KINGDOMS

      Дворцовые коридоры встретили Гайро золотым светом заката, пробивающимся сквозь витражи. Он шёл, едва касаясь ногами пола, будто ветер подхватывал каждый его шаг. В груди пульсировало тепло, словно он проглотил кусочек солнца. Такое отличное настроение было у него не так часто, а потому любой случайный свидетель замечал это в легкости и непринуждённой улыбке.       Была ли у этого причина? Конечно! И вовсе не монашеские лишения. Не контраст между аскезой и роскошью, которая вернулась в его жизнь после этой рабочей поездки. Причина была в Стэле, а если точнее — в уверенности, что теперь их связь не случайность, не грех, а отношения. Пусть скрытые, пусть опасные, но настоящие.       В груди всё трепетало от чувства радости, которой, увы, он не мог поделиться. Гайро почти бежал в кабинет отца, потому что именно сейчас осознал, что соскучился по нему за эти недели. Какие долгие и вместе с этим короткие дни пролетели порознь!       Как бы он хотел поделиться этим сокровенным с отцом! Будь его пассия даже оперной певичкой, это уже был бы скандал, но всё равно он смог бы рассказать отцу о том, что смог найти в этом бездушном мире человека, с кем ему так хорошо. Человека, который настолько увлёк его своим внутренним миром, своим взглядом на жизнь, даже если он и был с ним не согласен. «Хочу, чтобы он понял, что я наконец…» — но слова застревали в горле. Как объяснить казначею, что его сын влюблён в кардинала? «Влюблён? — сам себе усмехнулся франт. — Он просто мне интересен».       Закатный дворец был полон людей, и Гайро, естественно, встречал знакомых. Все замечали его хорошее настроение и даже спрашивали, что же случилось?       — Просто жизнь хороша! — легко отвечал парень, смеясь над шутками про унылые монастыри и жестокие лишения, которые ему пришлось превозмочь в этой скучной поездке с прелатом.       Ложь давалась легко. Правда же была спрятана так глубоко, что никому не добраться. К тому же перед тем, как они разделились со Стэлом, тот провёл с ним весьма серьёзную беседу, где напомнил насколько опасна их связь и последствия, если кто-нибудь о ней узнает. Гайро понимал это, ведь на нём, как и говорил Стэл, было много обязательств рода; он герцог, который мог загубить всю семью. И всё же после разговора чувствовалась неприятная тяжесть.       Встреча с отцом всё равно была желанной и радостной. Когда Гайро застал отца в кабинете, работающим до позднего вечера, он с широкой улыбкой подошёл к нему ближе.       — Даже не стал заглядывать в твои покои, а сразу пошёл сюда. Как знал, что ты опять сидишь с бумагами до позднего вечера, — заботливо вздохнул франт.       Казначей поднял взгляд, увидев сияющее лицо сына.       — Выглядишь так, будто нашёл клад, — добро усмехнулся он и поднялся на ноги, чтобы обнять. — Вы только вернулись?       — Куда лучше, отец. Куда лучше, — весело выдохнул герцог, обняв отца. — Да, и сразу же направился к тебе.       Он не мог рассказать правду, но мог разделить счастье — пусть и без слов. Моро тоже был рад встрече с сыном, да и тому, что с ним ничего плохого в поездке не случилось.       — Неужели удалось уговорить Стэла увеличить процент отчислений? — удивился Моро. В этот момент Гайро замер, будто наткнулся на невидимую стену. «Проценты. Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.» Он ведь совершенно забыл об этом! В поездке столько всего произошло, что у него ни разу даже мысли не возникло поговорить о чёртовых процентах, а ведь он ехал в первую очередь именно для этого! В голове пронеслись обрывки воспоминаний: поездки в экипаже, горячие пальцы Стэла, жаркие поцелуи, шёпот в полутемной спальне, смех при беседах, мелкие споры. Но никаких, абсолютно никаких, разговоров о финансах.       — Я… — голос Гайро предательски дрогнул, — мы обсуждали, конечно, но… ты же знаешь Стэла, он упрям, как баран.       Моро тяжело вздохнул. Что ж, если у него самого не получилось, то почему он решил, что получится у Гайро?       — Что ж, мы попытались, — только и ответил казначей, даже не догадываясь, что сын пренебрёг долгом ради запретной страсти. — Ты наверняка устал с дороги. Иди скорее отдыхать. Завтра тебя не трону, но после у нас много работы. Я рад, что ты зашёл ко мне.       Гайро улыбнулся, с облегчением думая, что отец ничего не заподозрил.       — Да, страшно вымотался. Мечтаю о своей постели. Рад был тебя увидеть, отец, — улыбнулся парень. — Я пойду, и тебе тоже не мешало бы закончить.       Моро лишь похлопал сына по плечу, прогоняя его из кабинета. Уже радость, что он решил заглянуть сразу, как приехал. Неужели действительно соскучился?

