Красавица и чудовище

      На улице гремели и во всю бахали фейерверки, люди радовались Рождеству, приветствуя светлый праздник улюлюканьем и громкими песнями. Город превратился в многоголосое мерцающее гирляндами создание. И даже среди всего этого нескончаемого шума Ники отчётливо слышала своё частое дыхание, а сердце билось испуганной птицей в клетке рёбер. Ники что-то лепетала невнятное, сама себя не понимала и не помнила от страха. Пыталась вырваться, но в конце концов Джонатан обнял её за плечи и, не обращая внимания на сопротивление, довёл до стены в коридоре.       Стоило Ники снова заскулить и начать просить отпустить, как после нескольких манипуляций с ключом в стене обрисовались очертания двери. Джонатан толкнул её внутрь и повёл Ники вниз по скрытой в темноте лестнице.       Обессилев от страха и от непонимания происходящего, ноги подкосились. Ники хотела остановиться и сесть, прижаться к стене, по которой вела рукой. Слёзы душили. Она без конца шептала: «Пожалуйста… Пожалуйста…»       Джонатан молчал.       С каждым шагом стихали звуки улицы, таяли под землёй. На смену им мерещились другие звуки. Шорохи. Тихое, сдавленное мычание. Ники не хотела прислушиваться и не желала знать, что таила темнота, она попробовала вырваться снова, но мужчина крепче ухватил её и настойчиво довёл до конца лестницы. Под ногами зашуршал бетонный пол. Ники сгорбилась и сжалась, дрожа от страха, утопая в ледяном ознобе. Она щурилась, потом вдруг незряче останавливала взгляд на непроницаемой темноте.       Чьё-то присутствие… Мерещится? Ники прекратила всхлипывать и прислушалась. И не хотела, но темнота вокруг неё сама окутывала звуками.       Джонатан убрал руки с плеч и отступил в сторону. Ники осталась наедине с шуршанием и с тьмой.       Вдох.       И чей-то чужой выдох ей в ответ.       Вспышка. Ники зажмурилась и закрылась ладонями, прячась от света лампочки на потолке. Она стояла так, боясь пошевелиться и открыть глаза. Темнота пугала неизвестностью, а свет — правдой.       — Ты должна открыть глаза, — она вздрогнула от его вкрадчивого шёпота. Мужчина растягивал слова, и от этого они звучали зловеще.       Доктор Крейн встал позади неё.       — Тебе всё равно придётся посмотреть, — так же пугающе тихо и настойчиво продолжил он.       Ники сделала два глубоких вдоха, как перед нырком, убрала руки от лица и открыла глаза. Сперва неяркий свет, поначалу показавшийся до боли ослепительным, ударил в глаза. До рези. До слёз. Она проморгалась, потёрла веки и посмотрела перед собой. У дальней стены сидели три парня, привязанные к медицинским креслам. Она не на шутку перепугалась и быстро шагнула к пленникам, но остановилась на полпути. Их разделяли шагов пять, может, шесть-семь.       Она знала этих парней: это те самые уроды, ограбившие её и чуть не убившие маму. Три знакомых лица. Морды. Рожи. Негодование обожгло лёгкие: как они смели дышать с ней одним воздухом? Мгновенно на смену вспыхнувшей искры ярости пришёл испуг.       — Что они тут делают? — дрожащим голосом спросила Ники.       — Ждут нас, — с жадным упоением ответил доктор Крейн.       Это… плохо. И неправильно! До неё начал доходить ужас происходящего, она хотела попятиться, но наткнулась спиной на стоящего позади мужчину. Она неуверенно мотнула головой, потом прошептала «нет…» и сильнее замотала головой, отказываясь верить в реальность.       Джонатан положил ладони на её плечи и наклонился к уху.       — Это главный подарок, а ты любишь подарки, я это знаю.       — Мы ведь их развяжем? — спросила Ники, ни жива ни мертва.       Мужчина засмеялся.       — Нет, конечно мы их не отпустим, птенец!       Нет? Тогда зачем они тут? В смысле… И уроды эти, и Ники с Джонатаном. Может, дважды два и складывалось в четыре, но нельзя забывать про подвох. Да, доктор Крейн не исправился. Да, он тот самый псих из телика. И да, да, да, только его сейчас стоило опасаться в тусклом подвале.       Может, дверь, ведущая в дом, открыта? Кажется, доктор Крейн не запер её. Он словно прочитал её мысли, они как будто пробрались через неё в его пальцы, потому что он сильнее сжал её плечи и вздохнул. Так, словно до того объяснял какую-то тему, а глупая студентка никак не хотела включить мозги и усвоить такой простой материал.       Ники запаниковала. Бежать. Прочь из этого дома! Когда она попыталась выпутаться из цепкой хватки, мужчина ещё сильнее сжал пальцы на хрупких плечах.       — Нет, воронёнок, нет! Не будь как они, не позволяй страху затуманивать разум.       Она зачем-то кивнула, и Джонатан продолжил:       — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Ты согласна со мной?       — Не знаю, — плаксиво призналась Ники.       Она не могла оторваться от трёх лиц, искажённых гримасой страха. Её саму охватывал ужас. Парни смотрели на неё с мольбой, они дрожали и уже не выглядели теми негодяями с улицы, какими были. Взъерошенные, неопрятные, охваченные страхом. У всех троих рты заклеены плотным серебристым скотчем. У одного пленника потёки на руках: наверное, он долго бился в кресле, пытаясь выбраться из пут. А у того, который сидел в середине, красные опухшие глаза. Не иначе гроза улиц рыдал как младенец.       Ники не испытывала ни к одному из них жалости, при этом она понимала, что происходящее ужасало её. Нельзя вот так мучить людей, даже если они в какой-то мере заслуживала наказания. Их должен судить закон, а не самосуд!       