подошёл к раздаче, побыстрее убежала из столовой.       Перспектива такой жизни не привлекала, но и сталкиваться нос к носу тоже не улыбалось. Ники знала, что точно сгорит со стыда, а уж посмотреть в глаза химику не сможет, так как, опять же, будет очень стыдно.       Впрочем, она переживала, что играет с огнём. И дело вот в чём: раз до сих пор никто, кроме Эшли, не смотрел в её сторону с огоньком в глазах — или, что тоже ожидаемо, — бросая в неё праведные стрелы гнева из глаз, стало быть, доктор Крейн не сдал Ники. Ни декану. Ни кому-то ещё. Почему он хранил её секреты? Зачем они ему? Вот если бы она подделывала купюры или продавала «соль», тогда понятно. Ну, почти понятно...       Ники запуталась. Может ли оказаться так, что доктор Крейн — простой, бескорыстный человек, не желающий добавлять ещё больше проблем, чем уже есть, студентке? Пока он единственный, кто знал, как и где облажалась Ники. И наследила будь здоров, но у неё складывалось ощущение, что доктор Крейн не просто не раскрыл её, а замёл за ней следы.       Может быть, он тоже влюблён? Холодный снаружи, неприступный, колючий. Ни за что не догадаешься, что у него в душе, какие чувства его переполняют, какие черти плавают в омуте.       А ещё он никогда толком не давал Ники остаться наедине со своими мыслями. Стоило ей погрузиться в себя, как доктор Крейн вытаскивал её из метафорической ракушки. Словно она «Кровавая Мэри»: можно соединить ингредиенты, но нельзя смешивать. И Ники балансировала на кончике ножа.       Так проходил ещё один день в стиле шпионских игр, с тем исключением, что ни о каких играх речи не шло. Всё взаправду. Учебные занятия подошли к концу, Ники и Эшли уже менее прытко поспешили к выходу, до которого надо было пройти коридор мимо кабинета химика. И надо же было случиться, что именно в этот момент он вышел из него. Ники, не мешкая, схватила подругу за рукав плаща и утащила в сторону женского туалета. Они спрятались в кабинке, и Ники пробрало на хохот. Она прикрывала рот ладонью, а Эшли закатывала глаза и ухмылялась.       — Мата Хари, блин, — съязвила подруга.       — Пф! От Маты Хари слышу! — не менее колко ответила Ники.       Эшли вздохнула.       — Ну, мисс шпионка, что дальше будем делать?       Ники пожала плечами.       — Ждать. Давай посидим минут десять хотя бы, а там видно будет по обстоятельствам. Угу?       Они сели на сидение унитаза спиной друг к другу, то и дело хихикая и перебрасываясь шутками о нелепой ситуации. Иногда в туалет заходили девушки, и подруги замолкали, сдерживая смешки.       По прошествии десяти минут Эшли решила разведать обстановку и первая вышла из кабинки.       — Значит так. Я выгляну, и если всё чисто, вернусь за тобой.       Как и обещала, Эшли вернулась быстро, вот только выглядела она растерянно.       — Там это… Твой химик просит тебя выйти. Говорит, что знает, что мы прятались в женском туалете.       Ники уронила голову в ладони и помотала ей. Мало ей позора с поцелуем, теперь прибавился ещё один. Ну что за напасть? Смущённая и враз притихшая, она вышла из туалета, и стоявший неподалёку доктор Крейн недовольно спросил:       — Долго ещё собираетесь от меня бегать, мисс Зелински?       И ни здравствуйте, ни как себя чувствуете. Хоть бы сделал вид, что рад видеть. В его взгляде по-прежнему не прослеживалось ни теплоты, ни джентльменской мягкости.       — Здравствуйте, — промямлила Ники и шмыгнула носом, потом потёрла носком ботинка паркет. — Я приду завтра…       — Сейчас, — отрезал препод.       Ники на него удивлённо посмотрела.       — Идите в кабинет, мисс Зелински.       Когда она вошла в кабинет вслед за преподом, то первым делом попробовала оправдаться.       — Понимаете, я…       — Молчите, — резко прервал её мужчина. — Если вы собрались в очередной раз соврать мне, то настоятельно советую не делать этого. Ради вашего же блага.       Доктор Крейн обошёл вокруг Ники, она невольно поправила волосы и уставилась в пол, слушая шорох шагов.       — Я дал вам много. Больше, чем кому бы то ни было ещё. Так почему вы вздумали избегать меня?       Глаза Ники округлились. Он что, правда не понимает, почему?       — Вы ведь и сами понимаете…       — Нет, не понимаю. Будьте добры, объясните мне.       Интересно, её щёки уже красные? Наверное. Или ещё недостаточно. Но доктор Крейн встал напротив Ники и нарочито громко вздохнул, сунув руки в карманы брюк.       — Вы знаете, почему… — ещё тише ответила Ники.       И мужчина мягко положил руку на её щёку и приподнял голову. Почти ласково. Но во взгляде его не было ни мягкости, ни сочувствия, и нежный жест контрастировал с холодом глаз.       — Кажется, вы забыли кое-что. Так и быть. Напомню. Но последний раз. Я не привык повторять дважды, а вы сердите меня. Зачем вы стараетесь рассердить меня, мисс Зелински? М?       — Но я не хотела!..       Большой палец лёг на её губы.       — Опять врёте, — недовольно поморщился мужчина.       Ники ни жива ни мертва, более того — она не узнавала человека перед собой. В нём словно что-то поменялось, кто-то переключил тумблер. В голосе больше стали, взгляд холоднее обычного. И каждое его слово присыпано угрозами. Невесомыми. Почти неосязаемыми. Едва-едва уловимыми, но Ники ощутила это.       Отступила на шаг назад, а доктор Крейн ступил за ней и встал напротив.       — Я правда не хотела вас сердить, но… Но…       Мужчина чуть наклонил голову вбок в ожидании ответа.       — Я ведь вас… поцеловала… А вы… Ну…       — А что я? — невинно спросил мужчина.       — Никак не отреагировали…       Доктор Крейн ухмыльнулся.       — Вы так резво сбежали, что даже не дали мне времени отреагировать. А потом перестали приходить на занятия.       Ники хотела что-то сказать, но мужчина приблизился почти вплотную, и она стушевалась.       — Если вы скажете, что простыли или придумаете что-то ещё, я заставлю пожалеть вас об этом.       Ники чуть не плакала, её трясло, от этого слова кое-как склеивались.       — Я думала… что вы на меня пожалуетесь декану… вот и испугалась…       — Позвольте кое-что прояснить: испугались декана или меня?       Разве это важно? Почему? Зачем? И какая разница? Но Ники решила не засыпать вопросами препода, а сначала кивнула, а потом пролепетала еле-еле:       — В-вас.       На его губах заиграла усмешка.       — Бедняжка. Мне вас пожалеть? — а голос у него такой сладкий-сладкий, и от этого волосы чуть ли не дыбом. Театральное сочувствие отчего-то пугало, и Ники едва дышала.       — Н-не надо, — она помотала головой.       Он изобразил задумчивость, не сводя с Ники взгляда, а потом с таким же наигранным сочувствием спросил:       — Наверное, готовились все эти дни, не сомневаюсь, что химию учили. Иначе куда ушло столько времени? Ведь не на прогулки и не на кафе? Я прав?       — Из-звините меня, пожалуйста, — всхлипнула Ники, чувствуя себя жалкой и раздавленной. — Я всё отработаю. Буду приходить на два занятия, если скажете. И больше не буду прогуливать. Пожалуйста.       — О, я уверен, что это не повторится, — согласился мужчина, — ведь если вы прогуляете ещё хоть одно моё занятие без уважительной причины, я заставлю вас об этом пожалеть. И вам не понравятся мои методы.       