Красавица и чудовище

      Когда девушка заводит мужчину — вместе с мужчиной она заводит совместное пробуждение, горячий чай в кружке с трещиной, вечерние поцелуи на диване перед телевизором и новые правила, на которые порой не хватает ни сил, ни времени, ни памяти. Джонатан соткан из правил и пунктиков. Закрывать пасту и ставить её в синий стакан крышечкой вверх, не оставлять свои гели открытыми и, конечно, где попало. Уже бывало пару раз, что бутылки откуда-нибудь падали, и по полу расползались то розовые, то зелёные озера. Не смотреть телевизор за едой, это правило Ники безбожно нарушала, когда Джонатан отсутствовал дома. Не класть в сушилку вместе в один отсек вилки и ложки. Какая разница? Поковыряешься три секунды и всё равно найдёшь, вот уж проблема так проблема.       И никаких домашних животных!       Из её жизни исчезла мрачная романтика метро, электричек и попуток. Зато появилась уверенность в завтрашнем дне, пусть и с переменным успехом. Хотела как лучше, а получилось то, что получилось. Ровесник точно бы махнул рукой и предложил перемирие за бутылочкой пива, а у Джонатана уже характер и принципы. Если сказал "ты наказана", то всё, приплыли.       Он вообще мало походил на всех тех юношей и мужчин, которых Ники встречала на своём небогатом жизненном пути. Он по-своему страстный, но его страсть злая, временами жëсткая, порой осторожная. Он всегда и во всём был начеку, никогда ничего не упускал. И даже в минуты пылкой телесной любви было в нём что-то тёмное, но Ники всегда это списывала на особенность характера. Джонатан не ручной, не домашний. Если сравнивать его с героями легенд и тёмных сказок, он не дракон и не рыцарь. Он всезнающий вездесущий ветер, холодный, пронизывающий, безжалостный. С ветром невозможно спорить, и Джонатан такой же. Непоколебимый. Оттого временами пугающий.       Ники чувствовала, что её гордость, её возмутительное свободолюбие рассыпались. Она не просто растаяла, она покорилась. Хотя бунтарь ещё не до конца унялся внутри неё, не уснул, и, быть может, ещё долго не уснëт. Но он, этот внутренний дикий зверёк, уже был покладистым. И почти ручным.       А Джонатан человек скрытный и откровенный одновременно. Как книга, бери и листай, только что написано в ней — не всегда понятно. А некоторые страницы и вовсе пустые, но это не означало, что можно было взять ручку и заполнить пустоту. Это та самая скрытность, может быть, то, что ещё не написано, и только самому Джонатану известно, чему там быть можно, а чему — нельзя.       Может, он теперь смотрит на Ники по-другому, подобно тому, как он сам раскрывался постепенно, неторопливо, слой за слоем. Она словно вся состояла из каких-то предрассудков, с самого начала, с самого первого дня, как увидела доктора Крейна. Ники не чувствовала себя ни целой, ни цельной. Разбитая ваза, которую даже если искусно склеить, прежней ей уже не стать. А после недавней ссоры из-за поездки в Аркхем к Джиму Ники ощутила, что её, склеенную, разбили опять. Хорошо быть философом: назвал себя гусеницей и перерождайся в бабочку, перевоплощайся, плети кокон, рассуждай и жди перемен. А разбитое зеркало как собрать? Как склеить осколки того, что уже было раз склеено?       Могло ли быть так, что Джонатан намеренно ломал Ники, перестраивал её, что-то в ней постоянно переделывал, а потом ждал, что же получится? Смешно так думать! Он просто старше, и в нём никогда не угаснет преподский дух.       Ей страшно и ей жалко себя. Почему? Откуда вдруг такие чувства? Зачем мысли спутаны? Чего бояться? Она могла в любой момент собрать свои вещи и уйти, разорвать отношения, но не торопилась этого делать, потому что не хотела. Джонатан холоден с ней уже второй день, ведёт себя отстранённо, говорит только по делу, так что иногда складывается ощущение, что они соседи, а не любовники.       