Стало не по себе. Тошно. Как после дурного сна, который слишком похож на реальность. Ники закрыла глаза, глупо надеясь, что когда откроет их, всё исчезнет. Пробуждение должно приносить облегчение: это только сон, всего лишь сон. Как бы ни было мерзко.       Усталый вздох у самого уха возвратил её к реальности, и захотелось взвыть от безнадёжности и невозможности стряхнуть с себя липкое омерзение. Ники хватала ртом воздух, хрипло вдыхая его, будто заходясь в приступе астмы.       Джонатан поцеловал её в макушку и, не дожидаясь момента, когда редкие всхлипы перерастут в истерику, тихо заговорил. Убедительно и почти ласково. Стало ещё холоднее, словно Ники окунулась в ледяную воду.       — Маленький глупый воронёнок! Смотри внимательно. Рассмотри как следует эти три экземпляра, — он даже не называл их людьми, — ты должна позволить впустить в себя боль и ненависть, разреши себе испытать их.       Ники нахмурилась, а Джонатан ослабил хватку и немного огладил её плечи, так, будто дотрагивался до клавиш.       — Ч-чего в-вы хотите? — у неё зуб на зуб не попадал.       — Хочу, чтобы ты вспомнила, сколько бед пришлось тебе пережить из-за них. Ты помнишь тот день, когда они тебя ограбили? Какой спектр эмоций ты испытала?       Загипнотизированная голосом, Ники тихо ответила, прокручивая в воспоминаниях тот роковой день:       — Мне было страшно. И обидно. И… я ненавидела их.       — О, девочка моя, — с наигранным сочувствием произнёс он. — Неужели спустя столько времени ты простила их?       — Я… Нет…       Получилось не очень уверенно. Естественно, это не скрылось от Джонатана.       — А как же твоя мама? Она чуть не погибла. Если бы это случилось, ты осталась бы совсем одна в большом недружелюбном городе. Без маминой поддержки. Как птенец, выпавший из гнезда.       Ники сжала губы и кивнула, но лишь для того, чтобы хотя бы на секунду отвлечься от подступающих слёз. Чтобы не расплакаться, она дышала через раз, но и это не помогало.       Наверное, всё-таки нужно убежать наверх и там разреветься и пожалеть себя, но слёзы уже застали её врасплох. Потому что последний раз Ники позволяла себе выплеснуть всё накопившееся в тот день, когда узнала, что на маму напали. С того дня она прятала любые эмоции глубоко внутри себя. Так глубоко, что даже сама не знала, где теперь всё хранилось. Когда хотелось дать выход слезам, она быстро переключала внутренний тумблер и отвлекалась — в основном на учёбу. Только сколько ни прячь от самой себя слёзы, рано или поздно внутренняя кладовая не выдержит.       Ники научилась не вспоминать тот день, когда напали на неё, делала вид, что и не было этого дерьма в её жизни. Так, очередной дурной сон. Но нападение на маму вывело её из равновесия, и внутренний покерфейс покрылся трещинами. Уже не хватало сил на то, чтобы складывать себя каждый день заново и заклеивать новые эмоциональные прорехи.       — Всё ещё хочешь отпустить их на волю? — приторно-ядовито спросил Джонатан. — Чтобы они напали ещё на чью-нибудь мамочку?       — Но они… Я не знаю… А вы… — у неё дрожал голос.       — А мы можем победить, побороть и обиду, и даже твой страх, — его гипнотическое обаяние действовало усыпляющее, но Ники всё равно не позволяла себе до конца раствориться в мягком голосе.       После короткой паузы он продолжал:       — Ты готова, я знаю.       К чему? Ники несколько раз моргнула, приходя в себя.       — В-вы хотите их убить? — осторожно спросила она, чувствуя, что ступила на хрупкий лёд.       Он глухо засмеялся и прикоснулся губами к её уху.       — Нет, птенец. Не убить. Наказать!       — К-как? То есть… Каким образом?       Ники стало не по себе при мысли о том, что её саму могут заставить страдать, если предложат выпотрошить подонков. От такой кровожадности её стало ещё дурнее.       — У меня есть прекрасное средство. Фобос. Ты уже знаешь, что это такое.       Она попыталась съёжиться.       — Нет, не знаю… — жалобно ответила Ники.       Джонатан усмехнулся.       — Знаешь, птенец. Ты видела его действие в новостях. Сама же мне потом рассказывала.       Так, значит, это правда? Ники была права?! Она смотрела на испуганные лица парней и сама при этом находилась не в лучшем эмоциональном состоянии. Ники так долго уговаривала себя, что человек из сводки новостей — кто-то другой, не её Джонатан, нет-нет. Она не могла оправиться от потрясения.       — И… что вы хотите с ними сделать? — тихим неживым голосом спросила Ники.       — Мы заставим их страдать, — Джонатан вздохнул так легко, будто говорил не о преступлении, а о погоде.        «Какая завтра ожидается погода?»        «Пасмурно, временами дождь: отличная погода, чтобы кого-нибудь убить».        «После завтрака?»        «Вместо».       — М-мы?.. — растерянно спросила Ники.       — И правда, как я мог так оговориться? Конечно же ты, девочка моя.       Джонатан дотянулся до полки и достал что-то. Ники чуть не отшатнулась, когда он протянул ей респиратор-противогаз. Она вздрогнула. И, наверное, побелела, потому что мужчина погладил её по щеке и приободрил:       — Поверь мне, лишним не будет.       Она всё-таки шарахнулась в сторону и отдёрнула руки от протянутой защиты, как будто ей предложили не противогаз надеть, а проглотить чумную палочку. Ники даже руки об себя вытерла. Наверное, глаза вытаращила, будто полоумная, потому что Джонатан приподнял брови. Впрочем, это не прибавило удивления его лицу. Поразительное свойство этого человека.       — А как же мама? Ты в силу молодости и неуверенности можешь по глупости простить любого мерзавца, обидевшего тебя. Голову в песок, так ведь удобнее, конечно. Но разве твоя мама заслужила того, чтобы её обиду предали такому же забвению? Будто и не было никакого нападения. Ну, так какое оправдание придумаем для этих зверёнышей?       Не глядя на парней, он кивнул в их сторону. А вот Ники на них покосилась и поспешно отвела взгляд.       — Им же не составит труда подключить родителей, чтобы узнать, кто эта добрая самаритянка, что отпустила их. Тебя они, конечно, изнасилуют в знак благодарности, а маму… Впрочем, она очень даже ничего выглядит. Может, и её за компанию тоже…       — Не надо, — голос у Ники срывался на плач.       Джонатан пожал плечами.       — Хорошо, как скажешь, девочка моя. Но у меня остался вопрос: когда вы с мамой скажете «хватит» этим вампирёнышам, они пожалеют вас? Отпустят?       Ники понимала, что Джонатан прав, и от этого ей было ещё страшнее. Они чуть не убили человека, но полиция даже не стала браться за это дело! Никто даже не попробовал! Хотя нет: Ники предложили самой связаться с адвокатом семей гадёнышей и постараться как-то уладить всё. За всё время, что мама провела в больнице, никто из родителей или родственников нападавших даже не соизволил подать весточку.       Но… Имела ли Ники право на месть? На зло? Разве она такая же, как эти трое и Джонатан?       — Ну так что, отпускаем их? — не без интереса спросил мужчина. — Можем даже упростить им ваши с мамой поиски. Кому первому дадим адрес?       Ники ошарашенно посмотрела на него.       — Они не посмеют…       — Ты точно в этом уверена? Давай проверим.       Она не верила ни себе, ни ему, никому. Только голова кружилась, как после шампанского. Но она не пила. Она трезва. А голова всё равно кругом, и подташнивало, словно выпила лишку. Дышать. Хочется на свежий воздух. Завернуть за первый попавшийся угол и выблевать праздничный ужин. С Рождеством!       Может, это не голова кружилась, а подвал сам вдруг закачался. Может, она под наркотой? Или Джонатан каким-то образом траванул её своей гадостью? Ники всё больше увязала в дурноте. Наверное, её и правда сейчас вырвет.       На лицо ложится маска, и Ники сначала попыталась её убрать, а потом смирилась и начала дышать. Воздух, которого ей так не хватало, наполнял лёгкие. Ники посмотрела на прижимающегося к ней мужчину и промолчала. Он прижимал маску к носу Ники. Видимо, так он откачивал своих пациентов. Она прижалась лбом к его плечу, позволив себе небольшую передышку.       Ей тяжело.       Ей правда тяжело.       Когда Ники убрала от лица спасительную кислородную маску, в нос ударил запах подвала. Не сырость и не плесень, нет. Запах больницы. Сразу и не обратила внимания, пока Джонатан вёл её вниз, голова другим была занята. Выживанием, например. Интересно, подонки чувствуют его? Или тоже заняты мыслями о спасении? Она долго смотрит на них, на их испуганные бледные лица. Тот, что справа, смотрел затравленно и злобно, глаза тоже полны ужаса, но он бы точно никогда не простил своего похищения. Эти мысли подводят к самому началу: её сюда привели тоже как вроде в качестве жертвенного агнца, только у неё был выбор.       Ники не хотела выбирать — она хотела уйти.       Джонатан обнял её за талию и провёл тёплой ладонью по открытой спине. По коже пробежали мурашки. Ники посмотрела на мужчину: у него изменился взгляд. Теперь там плескались участие и забота, от него так и веяло поддержкой. Она смущённо отвернулась, понимая, что могла купиться на столь сладкий обман.       Ники далеко до бабочки. Она не принцесса из сказок про рыцарей и драконов. Впрочем, она и не рыцарь, но и не дракон.       Хотелось шампанского и забыться. Пить из горла, и плевать, кто что скажет, а уж тем более подумает.       Доктор Крейн снова говорил, очень тихо, неторопливо, в основном про маму:       — Знаешь, что сказал мне её лечащий врач в больнице? Что твоя мама чудом выкарабкалась. Будь она чуть менее сильной, ей бы это не удалось. Она потеряла слишком много крови. Эти мальчишки просто оставили её умирать на улице. Бросили в грязном переулке. Раненную слабую женщину. Вот что я тебе скажу, Николь, им было безразлично, что с ней станет.       Ники обняла его за плечи и прижалась, дрожащая и потерянная, не знающая, как жить эту ночь дальше. Она выглядывала из-за плеча мужчины и наблюдала за упырями, а они таращились на неё. Наверное, у них мольба в глазах, Ники не могла разглядеть в тусклом свете, хотя глаза уже привыкли. Ей хотелось подойти к любому из них, а лучше к тому, дерзкому, и дать пощёчину.       — Ты должна быть смелой, воронёнок.       Наверное, психика по-своему реагировала на происходящее и пыталась оградиться от всей этой хтони, потому что Ники вдруг подумала о том, что у неё не самый подходящий наряд для того, чтобы кого-то травить в подвале. Не в вечернем же платье. Она зажмурилась и переступила с ноги на ногу.       От долгого стояния на каблуках ноги затекли.       — Ради мамы. Ради её здоровья и благополучия.       Ники ещё пыталась отнекаться, на ходу придумывая отговорки, но Джонатан мягко, вкрадчиво и настойчиво повторял: «Это ради мамы, чтобы никто её больше не обидел».       Доктор Крейн отошёл, встал позади неё и вздохнул.       — Готэм станет немного чище и безопаснее без них. Ты не должна пытаться разглядеть в них людей, потому что они никого не щадят.       Мужчина выдержал небольшую паузу.       — Давай попробуем.       Ники не успела спросить, что именно. Джонатан взял с полки другой противогаз-респиратор и надел на себя.       — Дыши глубже.       Он затянул ремешки, подгоняя их так, чтобы маска не съезжала.       Ники заволновалась, она беспомощно переводила взгляд с пленников на Джонатана и обратно.       — Я с тобой, девочка моя.       Ей нужно было спасение, чтобы были слова «всё исчезнет», а не прозвеневшие дождём по крыше отзвуки. Джонатану нельзя верить, но и хочется верить одновременно, потому что его слова не высыхали с уходом бури и не превращались в пыльцевые разводы.       Мужчина подвёл Ники к пленникам, и те заволновались, замычали, не имея возможности из-за скотча кричать в полную силу. Рвались отчаянно, но верёвки не позволяли вырваться.       В ладонь лёг лёгкий баллончик, Ники посмотрела на него и нахмурилась, всё ещё не уверенная в себе.        «Они же люди!» — орало подсознание. И так же рвалось наружу, как и пленники. И так же не могло вырваться.       — Нет! — запротестовала Ники.       Никаких «ах, я не могу; ах, ах, ах». Они люди! Твари, но люди! И она человек, её не так воспитывали, в конце концов должно вмешаться правосудие.       — Нет! — повторила она, но голос дрогнул.       — Так мы отпускаем их? — в голосе Джонатана недовольство.       Ники мотнула головой.       — У меня не получится…       — Но ведь я рядом.       Ну и что с того? Нельзя просто так лишать людей жизни!       Голова готова была лопнуть от вороха вспыхнувших мыслей.       — Они чуть её не убили, Николь. Убили бы, если бы твоя мама не оказалась такой сильной. Она борец, но даже ей пришлось тяжко. Она была вся в крови, когда её привезли. Так ослабла! Бедная, измученная женщина направила все оставшиеся силы на то, чтобы победить смерть. Чтобы вернуться к тебе, Николь.       Джонатан говорил, тихо, уверенно, и почему-то ему хотелось верить. Он говорил про маму, и Ники хмурилась, рисуя в воображении тот день, когда негодяи напали на женщину, никому не сделавшую ничего плохого. Об этом лились слова доктора Крейна. А ещё он добавлял: «Я рядом». Она слушала его.       — Ты не должна оправдывать их поступки, а твоя мама не должна страдать. Никто не должен страдать. Но если ты сейчас не сделаешь того, что должна... Если ты пожалеешь их и отпустишь, представь, сколько еще зла они натворят? Они найдут тебя, Николь. Найдут твою маму. И, будь уверена, в живых они вас не оставят. А потом продолжат грабить других честных граждан. Грабить и убивать ради азарта. Думаешь, им так нужен был твой телефон? Или зарплата твоей мамы? Эти подонки могут купить весь город, но продолжают нападать на людей. Ради кайфа, ради забавы. Они веселятся, когда другие страдают. Это ли не преступление?       А ведь и правда! Ники даже не задумывалась о том, почему они это делают. Да, можно воровать ради пропитания, ради того, чтобы прокормить родных и близких или получить крышу над головой. Но у этих уродов и так уже всё было! Они ведь богаты! Что им её старенький телефон или мамина получка в пару сотен долларов? Ники со слезами на глазах вспоминала, как тяжело ей пришлось после той кражи. Без телефона, без денег, даже на мамино лечение их приходилось соскребать последние гроши! А эти уроды наверняка посмеивались где-то там, сбывая её телефон за пару баксов или пропивая мамину зарплату. Как же это несправедливо!       А доктор Крейн продолжал наставлять её на путь истинный своими речами:       — Если этим негодяем всегда всё сходило с рук, что должно было измениться в этот раз? Ничего. Кто-то должен положить конец безнаказанности этих чудовищ, раз полиция не может справиться со своей работой.       После небольшой паузы он продолжил:       — А если даже их отправят за решётку, кто даст гарантию, что ради своих гнилых детишек-подонков родители не выстроят для них персональную комфортабельную тюрьму? Другими словами — очередной особняк. Вот что такое современное правосудие, Николь. И если ты всё ещё не готова снять розовые очки, я снова спрошу: ты подумала, что станет с тобой и с твоей мамой, когда эти чудовища выйдут на волю?       Ники часто-часто задышала, обдумывая слова доктора Крейна.       Её убьют. И маму тоже. Он прав. А полиция разведёт руками и скажет: «Что ж».       Упыри орали. Точнее, мычали, когда Джонатан поднял руку Ники вверх и направил ладонью на них. У Ники ещё шевелилось что-то внутри, что-то похожее на совесть, а на глаза наворачивались слёзы. Она старалась не всхлипывать, чтобы доктор Крейн не услышал её сомнения, а потом его палец лёг на её большой палец, прижатый к кнопке.       Ники задрожала. Ей самой захотелось завизжать, и, чтобы унять внутренний душевный вопль, она нажала на кнопку, и струя молочного облака взрывообразным клубом окутала левого крайнего гадёныша. Он откинулся, насколько позволяли верёвки, назад, вжался в спинку медицинского кресла и запрокинул голову, пытаясь не дать непонятному газу добраться до лица.       Двое других уродов аж отпрянули в сторону и застыли, вытаращившись на первого подопытного. У него напряглись руки, вены вздулись от натуги, настолько сильно он выгнулся. А потом, не обмякая и не приходя в прежнее состояние, вдруг заорал-замычал не своим голосом. Словно его наживую потрошили. Парень забился, замотал головой, пытаясь уже не выпутаться из верёвок, а от чего-то увернуться. Он выгибался и ударялся спиной о кресло, раскачивая его. И снова выгибался. И удар. Даже сквозь скотч было слышно, как пленник визжал. Он сучил привязанными ногами. Вскоре запястья, перетёртые верёвками, покрылись некрасивыми багровыми полосами. Почти кровоточащими.       