Ники мотнула головой, отгоняя надоедливую фантазию, ведь иногда лучше не представлять ничего, чем взвинчивать свой страх ещё сильнее. Кажется, Ники справилась с собой. Она жмурится, проглатывает густой комок страха, а когда открывает глаза, видит, что доктор Крейн до сих пор стоит перед ней. Не стоит. Нависает. Покушается на личное пространство. Ники хочет отступить, но не может. Не знает, почему. Что-то должно произойти, неприятное жгучее чувство не даёт покоя, жжёт в груди.       Словно опомнившись и выйдя из транса, доктор Крейн несколько раз тяжело выдыхает, но довольно быстро приводит дыхание в порядок. Он отходит в сторону, и теперь у Ники есть возможность выровнять своё. Мужчина отходит к столу, но не торопится садиться.       Доктор Крейн сложил руки на груди, и когда Ники обернулась к нему с немым вопросом в глазах — что же дальше? — он кивнул на доску.       — Раз уж все прошедшие дни вы потратили на подготовку к химии — о, я в этом не сомневаюсь…       Сомневается. И издевается. И сверлит льдом своих глаз.       — …напишите на доске формулу…       Он на секунду замолкает, придумывая на ходу что-нибудь позабористее, и называет два вещества. Ники несмело подходит к доске, берёт кусочек мела и замирает, разглядывая зелёное полотно перед собой. Первое вещество она помнит частично, думает, по ходу дела справится. По крайней мере, попробует. Второе не помнит. Хм, нет. Она его не знает, потому что не читала параграф, который, впрочем, никто ей не задавал, но она знает, что в содержании он есть. Работать на опережение не её сильная сторона, чего уж там.       Доктор Крейн неторопливо проходит вдоль окон, опускает и закрывает жалюзи. Полусумрак ложится на плечи, света, проникающего сквозь скупые щели, едва хватает для работы с доской.       Взяв ключи со стола, мужчина идёт к двери и запирает её на ключ.       Покрутив мел между пальцами, Ники выводит первые символы на доске. Замирает. Проверяет правильность, а потом смелее пишет следующие. Как только решимость появляется в её затуманенном разуме, доктор Крейн будто замечает это. Подкрадывается. Встаёт позади. Ники задерживает дыхание в ожидании, но ничего не происходит. Тогда она поворачивает голову.       — Я не разрешал вам прерываться, — в его голосе ничего не меняется, он по-прежнему морозный и настойчивый.       Он придвигается ближе. Кажется, Ники ощущает его дыхание на затылке. Она медлит, терзая мелок в пальцах, что-то неразборчиво мычит, пытаясь выдать звук за слова, а затем пробует продолжить работу с доской. Мысли… разбегаются. Ускользают, просачиваются, как вода сквозь пальцы. В голову словно раскалённого песка насыпали, думать получается только об этом.       Доктор Крейн наклоняется к её уху, облизывает свои губы, Ники прислушивается и замирает. Ей хочется поёжиться и прижаться к нему одновременно. Страх и желание. Разве так бывает? Наверное. Он выдыхает, горячая струя воздуха обдаёт кожу, и мурашки табуном проносятся по телу. Ники уже не способна на разумные действия, пальцы не слушаются. Голова, впрочем, тоже.       — Глупый, глупый воронёнок, — шепчет доктор Крейн. Вливает шёпот в самое ухо, и сердце у Ники ухает. Стучится, такое беззащитное, испуганное, будто заячье.       Она по-рыбьи хватает воздух, задыхаясь от неизвестности, от страха, от нестерпимого желания, чтобы к ней прикоснулись. Она этого хочет, да. Ей это нужно, как кислород, иначе она погибнет.       