Между ними нет той пропасти, которая возникает между чужими, разлюбившими друг друга людьми. Тут какое-то другое слово. Ники оглядела свою комнату, будто стены могли ей помочь, словно скупой утренний солнечный свет мог принести мысль, по крайней мере, подкинуть идею. И слово нашлось, родилось из сплетений мыслей: ревность. Взрослый человек не всегда может признаться самому себе, что его может захлёстывать что-то подобное, но это произошло. И не с кем-нибудь, а с Джонатаном: он ревновал. Он ведь наверняка хорошо помнил, что Ники и Джим стояли на краю отношений. Но ведь теперь ему не о чем беспокоиться!       Ники вскочила с кровати, намереваясь скатиться по лестнице вниз, обнять своего мужчину и уверить его, что ни ему, ни ей, ни их отношениям ничто и никто не угрожают. Джим не стоит между ними. Он прошлое. Теперь ей стало понятно: Джонатан боялся, что Ники могла выбрать Джима, вернуться к нему. Этого бы никогда не случилось. Уйти от Джонатана, от человека, который дал ей всё — и духовное, и материальное, — всё равно, что предать жизнь. Надо показать ему, что волноваться не о чем.       Какие же всё-таки мужчины мальчишки! Ведь он мог бы всё обсудить, а не стесняться своей собственной ревности. Значит, надо взять всё в свои руки и доказать, что бояться нечего. Пустые страхи и переживания ещё никого не делали счастливыми. Ники усмехнулась: а ещё говорят, что молодо — зелено. У «старичков» тоже вон какие бывают тараканы.       На следующий день первым делом она спустилась вниз, прислушалась к звукам на кухне. Тишина. Джонатан ещё не встал. Ники тут же принялась крутиться у стола: сначала заправила тостер, достала из холодильника джем, потом поджарила яйца, выложила их на две тарелки и положила фасоль в соусе. С другой стороны положила готовые горячие тосты. На верхней полке холодильника нашлась неоткрытая упаковка с моцареллой. Открыв пакет, Ники выложила несколько кусочков сначала на тарелку Джонатана, потом на свою.       Со стороны лестницы послышались шаги, и Ники успела выложить на стол салфетки как раз в тот момент, когда в кухню вошёл доктор Крейн. Он оглядел стол, посмотрел удивлённо на Ники, кивнул ей и сел на стул.       Она наблюдала за тем, как он ел, переживала, вдруг бы Джонатан раскритиковал её, но он молчал. Погоняв фасолинку по тарелке, Ники подняла глаза на мужчину и заговорила первая:       — Я хотела признаться, что поступила глупо, поехав с Монтаной в Аркхем. Но вам нечего бояться…       Джонатан странно на неё посмотрел и спросил:       — Бояться?       Ники поёрзала на стуле.       — Ну… переживать… Я ведь ничего дурного не хотела сделать, и Джим мне больше не интересен. Как мужчина.       И в этот момент она поняла, как продрогла от долгого одиночества, до того времени, пока не встретила Джонатана. Кажется, с ним таяло чувство холодного одиночества. До того мучительного, что ни один плед не мог согреть, ни одно слово мамы или Эшли не могли утешить. Она не хотела терять Джонатана и всё то тепло, что он ей дал.       Ники пересела поближе к мужчине, взяла его руки и серьёзно посмотрела на него. У Джонатана глаза сначала на лоб полезли, но он быстро собрался и нахмурился, в ожидании, что же будет дальше.       — Я ни на кого вас не променяю, ни на Джима, ни кого-то ещё.       — Занятно, занятно... — хмыкнул он. — То есть ты думаешь, что я в плену каких-то переживаний или страхов. Но я не измученная душа, девочка моя. И я не дитя Аркхема, чтобы переживать обо мне. Ты должна переживать о себе.       — Почему? — удивилась Ники. Он отрицал, отталкивал, отторгал её ментальную заботу.       — Потому что я не нуждаюсь в сострадании. Кто угодно, только не я.       Джонатан убрал руки, а ладони Ники так и остались лежать на столе. Пустые. Это что-то значило? Был ли в этом смысл? Она смотрела на свои пальцы и пыталась понять хоть что-нибудь. Ники сделала шаг навстречу доктору Крейну, но он отступил назад. Как же это понимать?       — Я хочу быть нужной... — и это правда. Ей необходимо знать, что она не одноразовая девушка.       — Ты и так нужная, иначе давно бы познала свою тёмную сторону.       — Тёмную? — она подняла на Джонатана глаза, ничего не понимая.       — У каждого есть изнанка, она называется "кошмары".       — Я не понимаю... — она растерялась.       — Это к лучшему. Для тебя, — Джонатан доброжелательно улыбнулся.       Ники поёжилась и убрала руки со стола. Промелькнула мысль, что она не знала того Джонатана, который сейчас сидел перед ней. Он говорил загадками, затрагивал странные темы, словно перед ней человек с раздвоением личности, и как раз эта вторая личность показалась на свет. Стало не по себе.       Доктор Крейн усмехнулся и тряхнул головой, затем зачесал волосы назад, и от туманности не осталось и следа. Ей показалось. Не было другого человека, второй личности, перед ней сидел Джонатан, а у неё просто чуть крыша не уехала. Может, надо купить витаминов, чтобы голове стало лучше. Ники ухватилась за свою кружку и залпом выпила остывший чай. Наверное, стоило рассказать Джонатану о том, что произошло, но она промолчала, однако дала себе слово, что если подобное ещё хоть раз повторится и Ники усомнится в своей адекватности, тогда она расскажет. Всё-таки доктор Крейн психиатр, и он поможет справиться с нарастающей тревожностью.       После странного завтрака они собрались в университет и больше не говорили о случившемся: ни в этот день, ни в остальные. Все следующие дни Ники была занята подготовкой к защите научного исследования и к приезду мамы. Мелькала мысль снять небольшую квартиру или комнату для мамы, но на это нужны деньги, а их в таком количестве нет: Ники финансово полностью зависела от Джонатана. Мама переводила кое-что на карту, но этих крох хватало впритык. И в эти траты не вписывались ни кофе, ни булочки, и уж тем более на эти деньги не прожить вдвоём. Ники снимала в банке с карты наличку и откладывала в копилку. Джонатан про эти деньги никогда не спрашивал и не укорял.       Мама прилетала в пятницу, и это не хорошо и не плохо. Это никак. С самого утра Ники то пыталась унять панику, то металась по квартире в попытке хоть что-нибудь прибрать. Или спрятать. Отчего дом Джонатана не дом Хаола? Как было бы кстати! «Эй, шевелись, Плотва!» Ой, это из другой оперы.       На часах восемь тридцать, Джонатан уже уехал в университет, а Ники осталась дома. Уговор простой: она встречает маму, из аэропорта они едут в Нерроуз и мило там воркуют. Доктор Крейн вроде как и не переживал, ему будто всё равно, даже если бы мама Ники приехала в его дом, а вот самой Ники не по себе от подобной перспективы, потому что она не готова. И ещё через час уже выходить из дома. Как жить на две квартиры, если мама решит забрать дочь к себе? Днём после учёбы сидеть у Джонатана, а ночевать ехать домой? Какая нелепица!       И как назло час пролетел незаметно, Ники едва успела одеться за десять минут до выхода и вылететь из дома. У крыльца уже стояло недавно вызванное такси; водитель, увидев Ники, сделал последние две затяжки и выбросил окурок в окно, на газон перед домом Джонатана.       Самолёт прилетал через десять часов, поездка заняла сорок минут, ещё минут десять они стояли в пробке на подъезде к аэропорту, и у Ники уже у самой появилось желание закурить. Наконец выбравшись из машины, она заплатила за проезд и побежала в большое серое здание. Пройдя досмотры, она быстро дошла до зала ожидания и первым делом посмотрела в большое панорамное окно, выходящее на огромную посадочную площадку. В этот момент по громкоговорителям объявили, что ожидается посадка самолёта «Краков-Готэм». Ники выдохнула и оглядела себя в одной из витрин небольшого кафе. Сегодня на ней старая привычная одежда, так как к вопросам об обновках она тоже пока что не готова. Всё это выше её сил. Расспросы, расспросы, расспросы. Как всё это надоело! До чёртиков!       