Сначала Ники ужаснулась, что посмела причинить человеку боль. Её саму снова затрясло, захотелось броситься к парню и развязать его, сделать хоть что-то, чтобы облегчить его страдания. Но Джонатан не дал ей этого сделать. Он перехватил её и нежно прижал к себе, а затем продолжил говорить своим гипнотическим голосом.       — Умница. Молодец, — говорил он. — Ты сделала правильный выбор, Николь.       Ники отвернулась от бьющегося в истерике пленника.       Она не должна была травить его.       Или должна?       Но уже поздно. Поздно что-то менять.       Ей снова нехорошо. Опять ворох непонятных мыслей путается в клубке.       Ники сжала губы в тонкую линию.       Когда Джонатан подвёл её ко второму парню, она пришла в себя и поняла, что всё то время, пока пленник бился в агонии, она сама стонала не от страха, не то от отвращения. Пришло время второго пленника. Он вжался в кресло, пытаясь забиться в него глубже. Ники пыталась мысленно забиться в угол своего сознания.       — Давай, воронёнок! — сказал Крейн у самого ее уха. — Продолжай!       Она судорожно сглотнула, сунула под нос парню баллончик и пустила молочную струю в его лицо.       Сначала он зачихал, отчего скотч на его губах вздувался, но так и не порвался и не отклеился. Третьего упыря постигла та же участь, только он смотрел на Ники по-прежнему злобно и затравленно. Такого нельзя жалеть! Никогда и ни за что! Она всё сделала правильно! «Вы никого не жалели, сволочи, и вас не жалко!» С яростной мыслью она пустила газ и ему в лицо.       А потом пришло запоздалое осознание: «Что я наделала?!» И паника. И желание повернуть время вспять.       А они так кричали… И так выгибались. Ни один человек не мог так выгибаться, а этих верёвки едва сдерживали. Запястья у всех троих уже превратились в месиво, но эта боль, кажется, их не волновала.       У Ники уши закладывало от их скулежа и воплей. Не выдержав, она закрыла уши и задрожала. Но горячие мужские руки легли на её ладони и отодвинули их, позволяя звукам вновь проникать.       — Разве тебе не хотелось отомстить им? — прошептал доктор Крейн. — Ты ведь мечтала об этом, и твои мечты сбылись. Ты смогла наказать своих обидчиков. Ты всё сделала правильно, Николь.       Пленники задыхались от раздираемого ужаса. Ей самой как будто не хватало воздуха. Джонатан отошёл от неё, но вернулся довольно быстро: он поставил перед бьющимися в страшной агонии пленниками баллон с присоединённым к нему распылителем. Протянул серый шланг Ники. Она сначала долго смотрела на него, а потом приняла.       У любого нормального человека внутренности выворачиваться должны от зрелища и от скулежа пленников: у Ники всё внутри похолодело, а желудок наполнился неприятной тяжестью.       Джонатан же наоборот, даже не скрывал нездорового удовольствия, которое ему приносили мучения его жертв. Их жертв. Ники самой мычать хотелось, но она только сжимала кулаки, крепко впиваясь ногтями в распылитель.       — Теперь тебе осталось закончить начатое, — сказал Джонатан, снова подходя к Ники.       Она слегка покачивалась. Кажется, так легче. А ещё ей… не жалко этих сволочей, это осознание пришло внезапно. Странное чувство. Но всё равно не по себе. Худо-бедно адекватные мысли в голове выкипели, оставалась какая-то непонятная мерцающая пустота, призванная исцелить психику. Ники как в тумане смотрела, наблюдала за движениями Джонатана. Закончив с установкой баллона, он подвёл Ники к нему и сказал: «Открой». Она послушно вывернула вентиль, и распылитель ожил. Клубы газа опасно вырвались наружу, направленные на пленников.       Казалось, что страшнее уже быть не может, но Ники ошибалась. Может. Дикие вопли — и скотч нипочём — разрезали воздух и оседали в ушах. Наверное, она сама была на грани не то обморока, не то тихой истерики, потому что, как ей казалось, успела только на секунду-другую прикрыть глаза, вцепившись в шланг, а когда открыла их, то увидела, что перед ней сидели в креслах уже не люди, а мычащие овощи с абсолютно пустыми глазами. С подбородков стекала слюна и капала на одежду. О том, что пленники живые, несложно догадаться по редким движениям голов. Глаза то закатывались, то снова устремлялись в никуда.       Распылитель выпал из рук. Ники развернулась и поплелась к лестнице. Она хотела снять респиратор-противогаз, но Джонатан вовремя остановил её. Они сняли с себя маски уже наверху, когда выбрались из подвала.       Ники бесцельно прошла в гостиную и встала посреди комнаты, сипло дыша и глядя в одну точку перед собой.       Она не знала, как человек должен себя чувствовать в подобных обстоятельствах. Даже ещё озноб не отпустил. Закутаться, уснуть, превратиться в гусеницу, спрятавшуюся от страшного мира в кокон. Что угодно — лишь бы забыть и не проживать в воспоминаниях снова и снова недавние кошмары, ставшие явью.       Наверное, она пережила какую-то метаморфозу. Возможно, что-то похожее испытывают бабочки, выбравшиеся из тесноты и темноты коконов. Умереть, чтобы родиться кем-то новым. Иным. Разница только в том, что произошедшее не окрылило её, как будто перерождение не завершилось до конца. Она словно застряла где-то на полпути, запертая в собственной голове, вынужденная скитаться по воспоминаниям.       