***

      Кабинет казначейства теперь напоминал поле битвы после сражения. Пергаменты, свитки и учетные книги покрывали каждый свободный сантиметр дубового стола, словно бумажный снегопад обрушился именно здесь. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витраж, высвечивал столбцы цифр, которые уже начали плясать перед глазами уставшего герцога.       Дела навалились на парня слишком уж быстро. Отец свалил на парня всё, что накопилось в его отсутствие. Будто Моро только и ждал возвращения сына, чтобы благополучно вручить ему кипу бумаг, в которых нужно было разобраться. Вместе с тем Гайро получил письма от друзей, которые звали его на ужины или концерты, но у парня не было времени даже вникнуть в них, не то, чтобы ответить.       Гайро откинулся в кресле, пальцы впились в виски, будто пытаясь выдавить назойливые цифры из головы. Но они продолжали свой беспощадный хоровод даже за закрытыми веками. С тихим стоном он поднялся, опрокидывая чернильницу в порыве отчаяния. Чёрные капли расползлись по пергаменту, уничтожая расчёты — и на миг ему стало легче.       Гайро швырнул на стол печать (пусть отец сам разбирается с этими бумагами) и выскользнул в коридор. Конечно, он знал, что вернётся и всё доделает, но ему требовался перерыв. В этот момент Гай поймал себя на простом, но сильном желании — он хотел увидеться со Стэлом. Но кардинал в это время всегда занят, да и искать мужчину по всему дворцу ради того, чтобы понять, что он тоже погряз в работе, франту не особо хотелось. Ноги сами несли его в восточное крыло к оранжерее, где в это время должно быть тихо и спокойно. В кармане хрустели нераспечатанные приглашения на ужин, на концерт в опере, бог знает куда ещё. Встреча с друзьями не была плохой идеей, но Гаю хотелось провести время с единственным человеком, который был заперт в золотой клетке сана.       Оранжерея встретила его ароматом цветов и влажным теплом. Гайро сжал кулаки, глядя на мраморную нимфу, из чьих рук лилась вода.       «Почему ты не можешь быть просто… кем-то другим? — думал про себя парень. — Герцогом. Графом. Чёрт возьми, даже конюхом!»       Но правда была горька. Он выбрал себе в партнёры именно его. Кардинала. Того, кто не смел держать его за руку при свете дня. С ним даже долгая беседа и та покажется людям странной! И почему он не выбрал себе кого-то, с кем было бы проще во всех смыслах? На свою беду Гай знал ответ, но даже мысленно озвучивать его не хотел.       Так он и шаркал по плитам, прохаживаясь в этом зелёном раю, где весна обитала в любой сезон. За поворотом он увидел скамейку, на которой неожиданно оказалась Гильрея в полном одиночестве. Нахмурившись, парень осмотрелся по сторонам. Она точно здесь одна?       Вид графини говорил сам за себя, она снова была печальна, словно все тучи оказались над её головой. Франт не сдержал тяжёлого вздоха и даже закатил глаза: «Небось опять со своим колдуном поссорилась. Или Каур ей напомнил о свадьбе. Страшнее же в жизни не может быть трагедии», — с иронией подумал франт.       Хотелось бы съязвить, какая беда случилась на этот раз, но Гайро дежурно нацепил дружелюбную улыбку, ведь ответ всегда был один и тот же. В самом деле, ей самой не надоело выжимать из этого столько драмы?       — Душа моя, что-то случилось? — добро протянул он.       Гильрея вздрогнула от неожиданности и подняла на парня измученный взгляд.       — Гайро! — она улыбнулась в ответ. — Ты вернулся!       «Да, и уже жалею», — усмехнулся про себя франт. Он прошагал к ней ближе и остановился напротив.       — Что печалит тебя на этот раз? Опять поссорилась с Гистусом или дядюшка напомнил о свадьбе? — сочувственно спросил франт, прекрасно зная, что это стопроцентное попадание. Гильрея моментально скуксилась.       — А ты теперь провидец, что ли? — хмыкнула девушка и смяла в ладонях измученный платок. Ей действительно с самого утра испортили настроение тем, что вновь напомнили о свадьбе.       — Хотелось бы, но в своей печали ты что-то уж слишком постоянна, — усмехнулся герцог и присел рядом на скамью.       — Да, мне самой это действует на нервы, — вздохнула графиня, но решила сменить тему, — как прошла поездка? Ты что-то больно уж бодр. Я думала, что ты едва дух не испустишь от скуки.       — Поездка прошла великолепно! — улыбнулся франт. — Успели всё, что было запланировано и даже чуть больше. Монастыри эти ветхие, конечно, не картины великих художников в галерее, но тоже имеют свой шарм.       — Да неужели? — усмехнулась красноволосая. — Разве не тяжело было?       — Да нет, с чего бы? — вопросительно поднял брови герцог. — Я, конечно, не любитель путешествовать в каретах, но всё было более менее терпимо.       — Я про Его Преосвященство, — уточнила девушка и засмеялась, — сколько раз за поездку он успел тебя вывести? Ты же его на дух не переносишь, я вообще была удивлена, когда узнала, что ты с ним поехал. Не мог отказаться?       Гайро на мгновение замолк: действительно, для других их поездка выглядела совершенно иначе. Особенно если учесть, что до этого они были в конфликте, и многие про это знали. «Это даже забавно. Никто в здравом уме даже мысли не допустит, что нас связывает что-то близкое, не говоря уже о чём-то откровенном», — с иронией подметил про себя Гай.       — Ну, во-первых, я действительно не мог отказаться. Всё же работа есть работа, и тут нужно забыть о разногласиях, — с серьёзным видом начал франт. — А, во-вторых, мне же ещё до отъезда пришлось с ним разговаривать. Отец настоял. И-и-и можно сказать, мы заключили пакт о перемирии, — соврал Гайро. — Поэтому в поездке он меня почти не трогал. Так что про него мне даже рассказывать нечего. Ехал всю дорогу, молитвенник свой читал, а я как дурачок в окошко глядел. Одним словом — скука смертная, — рассмеялся герцог, решив, что частично сказал правду.       — Тогда я даже удивлена, что ты остался довольным от столь неинтересной поездки, — задумчиво протянула девушка. — Монастыри разрушенные, ничего весёлого в дороге, а ты весь светишься и говоришь, что всё прошло великолепно, — внимательно посмотрев на франта, изрекла Гильрея. Казалось, будто Гайро что-то скрывал или недоговаривал.       — Ну, не вся поездка была такой, — не растерялся герцог, — тем более само путешествие — это уже что-то новое. Посмотреть на то, как живут другие, побывать в новых местах. В этом тоже есть своя прелесть.       — И как живут другие? — усмехалась графиня.       — Плохо, — хохотнул Гайро. — На иную монашку смотришь и понимаешь, что бедняжку хочется выкрасть и увезти оттуда подальше, — рассмеялся юноша, заменив в своей истории лишь одну деталь. Ведь действительно, глядя на некоторых послушников у Гая появлялось такое желание. Уж больно смиренными, а, значит, несчастными они ему казались.       — Конечно, ты, небось, их смутил своим видом и поведением. Ворвался в их скромную и тихую жизнь и перепугал своим величием, — весело засмеялась красноволосая.       — Знаешь, в этом есть своя правда, — задумчиво протянул франт, — но ты же видела Стэла, его красные одеяния приводили всех в благоговейный восторг, что я как-то… померк на его фоне.       Гильрея рассмеялась ещё громче.       — Действительно, — хохотала она, — если он был в парадных одеждах, то на тебя и внимания не обратили. Да и сам кардинал приехал! Наверное, для них это всё равно что сам бог снизошёл.       — Но я тоже суету навёл, — горделиво вставил Гайро, — кардинал там с настоятелями общался в основном, а я снисходил и до обычных послушников и послушниц. Мы были в такой глуши, а там, знаешь, редко бывали герцоги, особенно столь молодые.       — Ох, ну, конечно, — с пущей серьёзностью поддержала Гильрея.       — Одна так миленько смущалась, что я не выдержал и соблазнил её, — вдруг добавил парень. — Она была такая прелестная. Каштановые волосы, глаза очень выразительные, но будто немного печальные. А голос… прям говорит и как-то тепло на душе становится, — мягко проговорил парень, вспомнив отнюдь не монашку, а кардинала и те некоторые черты, что казались ему привлекательными.       Гильрея даже опешила, широко распахнув глаза.       — Серьезно? — не поверив, тихо переспросила красноволосая.       — Серьезно, — кивнул Гайро, никак себя не выдавая.       — Не верю…       — Это была лучшая ночь в моей жизни, все остальные даже рядом не стояли. Не лежали точнее, — продолжил свою игру сын казначея, — никогда не испытывал ничего подобного.       Графиня широко округлила глаза. Какова же свобода в руках Гайро, что он мог спокойно рассказать о таком! Конечно, такие разговоры были неприемлемы, но они уже вместе перемыли кости всем в высшем свете, чего уж тут скромничать? Однако Гайро впервые рассказывал что-то про себя самого, что тоже немало удивляло.       — А если Стэл узнает об этом? Он же тебя вздёрнет, — тихо выдохнула она от шока. — А девушка эта… у неё не будет проблем?       — Откуда мне знать, я же уехал, — Гайро небрежно поправил волосы.       — Каков мерзавец, — Гильрея помотала головой, но улыбнулась.       — Да я шучу, — прыснул парень, — какая ты наивная, боже. У меня там времени не было на такие шалости, даже если бы я захотел. Да и Стэл ведь был постоянно в поле зрения. Боюсь, если бы я осмелился, он бы точно меня вздёрнул.       Гильрея в шутку ударила его по руке и надула губы.       — А я поверила! От тебя, знаешь, и такого можно ожидать. Все вы, мужчины, одинаковые!       — Вот не надо, — оскорбился Гай, — я, знаешь ли, единичный экземпляр. Ты меня со всеми не равняй.       — Ладно-ладно, — поддержала графиня, а потом скуксилась, — но вот от Вилмара такого можно ожидать. Мой будущий муж, знаешь, не отличается разборчивостью в связях.       — Ох, опять ты за своё… — вздохнул Гайро. — Может, тебя увидит и влюбится? Станет самым верным мужем. Знаешь ведь, есть поверье, что такие повесы если влюбляются, то всего раз?       — Впервые слышу, — буркнула Гильрея.       — Ну вот, теперь знаешь. Уверен, твоя красота пленит его сердце уже на том моменте, когда он увидит твой портрет.       На этом моменте Гильрея вдруг громко захохотала. Пусть Гайро ей не помог, но она отлично справилась и без него. Ведь на Север принцу отправили до дрожи отвратительный портрет, который она заказала у художника.       — Что смешного? Ты и правда красавица, — улыбнулся герцог.       — Благодарю, Гайро, — улыбнулась красноволосая, — надеюсь, он оценит мой портрет по достоинству.       