Доктор Крейн прикасается, проводит пальцами по руке, от плеча и до кисти. Невесомо, движение исследующее, внимательное. Ники всхлипывает. Может быть, она бы вырвалась, но пальцы, скользящие по её руке, будто предупреждают, что сомкнутся в капкан в любой момент. Приятно-неприятные прикосновения вводят в транс. Опьянение от прикосновения будто давит на лёгкие, мешает сделать вдох.       — Мой глупый воронёнок, — повторяет доктор Крейн, на этот раз с насмешкой. — Что же нам делать с твоим страхом? М?       Ники в замешательстве, она неуверенно тянется к своим волосам, небрежно поправляет их, но доктор Крейн ловит её пальцы — её холодные пальцы, растирает их, медленно, почти любовно, словно имеет на это полное право. Ники вздрагивает, когда ощущает его губы на своих пальцах. Прикосновение дразнящее, невинное, и от этого так восхитительно сладко ещё больше путаются мысли.       — Бояться нормально, — шепчет он, отстранившись от пальцев.       Ники облизывает пересохшие губы, пытается возразить. Но доктор Крейн прижимается губами к её уху и снова шепчет:       — Хочешь соврать мне, что не боишься меня? Что я тебе говорил про ложь, м? Моя девочка.       Зачем? Зачем ему нужен её страх? Зачем он говорит о нём? Гроздья страха наливаются возбуждением, созревают, на глазах наливаются отравленным соком. Ники пытается собрать осколки себя самой, чтобы подавить в себе это животное чувство, этот виток эволюции, созданный для выживания, но не может. Ростки её страха раз за разом всходят на благодатной почве неуверенности и невозможности что-либо сделать. Ей хочется закричать, но она стискивает зубы, рвёт воздух, всхлипывает. Мужчина не прикасается к ней, не исследует её тело, но она чувствует себя объятой им, словно он кольцо, сжимающееся на шее.       — Нельзя побороть страх, ни разу не сталкиваясь с ним. Это закон. Его даже не нужно доказывать, потому что в нём вся суть природы страха.       Доктор Крейн притянул Ники ближе, но лишь для того, чтобы развернуть к себе лицом. Она отступила назад и прижалась к доске спиной.       — Я здесь, чтобы помочь, надо просто довериться. Доверие — на нём строится и преодоление, и лечение. Это столб, на котором держится буквально всё.       Говоря это, доктор Крейн, не торопясь, развязывал узел галстука. Сложив его, отложил на парту позади себя, туда же отправил пиджак и расстегнул верхнюю пуговицы белой рубашки.       — Что… Что вы делаете? — Ники не переставала следить за движениями мужчины.       Продолжая расстёгивать пуговицы, сначала на рубашке, потом на манжетах, доктор Крейн увлечённо пояснил:       — Страх — это ворота к слабостям человека, и мне бы хотелось, чтобы вы поняли это, мисс Зелински.       Она разглядывала его, всё ещё не понимая сути его странных слов, но догадываясь о действиях. Хотела ли она этого? «Не знаю», — внутренний голос терялся в догадках, боялся подступить к истине желаний. Может быть, её поцелуй на самом деле был чем-то сакральным, чем-то, что открыло ящик Пандоры. И если бы Ники не хотела этого на самом деле, она бы не пошла на поводу у своего желания.       Ники ощущает себя переполненным сосудом, клубком нервов, она наэлектризована, взвинчена — на арене всё те же: страх и желание.       Доктор Крейн освобождается от рубашки и подходит к Ники. Он живой. Он дышит. Его грудь вздымается, а на лице спектр эмоций, злых, кровожадно-сексуальных. Если бы он был хищником, то давно бы впился ей в шею, но он медлит. Ники хочет прикоснуться к нему, не к лицу — к плечу, чтобы провести пальчиками ниже, по груди, ощутить жар кожи, живую плоть под подушечками. Влажную от пота и похоти.       