Тонкая грань между зыбкими «до» и «после» лопнула, словно мыльный пузырь, всё перемешалось, сначала завертелось, заскрипело, заскрежетало и понеслось. В один миг всё замерло. И Ники стояла посреди невидимого человеческому глазу хаоса. Будто это она проткнула мыльный пузырь.       На плечи легли тёплые ладони, Ники вздрогнула и обвела комнату удивлённым взглядом. Только что ничего этого не было! Она плавала в темноте собственных мыслей, они засасывали её, разбивали на миллиарды миллиардов частиц и склеивали обратно. И так до бесконечности. Она была потеряна сама в себе.       — Спасибо, — собственный шёпот удивил, будто до этого она была лишена возможности говорить.       Но ведь Джонатан мог решить, что она благодарила его за метаморфозу, а не за то, что отвлёк её и простым касанием вытащил из небытия.       Его ладони всё ещё лежали на плечах Ники, и она не знала, чего хочет больше в этот странный момент: отпрянуть или прижаться. Она обняла себя и сгорбилась. Настороженная, затравленная, напуганная.       — Что?... В смысле... Как?..       Что теперь и как жить дальше? Или что вы со мной сделали и как посмели? У неё и голос стал надтреснутым и сухим.       Ники покачнулась, ноги стали ватными и подкосились. Горестно простонав, она стала оседать. Джонатан подхватил её, чтобы не упала, поудобнее взял на руки и развернулся в сторону лестницы. По ступеням поднимался не торопясь, чтобы не оступиться, а Ники весь путь наверх смотрела в потолок, изредка прикрывая глаза, а потом снова рассматривая темноту перед собой.       Толкнув ногой дверь, Джонатан вошёл в спальню и поставил Ники на ноги. Она неуверенно огляделась, будто лесной зверёк, попавший в городские джунгли, потом повернулась к окну. В этот момент на улице где-то недалеко сверкнули огни фейерверка, и комната на секунду-другую вспыхнула и снова погрузилась в сумрак.       Губы предательски задрожали, когда мужчина прижал её к себе. Ники закрыла глаза, бесполезно считая до десяти, раз за разом прогоняя по кругу одни и те же цифры, попутно стараясь дышать глубже. Не помогало. На ресницах скопились тяжёлые слёзы, всё внутри переворачивалось от обиды и непонимания самой себя.       Она всхлипнула.       Ники не могла сформулировать мысль, возившуюся в голове. Слово, ползающее по языку. Будто что-то сломалось: и в мире вокруг, и в ней самой. Примерно как музыкальная шкатулка, пострадавшая от взрыва: и всё вокруг раскурочено, и балерине больше не суждено танцевать.       Ники тяжело всасывала воздух, замирала на миг, выдыхала и снова вдыхала.       — Я их убила… — не веря себе, прошептала она.       Хотелось опуститься на пол и позволить себе впасть в безумие, выплеснуть странные непонятные чувства наружу, но Джонатан прикоснулся к её плечу пальцами и доверительно ответил:       — Они заслужили.       Голова шла кругом. Мужчина продолжал гладить её плечи, пальцы то и дело спускались вниз и касались обнажённой спины.       — Ты справилась, — похвалил он.       Ники зачем-то мысленно повторила его слова. Она всё ещё дрожала. Джонатан прикоснулся губами к её плечу, и Ники вдохнула глубже. Ей нужен этот поцелуй, она старательно прислушивается к себе, силясь избавиться от недавно навалившейся тяжести пережитого. Ей нужно забыться. Ей хочется жить и умереть одновременно.       Наверное, Джонатан уловил, что её дыхание под его поцелуями изменилось. Может, стало чаще или не немного тяжелее обычного. Он нашёл застёжку у ленты на спине, отстегнул и жадным оглаживающим движением стянул тонкую ткань рукавов по плечам. Перекинув густой чёрный хвост со спины на грудь, мужчина сначала дотронулся до полностью обнажённой спины ладонями. Сначала нежно, почти невесомо, будто боясь сломать миниатюрную фарфоровую куколку, а потом пальцы впились в кожу ощутимо сильнее.       Джонатан прижался губами к её уху. Его дыхание тоже сбивалось. Наверное, если бы он мог, если бы у него не было какого-то внутреннего барьера, выстроенного им же самим, он бы набросился на Ники.       И тишина вокруг. Какая тишина! Оглушительная, неестественная. Беззвучные поцелуи в обнажённые плечи, редкие вздохи, как круги по воде. У Ники голова кругом, она закрывала глаза и откидывала голову назад. Гладкая ткань вот-вот грозила соскользнуть с бёдер и упасть на пол — ну и пусть.       Ники плохо и хорошо одновременно. Как будто её, а не тех парней из подвала накачали непонятно чем.       Тёплые мужские ладони скользят по бёдрам, поднимаются по талии выше — виртуозно, почти музыкально. Пальцы очерчивают округлости грудей. Это как наркотик: пьянит, дурманит — и хочется ещё, а душа рвётся в клочья, так, что ни одна иголка в мире уже не справится.       Из груди рвался крик, но родился стон, и никаких точек невозврата, потому что некуда возвращаться. Прошлое, недавнее «я» отсоединилось от тела и затерялось где-то во времени: уже не найти, не собрать, не склеить. А Ники настоящая попала в зазеркалье — в злое зазеркалье, в котором месть — это правильно, это хорошо, и сколько ни примеряй две половины разорванной себя друг к другу, им не суждено стать одним целым. Больше никогда.       Оставалось верить горячим рукам и настойчивым губам. И Ники верила им, но не себе. Она пряталась от воспоминаний о том, что случилось в подвале. Старательно запихивала внутрь себя и рассовывала по углам. Наверное, она как разбитая ваза, которую Джонатан пытался склеить. На свой лад.       