***

      Неотложные дела встретили не только Гайро, но и Стэла. Кардинал вернулся из длительной поездки, и теперь все его мысли были поглощены тревожными известиями о возможном перевороте. Эта новость тяжелым грузом легла на его плечи, не давая покоя. Пока его спутник, верный данному слову, хранил молчание, Стэл лихорадочно просчитывал каждый возможный шаг. Время работало против него, и решение нужно было принимать незамедлительно.       В своём кабинете, разбирая накопившиеся документы, кардинал не мог не заметить подозрительное отсутствие Мирамида при дворе. «Разве он не уладил дела наследования?» — размышлял Стэл, и это только укрепляло его подозрения. Что же на самом деле замышлял верховный судья?       В голове кардинала складывалась сложная мозаика событий. С одной стороны — король, одержимый идеей передать трон придворному магу-язычнику, не имевшему ни капли королевской крови. С другой — Мирамид, готовый возвести на престол любого, кто мог бы сойти за бастарда Каура. А между ними — сам Стэл, разрывающийся между долгом перед короной и возможным союзом с судьей.       Кардинал понимал: визит в имение Мирамида неизбежен. Необходимо выяснить истинные намерения судьи, прежде чем делать окончательный выбор. Но как подойти к этому деликатно? Мирамид был известен своей ненасытной жаждой власти и мастерством плести интриги из тени. Даже если кардинал решит поддержать его план, нужно всегда помнить о том, что судья может предать в любой момент. Особенно досадно было то, что в эти опасные игры оказался втянут юный Гайро.       Стэл тяжело вздохнул. Проблемы нагромождались одна на другую, разрывая его разум на части. У него не было времени тщательно сопоставить все факты, чтобы привести в гармонию все сферы своей жизни. Герцог требовал внимания, но на подобные заботы у прелата просто не оставалось времени. Когда ты балансируешь на острие ножа, когда долг перед Домом столь велик, разве есть место для личных размышлений?       Тем не менее кардинал лелеял надежду, что долгая поездка утомила Гайро, и тот будет рад отдохнуть от его общества. В конце концов, юноша был осведомлен обо всех обстоятельствах и должен был понимать необходимость принятия срочных мер. Поэтому, проведя при дворе всего несколько дней, Стэл решил нанести визит в имение юстициария. Хотя он и отправился без официального приглашения, за сутки до прибытия кардинал отправил гонца с запиской, чтобы не застать Мирамида врасплох. Этот жест вежливости должен был сохранить дружелюбную атмосферу их встречи.       В это время жизнь в имении Мирамида текла размеренно и спокойно, словно ничто не могло нарушить её привычный уклад. Омис, следуя строгим указаниям лекаря, старательно восстанавливал силы. Он понимал: быстрое выздоровление не только приблизит его к полной свободе, но и поможет смягчить настороженность судьи.       Как только первые признаки здоровья вернулись к нему, и он смог покидать спальню, молодой человек сразу же направился в библиотеку. По просьбе Мирамида монаху предстояло погрузиться в изучение исторических трудов и летописей Бронзового Дома. Судья считал важным, чтобы его подопечный знал собственную историю, понимал корни своего происхождения.       Более того, Мирамид видел в Омисе потенциального принца и стремился обеспечить ему достойное образование. Он не желал, чтобы кругозор будущего правителя ограничивался лишь церковными трактатами. В его планах было вырастить человека, способного мыслить широко и глубоко, разбирающегося не только в религиозных догмах, но и в светской науке, истории и политике.       Каждый день Омис проводил долгие часы среди пыльных томов, погружаясь в изучение прошлого. Он перелистывал пожелтевшие страницы, впитывая знания о великих правителях, славных победах и трагических поражениях своего рода. Библиотека становилась для него не просто местом учёбы, но и убежищем, где можно было размышлять о своём будущем и месте в этом сложном мире.       Однако вскоре юноша с горечью осознал, насколько поверхностным оказалось его монастырское образование. Помимо умения читать и писать, он не мог похвастаться никакими другими знаниями, что делало процесс обучения в имении судьи особенно мучительным.       С каждым днём Омису всё труднее было свыкнуться со своей новой ролью. Строгие правила и непривычный уклад жизни давались ему с огромным трудом. Он чувствовал себя рыбой, вынутой из воды, — всё казалось чужим и непонятным.       