Она протянула руку, но мужчина грубо перехватил запястье, схватил вторую руку точно так же и прижал её руки к доске по бокам от головы. Навис. Прижался. Наконец-то. Ники всхлипнула, переступила с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза, потому что доктор Крейн смотрел на неё.       Склонился. Нашёл её губы и прижался. От неожиданности Ники сомкнула их, не поддаваясь на провокационные прикосновения.       — Ну же, глупый воронёнок, — прошептал он, чуть отстранившись.       Ники зачем-то кивнула и с трепетом приняла новый поцелуй. Сначала лёгкий, почти невесомый, сладкий, как грех, а потом поцелуй углубился. Стал жадным, восхитительно-горьким и незабываемо властным. Его дыхание частое, рваное, нетерпеливое. Руки блуждают по телу Ники, исследуют. И её дыхание тоже рваное, и когда чаша страха и возбуждения переполняется, Ники отвечает на поцелуй. Становится податливой в руках мужчины, идёт навстречу его желанию — и своему тоже. Она бессовестно, бесстыже исследует губами губы доктора Крейна. И когда он отпускает её руки, Ники обнимает его за шею.       Она дрожит. Всё равно дрожит.       Мужчина разрывает поцелуй, Ники хочет заполнить образовавшуюся пустоту словами, но их нет. Они превратились в озноб, растаяли в кротком испуге. Точка невозврата пройдена, теперь или вперёд, или с головой в омут навстречу чему-то страшному. Ники послушно позволяет доктору Крейну развязывать пояс на её платье, при этом всё ещё прячет глаза. Смотрит на бурый стол, в скупом свете замечает россыпь тёмных царапин на некогда полированном уголке. Делает вид, что это очень занятное зрелище, боится признаться, что на самом деле не знает, как реагировать и куда деть себя и руки.       Руки… Думать о руках… О его руках… Ники ахнула и задержала дыхание, когда мужчина бесцеремонно и непозволительно дерзко задрал подол её платья и остановил пальцы на резинке трусиков. Провёл по ней. Правая бровь его приподнялась.       — Сама снимешь или мне помочь? — нескромный вопрос заставил вздрогнуть.       Мужчина горячо выдыхает ей в лицо, Ники вжимается в доску. А его рука всё ещё на её трусиках. Стоило Ники вдохнуть чуть громче, чуть сильнее, возбуждённо, выпячивая таким образом рождающуюся внизу живота похоть, и доктор Крейн позволил себе больше. Его пальцы проникли за резинку. Ниже.       Ники зажмурилась, не понимая, наслаждается ли она или всё ещё чувствует себя жертвенным агнцем в зубах волка.       Между ног пожар. Нестерпимый зуд желания, выдающий Ники с головой, и это громче любых слов. И даже если её губы прошепчут «нет», тело ответит «да», а потом «ещё» и добавит «о-ох».       — О-ох! — Ники не смогла сдержать стона, когда почувствовала жадные пальцы у себя между ног.       — Покорная… Беззащитная… — доктор Крейн сбивчиво выдыхал слова, всё ещё сдерживая возбуждение, но не переставая ласкать Ники. — Моя…       Её руки блуждали сначала по желобу доски, скидывая мелки на пол, а потом, когда выдержка наконец была сломлена, Ники вцепилась в плечи мужчины и подалась ему навстречу, вздыхая, всхлипывая, поощрительно постанывая.       