Ники шумно выдохнула, когда платье всё-таки соскользнуло с бёдер и упало в ноги, и мужская ладонь легла на низ живота. Сначала она пыталась нацепить на себя маску холодной отстранённости, спрятаться под толщей неуверенности от недавних событий, но попытка с треском разбилась, когда мужские пальцы проникли за край белья. Ей не всё равно, и она ответила на прикосновения сдавленным стоном.       Как-то не вовремя подумалось о том, были ли у Джонатана другие женщины, когда она ушла от него. Колючая, обжигающая ревность сдавила сердце. Она уже не стеснялась, постанывала. Уже не думала о пленниках внизу, её занимало собственное искалеченное удовольствие. Ники ловила ртом воздух, когда сразу два пальца проникли в неё. А ещё, оказывается, слёзы всё ещё торили дорожки по щекам. Наверное, где-то глубоко в подкорке что-то человеческое, ещё не зазеркальное понимало весь ужас происходящего. Но ей плевать. Ники прикрыла глаза и, всхлипнув, простонала громче.       При этом глубоко внутри она всё ещё металась, не имея возможности расслабиться до конца. Как будто что-то из глубины подсознания вопило, пытаясь достучаться до остатков разума. Наверное, ей следовало оттолкнуть Джонатана, быстренько подобрать с пола платье и убежать на улицу. Но она не хотела. То есть какая-то часть её хотела, но…       Когда влажные горячие пальцы выскользнули из неё, Ники повернулась к Джонатану и обняла его за шею, слившись с ним в жадном поцелуе. Не разрывая его, мужчина торопливо развязал галстук и отбросил его в сторону. Дальше оставалось дело за пуговицами на рубашке. Ники помогала ему, стягивая с плеч пиджак, а затем и расстёгнутую рубашку. Довольно быстро справившись с ремнём на брюках и с молнией, она запустила руку внутрь и провела несколько раз ладонью по твёрдому члену.       Джонатан нетерпелив, но сосредоточен. Подталкивая Ники к кровати, он несколько скомканно потянул её трусики с бёдер. Она бы и рада помочь, но одной рукой всё обнимала его за шею, а второй гладила его в брюках. Всё-таки в какой-то момент она попыталась перехватить инициативу, когда они оказались у постели, но Джонатан подтолкнул её, заставляя опуститься. Не церемонясь, он стянул с бёдер Ники полупрозрачный тонкий кусочек ткани и откинул за спинку. Затем подался вперёд и навалился сверху, придавливая своим телом, нетерпеливо потираясь о её бёдра.       Она ёрзала под ним, хваталась за плечи, почти в беспамятстве принимая его грубоватые поцелуи. Он подложил одну руку ей под голову, а второй приподнял бедро, устраиваясь удобнее между ногами.       Ники запрокинула голову и громко вскрикнула, наконец почувствовав мужчину внутри себя. Облегчённо выдохнув, она подалась бёдрами навстречу, позволяя надрывным стонам вырываться из груди.       На улице вновь грянули фейерверки, цветные всполохи чужой радости льются в окно, освещают комнату.       Ники пыталась не сойти с ума от удовольствия, она прижимала к себе Джонатана, впивалась пальцами в его спину, в плечи, подставляла шею под поцелуи и болезненные укусы. Её трясло. Ей хотелось ещё. Она мучительно прекрасно умирала, не стесняясь кричать в экстазе и показывая, насколько возбуждена.       Джонатан просунул руку между их влажными от пота телами, тяжелее наваливаясь на Ники. Она охнула, в попытке приподнять бёдра навстречу пальцам, тяжело ласкающим её в неудобной для этого позе. Её собственные пальцы легли на грудь. Кожа покрылась мурашками. Ники жмурилась, не заботясь о непристойности громких стонов. Плевать. В эту ночь их заглушали фейерверки и нетрезвые голоса гуляющих горожан, распевающих рождественские и похабные песни.       Джонатан и сам дышал глубоко и часто, его лицо покрылось крупными бисеринками пота. Его глаза блестели от возбуждения. Он и сам уже находился на грани. Толчки стали более размашистыми и рваными.       Ники зажмурилась, сосредоточившись на рождающейся из глубины тела теплоте, поднимающейся наверх, всплывающей тяжестью, заставляющей дрожать и чуть ли не биться от удовольствия. Ники плотнее прижала к себе Джонатана, уткнулась в его плечо и протяжно, громко застонала, то и дело прикусывая кожу, чтобы справиться с пиком возбуждения.       Когда она, опустошённая, легла обратно, закинув руки за голову, Джонатан приподнялся на локтях. Он ещё некоторое время наслаждался разгорячённым телом, теснотой и влажностью. Шумно дышал. Иногда приостанавливался и убирал назад прилипшие ко лбу волосы.       Вскоре и он провалился в экстаз: несколько раз толкнувшись глубоко и грубо, замер. Ники чувствовала его удовольствие. Сквозь усталость любовалась мужчиной.       А когда он вышел из неё и лёг рядом, она чуть сдвинулась к краю, освобождая немного места, и прислушалась. Улица всё ещё жила и полнилась звуками празднуемого Рождества. Джонатан приходил в себя, всё ещё дышал глубоко и шумно.       Утро. Тишина. Город наконец уснул.       Ники вытянула руку, убрала волосы с лица и вздохнула, выныривая из сновидения. «Пить», — первая скупая мысль в честь нового дня. Ники поёжилась под тёплым пледом и повернулась набок.       Джонатан лежал рядом и смотрел на неё. Ники нахмурилась и привстала на локте. Она хотела отпрянуть, но не вовремя запуталась в одеяле, так что пришлось натянуть его повыше и оглядеться.       Так это не сон…       Чёрт возьми, это не сон!       