Всё чаще его посещали мысли о побеге. Как же просто было бы вернуться в родной монастырь, где каждый уголок знаком, где каждый монах — брат, а распорядок дня неизменен и понятен. Там не нужно было бы притворяться кем-то другим, не нужно было бы изучать сложные исторические трактаты и вникать в тонкости дворцовой политики.       Но что-то удерживало его здесь. Точнее, кто-то. На удивление, его ангелы не рвались обратно в келью — напротив, они словно почувствовали себя свободнее за пределами монастырских стен. Голоса стали звучать чаще, а Исид всё чаще брал контроль над телом без явного приглашения. Особенно после того случая с рукой — теперь присутствие Исида Омис ощущал постоянно, как будто тот затаился где-то внутри, ожидая своего часа.       Иногда Омису казалось, что именно строгая монастырская жизнь сдерживала ту самую «божественную силу», о которой так часто говорили настоятель и другие послушники. Возможно, если бы у него было больше времени на размышления, он бы задумался над этой странной закономерностью — почему вне стен монастыря его дар проявлялся ярче, почему голоса становились громче, а Исид — настойчивее. Но события накатывались одно за другим, не давая бедному юноше ни минуты передышки, ни шанса разобраться в себе и своих необычных способностях.       Не успев полностью восстановиться, Омис уже был погружён в учёбу. Мирамид разработал свой собственный, никому не понятный план обучения и теперь требовал практически невозможного. Судья был строг и требователен, и, как он уже не раз давал понять, больше не собирался идти на уступки.       Парень медленно шёл вдоль книжных полок, скользя взглядом по названиям на корешках. Остановившись у массивного дубового шкафа, заполненного книгами о Бронзовом Доме, он замер от ужаса. Томов было так много, что казалось, их невозможно осилить даже за всю жизнь. С чего же начать?       «Тебе нужно стараться лучше, — раздался в голове знакомый голос. — Иначе тебя выгонят. Нас выгонят. Судья уже намекал на это, и его угрозы могут стать реальностью».       — Может, это и к лучшему? — тихо произнёс Омис, едва шевеля губами. — Какой из меня принц? Я всего лишь монах. Вся эта дворцовая жизнь не для меня. Тем более… когда я прибуду во дворец… вдруг все узнают, кто моя мать на самом деле? Что она сестра…       Внезапно несколько голосов в его голове разразились звонким смехом, от которого виски пронзила острая боль.       «Так тебя только это волнует, лицемерный ты кусок грязи?! — прогремел Исид. — Тебя заботит лишь то, что подумают другие? А как же смирение? Как же неисповедимые пути господни? Ты же сам твердил, что у каждого свой путь. Может, твой путь — это принять свою судьбу? Может, ты должен был пройти через осознание своей греховности и стать лучше?»       Исид продолжал:       «Но вместо этого ты, как трус, решил умереть. Причём так, что даже похоронить тебя рядом с церковью не смогли бы. Но что с тебя взять? Ты же дитя порока. Видимо, ты решил, что раз ты родился от греха, то и место тебе в выгребной яме, а не в могиле.»       — Исид, прошу, прекрати! — Омис болезненно поморщился и схватился за голову. На удивление, физической боли не было — только душевные муки терзали его. Ему было стыдно за свои поступки, но изменить прошлое уже невозможно.       Он опустил голову, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Внутренний конфликт разрывал его на части, а голоса в голове только усиливали это ощущение.       «Нет! Теперь у тебя прав меньше, чем у меня. Ты сам позволил этому случиться. Если бы не я, твоё тело, наше тело, уже гнило бы под забором. Я нас спас. Только благодаря мне ты сейчас стоишь здесь и жалуешься на трудности жизни вельможи! Так что права на выбор у тебя больше нет. Теперь решаю я. И я говорю: мы не вернёмся в монастырь! Мы отправимся во дворец и займём своё законное место.»       Монах тяжело вздохнул и прижался лбом к книжным полкам.       — А если Мирамид решит, что мы не подходим? — прошептал Омис, закрыв глаза.       «Значит, ты плохо старался, — холодно ответил голос. — Но я уверен, если ты будешь слушаться меня, у нас всё получится.»       — А если я не понравлюсь кому-то из совета? — продолжал сомневаться Омис. Его опасения были не беспочвенны: сейчас ему казалось, что даже Мирамид, который раньше был учтив и добр, теперь крайне недоволен им. Да и с чего бы тому быть довольным? По словам судьи, монах пытался осквернить его родовой дом страшным грехом. И это была правда — в момент отчаяния Омис действительно не задумывался о последствиях.       «Не беспокойся, я им точно понравлюсь», — заверил Исид.       — Ты же тоже не всем нравишься. Как ты можешь это утверждать? — нахмурился монах.       «Кому я не нравился? — усмехнулся голос. — Мирамиду я явно нравлюсь больше, чем ты.»       — Я заметил… — с досадой прошептал юноша. — Но вспомни, настоятелю Роланду ты не нравился.       «Конечно. Он хотел мучить тебя, уверяя, что так ты становишься ближе к богу, и думал уйти безнаказанным, — хохотнул Исид. Несколько лет назад в монастыре, где жил Омис, действительно был младший настоятель, считавший, что только через боль можно приблизиться к святым. Он прибегал к физическим наказаниям для послушников. А когда узнал, что Омис общается с ангелами, переключился на него, истязая за любое неповиновение или ошибку.       — Он говорил, что хочет помочь, — не сдавался Омис. Ему не хотелось верить, что в монастыре и храме, столь близких к богу, мог жить настолько жестокий человек, который причинял боль ради удовольствия или доказательства своей правоты.       «Ага, и истязал тебя. А ты, как идиот, терпел», — недовольно протянул Исид.       — Я…       «Ты, как обычно, не мог постоять за себя. Но я могу. За нас обоих. И вспомни, где сейчас твой настоятель Роланд? Он был изгнан из монастыря, а ты остался.»       — Потому что ты оклеветал его… — со вздохом проговорил Омис.       «Брось, я лишь немного приукрасил, — усмехнулся голос. — Точнее сказать, я предсказал то, что могло случиться. Но не случилось — благодаря мне.»       — Он бы так не поступил, — поморщился парень. — Каким бы Роланд ни был, он…       «Ох, дорогой мой, ты даже не представляешь, на что он был способен. Я видел всё по глазам», — протянул Исид.       — Судья тоже нас ударил, но… — припомнил юноша. Удар, хоть и не был сильным и не мог сравниться с розгами в монастыре, всё равно оставался обидным.       «Это был не удар. Всего лишь поправка осанки, — отмахнулся голос. — К тому же я попросил его больше так не делать. Есть большая вероятность, что он прислушается. Особенно если ты впредь будешь сидеть ровно.»       Омис поджал губы и стыдливо опустил глаза. Он не хотел огорчать судью, но, казалось, с момента прибытия в его поместье делал это постоянно.       — А что ты видишь в его глазах? — вдруг спросил парень. — Ты считаешь, что он хороший человек?       «Я считаю, что он для нас не опасен. И что мы нужны друг другу. Пока это так, мы можем на него рассчитывать. Поэтому тебе надо прекратить ныть и начать заниматься делом, — серьёзно изрёк Исид. — Он хочет познакомить тебя с советом. Ты должен быть готов, иначе тебя вышвырнут они, а не Мирамид.»       — Как же всё стало сложно… Хорошо, Исид. Если ты правда считаешь, что так будет лучше, — сдался парень.       «Я не считаю — я знаю, что так будет лучше. Верь мне, — заверил монаха звучный голос. — А теперь возьми вон ту большую книгу. Полагаю, вместо сна тебя сегодня ждёт летопись Бронзы.»

***

      В редкие минуты затишья Мирамид находил время, чтобы лично заняться обучением Омиса. Эти занятия были не просто формальностью — судья понимал, что долгие теоретические дискуссии бесполезны. Короткие, но содержательные беседы на конкретные темы помогали правильнее интерпретировать события прошлого и настоящего.       Каждый такой разговор был тщательно продуман. Мирамид искусно направлял мысли юноши в нужное русло, незаметно формируя его мировоззрение. Он стремился не просто передать знания, но и привить определённое отношение к происходящему, заставить Омиса видеть мир через призму собственных убеждений.       Судья прекрасно понимал: чтобы подготовить достойного наследника, недостаточно просто обучить его грамоте и истории. Необходимо было воспитать в юноше правильное понимание власти, долга и ответственности. А для этого требовался личный контакт, возможность напрямую влиять на формирование характера и взглядов будущего правителя.       Постепенно, шаг за шагом, Мирамид выстраивал в сознании Омиса ту картину мира, которая была выгодна ему самому. Он терпеливо объяснял сложные политические интриги, раскрывал мотивы действующих лиц, показывал истинную цену словам и поступкам. И хотя юноша порой сопротивлялся этим урокам, судья был уверен — семена, посеянные сейчас, рано или поздно дадут свои плоды.       