Самолёт приземлился через семь минут — Ники не сводила глаз с круглых настенных часов, ревностно наблюдая за минутной и секундной стрелками. Ещё минут через десять открылась дверь, ведущая в зал ожидания, и пассажиры хлынули гудящим потоком. Взгляд Ники бегал с одного человека на другого, и так до тех пор, пока в толпе она не разглядела женщину в фетровой шляпке с загнутыми вверх полями, из-под которой виднелось светлое каре. Она больше походила на англичанку, чем на полячку или на американку. Синее приталенное пальто до колена, два ряда пуговиц, серый клетчатый шарф и сумка-саквояж в руках. Ники поплыла по ходу потока, пока не догнала маму. Ухватив её за руку, она радостно вскрикнула, женщина взмахнула руками и обняла дочь. Они встали посреди зала, и толпе пришлось их обтекать. Только после встречи они отправились за багажом.       — Мам, я так рада!       — И я рада! Какая ты у меня стала хорошенькая!       Ники фыркнула:       — Скажешь тоже! Как будто я была дурнушкой!       Они вышли из здания аэропорта и поймали такси.       — Ну, едем домой! Там всё такое же, ничего не поменялось, — потом Ники обратилась к водителю: — Едем в Нерроуз…       — Стоп! — мама постучала по креслу водителя, останавливая его, потом повернулась к Ники. — Какой Нерроуз? Ты о чём? Едем к тебе, хочу увидеть, где ты живёшь.       — Ой, мам… У меня не прибрано…       — Беда какая! — всплеснула мама руками. — Помогу тебе прибраться, приготовлю обед. И ничего не хочу слышать, никаких отговорок!       У Ники по спине пробежали сначала мурашки, а потом она почувствовала капли холодного пота. Привезти маму домой? К Джонатану? Он убьёт Ники.       — Мам, давай не сегодня, ты устала, надо вещи разобрать ещё…       Мама отмахнулась, дескать, какой там багаж — всего две спортивные сумки. Было бы что разбирать. — Я не устала. Я столько сидела на одном месте, что мне хочется движения! Вот как раз и разомнусь, пока буду помогать тебе.       — Мам…       — Не мамкай! Ничего не хочу слышать! Говори адрес давай, куда едем.       Ники назвала адрес и весь путь нервно теребила подол старого пальто, не представляя, как выкручиваться, что делать, куда деть маму, если приедет Джонатан, и, собственно, как отвлекать Джонатана, если он вернётся раньше. А тут ещё мама масла в огонь добавила: подмигнула дочери и сказала, дескать, прекрасно знает, что девушки просто обязаны приглашать к себе мальчиков. Кажется, Ники залилась краской, по крайней мере, она ощутила, как жарко стало и как горит лицо.       Когда таксист привёз их по указанному адресу, мама нахмурилась, глядя, как дочь расплачивается с водителем.       — Откуда у тебя деньги на такси? Я не осуждаю и это не допрос, но мне хочется знать. Мы не можем себе позволить…       Ники чуть ключи от дома не выронила.       — Ой… Да так… Мне стипендию прибавили, вот и…       — О-ох! И ты их так бездарно тратишь! Милая, мы бы и на автобусе прекрасно доехали!       Ники открыла дверь и юркнула в коридор первой, тут же оглядела всё кругом и только потом впустила маму.       — Слушай, давай ты сразу на кухню, там и руки помоешь. Я так хочу твоего ризотто! Умираю как хочу! Мне срочно нужно ризотто!       — Ладно-ладно! Угомонись, торопыга!       Но прежде чем мама успела зайти на кухню, Ники и тут чуть не снесла её, так что миссис Зелински едва сумела удержаться на ногах. Кухня! Всё ли в порядке на кухне?! Ники по очереди заглянула во все шкафы, беспорядочно и бегло осматривая содержимое. Мама поставила сумку на пол и всплеснула руками, пожаловавшись, что у её дочери не все дома. А Ники посмотрела на неё, прижавшись к раковине, попросила никуда не выходить и убежала на второй этаж.       — Бешеная! — засмеялась вслед мама.       Когда Ники спустилась обратно, мама скрупулёзно просматривала содержимое холодильника.       — Бальзамический соус, тартар, моцарелла, сыр с плесенью. Его точно можно есть? Может, лучше выбросить? Тут столько всего! Ты уверена, что вы с Эшли можете позволить себе ТАКИЕ продукты? У нас никогда не было в холодильнике роллов, а у вас тут две неоткрытые упаковки. Вы живёте не посредствам, девочки, — мама достала необходимые продукты для ризотто и строго посмотрела на дочь. — А теперь посмотри мне в глаза и скажи честно: вы воруете в магазине?       Ники чуть не задохнулась от возмущения.       — ЧТО?! Нет, мам, мы не воруем! Блин, да как ты вообще могла такое подумать, женщина?!       — Поклянись.       — ЧТО?       — Поклянись сейчас же!       — Мам, ты не в себе! Да клянусь я, клянусь, что мы не воруем! Боже!       Ники села на стул и уронила голову на стол, потом шумно выдохнула.       — Ладно, верю, — кивнула мама. — Я хочу и не хочу знать, откуда у вас деньги, транжиры. И где у вас тут всякие милые штучки? Я ни одной не вижу.       — Какие милые штучки? — загробным голосом спросила Ники, подняв голову.       Мама достала сковородку и взяла бутылку оливкового масла.       — Ну… цветы, например. Рамочки. Фигурки милых котят.       Ники вздохнула и закатила глаза.       — Мам, я не люблю всю эту чепуху.       Женщина усмехнулась.       — Ну да, именно поэтому у тебя дома были мягкие игрушки и фигурки с черепами. И именно поэтому ни одной из них я тут не вижу.       — Ну так это дома. И вообще — я выросла, мне теперь не до котят. Блин… Ой всё, мам!       — Лучше помоги мне немного, взрослая ты моя отчаянная домохозяйка.       Они довольно быстро приготовили ризотто, потом мама заварила душистый чай и достала из спортивной сумки польские сладости: крендельки и ромовую бабу. Вот это да! Ники уже и забыла про такие вкусности! Последний раз она ела ромовую бабу, кажется, в детстве… Она поскорее съела порцию ризотто и принялась за ромовую бабу, съев сначала сладкую верхушку, а потом и оставшуюся часть. После обеда мама помыла посуду и пошла из кухни. Ники тут же догнала её и попыталась остановить.       — Ты куда?!       Мама удивлённо ответила, что наверх, хочет посмотреть обстановку. Можно было бы соврать, что второй этаж принадлежал другим жильцам, но мама, кажется, видела, что первый этаж нежилой. Она хотела одним глазком оценить гостиную, но Ники захлопнула перед её носом дверь.       — Да там ничего интересного! Ты комнат не видала, что ли?       Мама отмахнулась и поднялась по лестнице на второй этаж. Хорошо, что Ники успела закрыть комнату Джонатана на ключ! К тому же она унесла туда всю свою новую одежду — от греха подальше. Именно в эту комнату мама сначала и попыталась попасть, покрутила ручку, подёргала, потом вздохнула и пошла к другой двери.       — Да уж! Ну и бардак! Ты точно моя дочь, Николь?       Ники простонала. Буквально недавно она впопыхах пыталась распихать всё компрометирующее по углам, поэтому хаос навёлся как-то сам собой по ходу военной операции.       Мама осмотрела комнату, выглянула в окно, проверила, крепкие ли ставни, а потом принялась перебирать скомканные вещи на кровати и складывать их аккуратными стопками. Из кучи безобразия она вытащила что-то серое, расправила и посмотрела на явно мужские трусы, украшенные рисунком в виде оранжевых листьев.       Ники выхватила их из рук мамы и отбросила к двери. Женщина вопросительно посмотрела на дочь, а потом хитро улыбнулась.       — Мам, прекрати так на меня смотреть! Это не моё! Это парень Эшли оставил.       — А почему его бельё в твоей комнате? — ухмыльнулась женщина.       Ники закатила глаза и недовольно сложила руки на груди.       — Ну, случайно попали ко мне. Такое бывает после стирки. И хватит уже меня допрашивать! И дай сюда мои вещи!       Но маму уже было не остановить. Она перебирала вещи, продолжая раскладывать их по кучкам, Ники в это же время пыталась отвоевать свою частичку хаоса, но мама умело не подпускала дочь, а велела ей раскладывать по местам уже аккуратно сложенные вещи. Ники всё время поглядывала на кровать — не видно ли там ещё каких мужских вещей. Вроде пока проносило. Но не успела она и глазом моргнуть, как мама вышла из комнаты.       — А теперь ты куда?       Мама потянула за ручку дверь в ванную комнату, Ники подскочила к двери и всем весом навалилась на неё, захлопывая.       — Туда нельзя!       