Приостановив ласки, он потянул ткань трусиков вниз, в нетерпении сминая и комкая. Когда они упали, Ники переступила через них и оказалась в объятиях доктора Крейна. Его глаза блестели в безумном исступлении, губы изогнулись в хищной полуулыбке. Он шептал, без устали, повторял как мантру, только злую:       — Моя девочка… Мой воронёнок…       Ники привстала на носочки и попробовала поймать его губы, за что была немедленно наказана: мужчина схватил её за волосы на затылке и оттянул голову немного назад. Повернулся с Ники, поменявшись с ней местами, теперь он стоял спиной к доске. И, продолжая держать студентку за волосы, подтолкнул её назад. Ники остановилась только когда наткнулась на край парты. Победно ухмыльнувшись и кивнув, мужчина отпустил наконец волосы и, взяв Ники за талию, приподнял её и усадил на парту перед собой. Ники сгорала, когда мужчина копошился с подолом платья, пока раздвигал её девичьи худые ноги, тонкие, белые. С замиранием смотрела, следила, как он устраивается между ними. Ждала. Предвкушала. Боялась признаться. Но дело куда лучше слов, и пока мужчина пытался справиться со всё время спадающим подолом, Ники протянула вперёд руки и нашарила ширинку. И пряжку ремня. Дзынь. Дзынь-дзынь. Краснея, она несмело помогла справиться с последним препятствием и позволила себе сгореть в руках доктора Крейна.       Обхватив ногами его бёдра, возбуждённо подталкивая к действию, Ники таяла, как свеча. Она капризно, упрямо ёрзала, от желания, от ощущения внутренней бьющейся в клетке птицы. Она подставляла шею для поцелуев, несмело обнимала за плечи, наслаждаясь рельефом мужских рук, ласкающих её.       Мужчина придвинул её бёдра ближе к краю, притиснул Ники к своему паху.       Они сливались, Ники вплетала пальцы в его волосы, а когда тянула сильнее, чем следовало, получала в ответ то же. Правой рукой доктор Крейн держал её за волосы на затылке, левой упирался в стол. Оба вспотели. Иногда он наклонялся, и Ники принимала его солёный от пота поцелуй. Стонала в его губы. Негромко вскрикивала от глубоких, настойчивых толчков.       Ники распахивала глаза и тонула в глазах доктора Крейна. Льды фьордов. Небо на закате. Алое марево. Как всё это сочеталось в нём? Вместо ответов он целовал её, и она отвечала. А потом прижималась и сквозь зубы стонала, не позволяя себе лишнего шума. Для постороннего взгляда их странный секс больше походил бы на возню, но между ними полыхали молнии. Страсть срывала с обоих покровы и оба купались в ней. Довольствовались друг другом. Толчок. И хочется ещё. Толчок. Нельзя кричать. Ники сжимает зубы, утыкается носом в плечо мужчины, протяжно стонет, не в силах сдержаться. Толчок. Перед глазами всё темнеет. Плывёт. Может быть, она всё-таки кричит. Ники не знает, она упала в омут удовольствия. Чтобы выпустить чувства на волю, она скребёт ногтями по плечам доктора Крейна. И только потом пытается отдышаться, пока он ещё наслаждается ей.       Волосы прилипли ко лбу. Губы налились алым цветом, как маки. Целовать… Пока она тянется к ним, мужчина выходит из неё, впервые за всё время закрывает глаза и зарывается лицом в её волосы.       Мужчина долго нависает над ней, восстанавливая дыхание. Упирается руками в парту. Ники обнимает его за плечи. Всё кончилось так же стремительно, как и началось, волны цунами, охватившего людей, стихли. Время вновь продолжило свой неумолимый бег.       Вжух. Застегнув ширинку, доктор Крейн отошёл к столу. Зачесал растрёпанные волосы назад и вытер лицо ладонями. Затем бросил взгляд на всё ещё сидящую на парте Ники, достал из ящика стола пачку влажных салфеток и протянул студентке.       Ники смущённо приняла её, вытащила одну и, продолжая заливаться краской, стёрла с бедра сперму. Что ж. По крайней мере, нежелательная беременность ей не грозила.       Доктор Крейн взял рубашку со стола и, всё ещё учащённо дыша, обратился к Ники:       — Мы перешли черту. Полагаю, теперь вы боитесь меня меньше. Я прав?       И, не дождавшись ответа, добавил:       — Жду вас на занятиях завтра утром, как обычно. И не опаздывайте, мисс Зелински!