Ники резко выпрямилась, осознавая, что натворила вчера, села на колени и схватилась за голову. Уставившись в одну точку, она стала раскачиваться из стороны в сторону. Воздуха не хватало. Ники глубоко вдыхала, не зная, что теперь делать. Первой мыслью стало почти необузданное желание бежать вниз, в подвал, чтобы удостовериться: она преступница. Такая же, как Джонатан. Потом Ники чуть не взвыла, но вовремя сдержала крик в горле, когда пришла ещё одна мысль: её посадят в тюрьму! Что станет с мамой? Это же такой позор для их семьи!       Ники согнулась и опустила голову на кровать, уперевшись лбом. Поехать на станцию и броситься под поезд? Выпить щёлочи? Вскрыть вены? При этих мыслях в желудке потяжелело, а голова пошла кругом. Ей не хватит сил и храбрости, чтобы добровольно уйти из этого мира.       Она вздрогнула и подняла голову, когда почувствовала ладонь Джонатана на своей обнажённой спине.       — В-вы меня убили, — с горечью произнесла она. — Вы… м-меня…       Голос задрожал и перешёл на всхлип.       — Нет, Николь, — он взял её за руки и притянул к себе. Ники безвольно повисла на нём, обхватив шею, и зарыдала. Горько. Надрывно. Она захлёбывалась немым криком, не в силах справиться с собой.       — Всё хорошо, Николь, — убаюкивающее успокаивал Джонатан.       Ники расцепила руки, убрала их с плеч мужчины и, всё ещё всхлипывая, внимательно — насколько это возможно — посмотрела на него сквозь слёзы. И он продолжил говорить:       — То, что случилось в подвале, — к этому всё и шло. Рано или поздно это случилось бы. Если бы не ты с ними разобралась, то это бы сделал кто-то другой. Я понимаю, что тебе нелегко с этим смириться, но... но ты должна. Иначе никак, — он погладил Ники по волосам. — Первый раз может оставить неизгладимый след. Но ты должна принять себя, ты сможешь. Я помогу.       Наверное, она должна волноваться о пленниках, живы ли они, но первый вопрос не о них:       — Меня посадят в тюрьму? — получилось как-то по-детски.       Надо волноваться о совести, о чистоте внутреннего мира!       Джонатан высокомерно хмыкнул и изогнул брови в притворном удивлении.       — Нет, девочка моя. Нет. Пока ты со мной, никто не причинит тебе вреда.       Она не знала, как воспринимать эти слова. Как угрозу или как утешение. Джонатан был похож сейчас на хищника, уговаривающего свою жертву, что происхощее вполне естественно. Одни живут, другим суждено умереть, и это нормально.       — Ты же понимаешь, что вчера произошло?       Ники сначала кивнула, а потом опомнилась и мотнула головой, не до конца понимая. На языке же вертелось слово, которое пока нельзя было охарактеризовать как правильно подобранное: убийство.       Так и не дождавшись ответа, мужчина сам ответил на свой вопрос:       — Преображение, Николь, — он улыбнулся, но теплоты в его улыбке не было. — Ты изменилась. Из молчаливой жертвы ты превратилась в человека, который может дать отпор. Ты сделала всё правильно. И ты должна понять, что в мести нет ничего плохого. Ужас, который приписывают ей, — всего лишь отголоски навязанной морали. Тем мальчишкам никто не привил трепет перед неприкосновенностью чужого имущества или тела. Безнаказанность — их единственный лозунг. И только страх расплаты может что-либо изменить.       Ники вытерла лицо. Он говорит так, будто это нормально. Но это ненормально!       — Доктор Кр… Джонатан… Вы же понимаете, что так нельзя. Вы заставили меня навредить людям.       — Которые навредили тебе и чуть не убили твою маму. Помнишь?       Она опять дрожала.       — Мне нехорошо… — прошептала Ники.       Это правда. Разговор с Джонатаном заводил её всё дальше в дебри, она терялась в мыслях и в самой себе. Она уже не понимала, что хорошо, а что плохо, где правда, а где ложь. Ей просто захотелось отстраниться от всего. Чтобы не испытывать мук совести, не думать о чужих жизнях, которые отняла. Просто хотелось забыться.       Ники легла, подтянув одеяло и укрывшись. Мужчина встал с кровати, собрал свою одежду и сложил у двери. Конечно, они же покрыты вчерашним ядом: он осел на их коже и на одежде. Самое время после преступления принять душ.       — Я могу уйти? — Ники не уверена, что хотела именно этого, но не задать вопрос не могла.       — Конечно нет, — усмехнулся он. — Пока нет. Нужно очистить твою одежду от токсина, который мог на неё попасть. Я отвезу тебя домой ближе к вечеру. Если, конечно, ты этого захочешь.       Она отрешённо кивнула. Чувствовала себя странно, будто бы была не здесь. Может быть, это правда что-то другое. Метаморфоза. Ники пока не понимала, приходилось полагаться на слова доктора Крейна. Только нет никакой гарантии, что он не врал.       — Жди здесь. Сходишь в душ после меня, и пойдём завтракать.       Впрочем, сказанное прозвучало без сентиментальной заботы, как данность. Все эти бытовые мелочи вроде душа или еды казались неуместными. Такими далёкими и непонятными для этой новой жизни. Которую невозможно осознать в одиночку.       Джонатан нежно сжал ее пальцы в ободряющем жесте и вышел из комнаты. Наверное, у неё было в запасе несколько минут, пока Джонатан принимал душ. Их можно было потратить на побег. Накинуть на себя первую попавшуюся вещь и бежать из этого дома. Бежать, куда глаза глядят...       Но бежать ей не хотелось. Ей вообще ничего не хотелось. Она закрыла глаза и приказала себе не думать. Ни о чем не думать. Просто лежать.