Женщина даже вздрогнула. А Ники стояла, тяжело дышала, почти надрывно, и таращилась на маму. И если комнату Джонатана Ники догадалась закрыть на ключ, то с ванной произошла накладочка. Там, в этой комнате, находились все главные имеющиеся улики: мужские принадлежности, мужские шампуни и гели, бритвы, а на крючке и у душевой кабинки, скорее всего, висел мужской халат. Или не висел. Но и без него ванная — одна сплошная улика.       Ники немного перевела дыхание и более спокойно, насколько могла, сказала:       — Сегодня с утра я видела там таракана и не хочу, чтобы ты на него случайно наткнулась…       Мама вытаращилась на дочь, потом приложила руки к груди и облегчённо засмеялась.       — Боже мой, Николь! Ох… Я уж думала, вдруг у тебя там труп спрятан. Таракан! Милая моя! Меня таким не напугать, уж точно не тараканами: поверь мне, на работе я и не такое видела, так что тараканы — само безобидное из того, что можно увидеть.       На мгновение — всего на миг! — мама показалась не добродушной волевой женщиной, а исчадием ада, способным погубить и уничтожить и Ники, и её жизнь. Дочь так скучала по матери, так ждала её, но в то же время боролась с неподобающим искушением запереть её на кухне и никуда не выпускать. Вопреки ожиданиям женщина прыснула со смеху, попросив пустить её внутрь, и Ники ей повиновалась, как повиновался бы любой ребёнок своему родителю. Но прежде чем мама успела войти в ванную комнату, Ники всё-таки юркнула туда первой и сбила одним ударом с полки все принадлежности Джонатана и в темноте накрыла их широким полотенцем, затем сгребла в кучу и выбежала в коридор, унося страшную тайну подальше с глаз. По пути кое-что валилось из рук, но Ники быстро подбирала вещицы и совала обратно в полотенце.       — Ты чего такая вся суматошная?! — женщина едва успела отскочить в сторону. — Торнадо ты моё неугомонное!       — Я сейчас! Ничего не трогай!       Маме же осталось найти выключатель, войти в ванную и ужаснуться только что учинённому беспорядку. За раковину улетел синий бритвенный станок, под ванну закатился тюбик с кремом после бриться, а у душевой кабины рассыпались ватные палочки.       — Мам, я всё уберу сама! — крикнула Ники, несясь обратно.       Поздняк. Женщина уже убрала крем и станок на полку и сейчас собирала ватные палочки. Ники стреляла по комнате глазами и то тут, то там в прицел её зрения попадали нетипичные для девушек вещи: мужской дезодорант, простая чёрная пластиковая расчёска — её Ники как бы невзначай сунула в ящик справа от раковины и завалила тюбиками с кремами.       — Ну и чем ты собиралась меня напугать? — насмешливо спросила мама, чем ввела дочь в ещё больший ступор.       Надо как-то оправдаться.       — Дело в том, что… Эшли почти не пользуется женскими уходовыми средствами, поэтому я переживала, что ты что-нибудь не то подумаешь… Ты же всегда говорила, что девушка должна быть ухоженной.       Мама фыркнула и лукаво посмотрела на неё.       — Было бы из-за чего переживать! Какая разница, каким шампунем мыть голову, — женским или мужским, главное, чтобы волосы не висели грязными сосульками, — мама достала из-за мусорного ведёрка упавший мужской шампунь, отдала его Ники и подмигнула. — А уж будет от девушки пахнуть ментолом или малиной — кому какая разница?       Ники посмотрела на себя в зеркало и увидела, как густо покраснела. Она тут же затолкала шампунь с глаз долой подальше, попутно пытаясь успокоиться и унять дрожь в руках. Если по-хорошему, то не мешало бы маму посадить в такси и увезти домой немедленно, пока она не сунула нос в комнату Джонатана — извернётся ведь, соорудит отмычку какую-нибудь. Не мама, а Рембо! Или ещё хуже — найдёт ключ. Кое-как Ники уговорила маму спуститься на кухню и только выдохнула с облегчением, как махнула промахнулась мимо входа в святая святых любого жилища и завернула в гостиную.       А там-то ещё не прибрано!       На небольшом журнальном столике лежали журналы по химии, прочие научные брошюры, справочник по фармакологии, и всё бы ничего, можно же сказать, что не чьё-то, а Ники, вот только тот самый злополучный мужской халат лежал на спинке дивана. Мама именно его в первую очередь и увидела, и дочь тут как тут, стянула первая халат и накинула на себя, как так и надо. Женщина сложила руки на груди, пристально посмотрела на дочь, потом обвела взглядом комнату.       — Как-то тут всё по-холостяцки, — загадочно улыбнулась мама.       — Мам, ну мы же с Эш холостячки! К тому же всё наше время занято только учёбой, так что некогда нам тут наводить шик-блеск.       — Ну да, ну да, — женщина хмыкнула и пошла наконец на кухню, бегло оглядев комнату.       — Мама, ты хуже папарацци!       Ники облегчённо выдохнула, осмотрела комнату на предмет подозрительных вещей, запахнула халат и пошла вслед за мамой. А на часах уже первый час. Кошмар! Это ж скоро Джонатан вернётся!       Когда они зашли в кухню, мама включила чайник и хмыкнула, сложив руки на груди.       — Ладно, куда уж тебя девать. Живите с подругой.       Ники немного зависла: как это понимать? А с другой стороны, о чём беспокоиться? Раз мама ничего не сказала напрямую, значит, ни о чём не догадалась. Позже чуть не случилась некоторая мелкая ругань из-за очередной ерунды, мама опять хотела сунуть нос не туда. Скрепы скрепами, но Ники не могла облажаться, хотя наверняка уже… Но об этом лучше не думать.       — А что в той запертой комнате наверху? — мама сполоснула кружки после чая и убрала их на сушилку.       — Э-э… Комната Эшли, — удивлённо и оттого довольно убедительно ответила Ники.       — Так чего тогда она закрыта? — не унималась миссис Зелински. — Твоя-то ведь открыта.       — Ну так я-то дома. Зачем мне постоянно дверь открывать-закрывать? А Эшли… Это её право. Мам, ну что ты мне допросы устраиваешь?       — Да ничего я тебе не устраиваю, — отмахнулась женщина, — я просто хочу знать, как ты живёшь, всё ли у тебя хорошо.       Ники прижала ладонь к груди.       — У меня всё хорошо!       — Я за тебя рада, — женщина подошла к дочери, и они обнялись. И Ники не выдержала, позволила себе расплакаться на плече у мамы и рассказать, как скучала, как ей не хватало её теплоты и заботы.       Они ещё некоторое время просидели на кухне, мама рассказывала, как дела у бабушки и что та передаёт привет. А с приветом кое-что нужное. Мама достала из сумки конверт и протянула его. Внутри лежали деньги — четыре тысячи злотых. Это же тысяча долларов!       — Я не могу их взять! — Ники схватилась за голову. — Эти деньги нужны на лечение твоей сестры!       Мама вздохнула и грустно улыбнулась.       — Они уже не нужны. Я не стала говорить тебе по телефону, но тётя Гражина умерла.       — Так вот почему ты прилетела обратно…       Женщина кивнула, потом вытерла лицо ладонями, словно стирая маску печали, и кивнула на конверт.       — Они не успели пригодиться твоей тёте при жизни, а мёртвым деньги ни к чему. Поэтому бабушка послала их тебе.       Ники кивнула, всё ещё плавая в тумане.       — Я открою счёт в банке. Это, наверное, разумнее всего.       Она не испытывала горя из-за смерти маминой сестры, так как практически не помнила её. Они и по телефону толком не общались, только передавали через маму друг другу приветы. А вот с бабушкой Ники периодически созванивалась, и не только по праздникам. И вот ещё новость: бабушка отказалась переезжать с мамой в Готэм, а ведь та её не раз уговаривала. Но бабушка не сдавалась, говорила, что родилась в Кракове — в Кракове и отдаст богу душу.       — Мам, но тебе эти деньги тоже нужны. Может, стоит подкопить, продать квартиру в Нерроуз и купить что-то получше.       Женщина взяла Ники за руку и погладила её.       — Это дело не первой важности, милая. К тому же завтра я иду на собеседование к одной обеспеченной семье. Меня им посоветовали, так как у меня хорошие рекомендации. И если меня примут, я получу должность домработницы.       Ники вздохнула. Не такой судьбы достойна её мама, но это Готэм, он перекраивает всех на свой лад и показывает, почём пуд соли. Ей стоило остаться в Кракове и пойти работать туда, где бы её труд оценили, а не корячиться тут за бесценок.       Мама спохватилась, посмотрев на часы.       — Боже! Сколько времени! Я так устала от перелёта, надо ещё до дома добраться, себя в порядок привести и отдохнуть.       Она засобиралась, Ники вызвала ей такси, и пока они ждали машину, успели попрощаться: обнялись и пожелали друг другу хорошего дня. Вскоре приехало такси, мама сложила сумки в багажник, а перед тем как сесть в салон, дала напутствие:       — Будь хорошей хозяйкой, у тебя новая страница в твоей жизни. Не разочаруй свою подругу.       — Мам!       — Всё хорошо. Пока!       Женщина послала дочери воздушный поцелуй, села в машину и уехала.       Что ж, мама вернулась, теперь почти всё встанет на свои места. А сегодня и правда хороший день, есть время посмотреть сериал и уделить время себе. Когда ещё такая роскошь в виде свободного времени выпадет!       Вот только одно «но» всё-таки есть: лишь бы мама и Эшли не столкнулись нигде, в противном случае катастрофы не избежать. Хорошо, что Эшли незадолго до ссоры сменила номер телефона, в случае чего мама не сможет до неё дозвониться, а в общагу она не поедет.       Ники вернулась в дом, заварила себе какао и разместилась поудобнее на диване в гостиной. По телику как раз показывали «Как я встретил вашу маму», и можно наконец забыться.        «Всем нам свойственно принимать глупые решения, но время — забавная штука, а иногда и немного волшебная: какое-либо глупое решение со временем может превратиться во что-то совершенно иное*».       Да уж, лучше не придумаешь.       Через полчаса после отдыха Ники поднялась на второй этаж, вернула унесённые вещи Джонатана на место, расставив всё как было. Потом открыла комнату мужчины и унесла из неё свою новую одежду. Все улики стёрты, как будто никакого хаоса и не бывало.       Джонатан вернулся только через час, и Ники встретила его лучезарной улыбкой. И если она сияла, то Джонатан при виде её нахмурился. Ну просто картина маслом!       — И что это мы такие радостные? — спросил он. — И отдай мой халат.       Ники, не переставая светиться, сняла с себя халат и отдала его мужчине. Доктор Крейн поднялся наверх, переоделся и спустился на кухню. Ники наложила ему поесть, разогрела и поставила тарелку на стол, а сама села напротив.       — И вы ничего не заметили? — смешливо спросила она.       Джонатан застыл, не успев донести ложку до рта, потом отмер и всё-таки отправил еду в рот.       — А что я должен был заметить? Просвети меня.       Она сложила руки перед собой, как прилежная ученица.       — Мама приезжала. Сюда.       Мужчина чуть не поперхнулся.       — Но она ничего не поняла! Всё прошло и-де-аль-но!       — То есть она была здесь? — уточнил доктор Крейн.       — Да, — кивнула Ники, — она была здесь.       — Сегодня днём?       — Ну да…       Джонатан кивнул и посмотрел на Ники. Склонил голову сначала на один бок, потом на другой, затем вскинул брови и пожал плечами.       — Прекрасно. И ты довольна? — кажется, вопрос без подвоха. По крайней мере ни сарказма, ни какой-то злой иронии.       — Да, я ведь по ней скучала…       — Тогда почему ты вся такая зажатая?       — Ну… Не знаю… Думала, вдруг вы в очередной раз рассердитесь.       Джонатан сложил руки перед собой.       — А я должен сердиться?       Ники помотала головой.       — Нет.       Мужчина улыбнулся и кивнул.       — Значит, ты хорошо справилась и сделала всё правильно. Ты играла убедительно, порой без этого мастерства жизнь невозможна. Но ты не должна переигрывать, а ещё должна понимать, когда роль можно отыгрывать, а с кем этого делать не стоит.       У Ники появился ворох вопросов, но первый она задала не самый оригинальный.       — А с кем нельзя?       Джонатан снисходительно хмыкнул.       — Со мной, Николь, со мной.       Он пригладил волосы и продолжил:       — Что ж. И раз уж ты усвоила наконец некоторые правила, думаю, я могу разрешить вернуться тебе в мою комнату.       Ники не поверила своим ушам.       — Сегодня?       — Если хочешь, то можешь завтра.       Она поспешила ответить:       — Нет-нет, я хочу сегодня!