Омис, не привыкший к такому объёму информации, постоянно терял нить повествования. Он задавал множество вопросов, которые казались судье бессмысленными и даже глупыми. История — это история, её не перепишешь, незачем искать в ней слишком много скрытого смысла, но юноша упорно продолжал мучить Мира своими расспросами, выводя его из себя.       Несмотря на все усилия, которые прилагались к его обучению, Омис никак не мог избавиться от своих монастырских привычек. Он продолжал горбиться и шаркать при ходьбе, что особенно раздражало судью. Однажды Мирамид уже ударил его указкой по спине, чтобы тот перестал сутулиться во время переписывания текстов.       Заметив, что монах снова сгорбился над книгой, Мирамид поджал губы и уже замахнулся указкой, но в этот момент произошло нечто неожиданное. Исид, второе «я» Омиса, внезапно вмешался. Он молниеносно перехватил указку своей ладонью, остановив удар.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Мирамид замер, не отрывая взгляда от руки, остановившей его удар. Впервые кто-то осмелился противостоять ему в его же доме, да ещё и таким неожиданным образом.       — Это было неуместно, — спокойно произнёс Исид, не отпуская указки. — Мы работаем над осанкой, но насилие — не лучший учитель.       «Мы?» — только и успел подумать Мирамид, и эта простая фраза словно открыла перед ним новую реальность. До этого момента он списывал все странности поведения Омиса на его монашеское прошлое и природную неуравновешенность. Но теперь стало очевидно: что-то здесь было не так.       Впервые за всё время их общения судья по-настоящему задумался о тех самых «ангелах», о которых постоянно говорил юноша. А что, если… что если иногда он разговаривал не с самим Омисом? Что если те моменты, когда парень казался более уверенным и рассудительным, были вызваны присутствием этого самого голоса?       В памяти судьи всплыли отдельные эпизоды: неожиданные вспышки смелости у Омиса, его резкие перемены настроения, моменты, когда юноша действовал совершенно нехарактерно для себя. Неужели всё это было делом рук его внутреннего «я»?       Мирамид внимательно посмотрел на застывшего перед ним молодого человека. Теперь многое становилось понятнее: и странная уверенность в некоторых решениях, и неожиданные вспышки агрессии, и периоды поразительной ясности мышления. Всё это могло быть проявлениями разных личностей, живущих в одном теле.       «Интересно, — подумал судья, — насколько он осознаёт, что не всегда действует сам? И кто из них действительно окажется мне полезен?»       Он медленно опустил руку с указкой, осознавая, что перед ним стоит гораздо более сложная задача, чем казалось изначально. Теперь ему нужно было не просто подготовить Омиса к роли правителя — ему нужно было понять, с кем именно он имеет дело.

***

      Карета кардинала остановилась у величественного входа в имение. Слуги поспешно распахнули двери, встречая важного гостя.       Мирамид, сидя в своём кабинете, перечитывал короткую записку, доставленную гонцом. «Важный вопрос, не терпящий отлагательств», — усмехнулся судья, откладывая бумагу в сторону. Он знал этот почерк — тонкий, выверенный, с характерным наклоном букв. Стэл никогда не писал просто так.       Новость о приезде кардинала быстро разлетелась по дому. Слуги засуетились, готовя покои для высокого гостя. Мирамид поднялся из-за стола, поправил одежду и направился встречать посетителя.       В холле уже раздавались шаги — тяжёлые, уверенные. Стэл вошёл, как всегда, величественный и сдержанный, чего нельзя было сказать о его красных одеждах, что кричали о его сане. Его тёмные глаза внимательно осмотрели помещение, прежде чем остановиться на хозяине дома.       — Ваше Преосвященство, — судья склонил голову в приветственном поклоне. — Какими судьбами?       — Мирамид, — кардинал ответил коротким кивком. — У нас есть темы для обсуждения, требующие конфиденциальности.       Судья жестом пригласил гостя следовать за ним в кабинет. Пока они шли по коридорам, Мирамид размышлял о том, что могло привести кардинала в такую спешку. Он и представить не мог, что вскоре узнает о раскрытой тайне Омиса.       В кабинете, усевшись в кресла друг напротив друга, собеседники погрузились в томительное ожидание начала разговора. Мирамид терпеливо ждал, решив не забирать инициативу в беседе, а Стэл медлил, подбирая слова.       — И всё же, что привело Вас? — не выдержал судья, нарушая затянувшуюся паузу.       — Я недавно вернулся из своей поездки по монастырям, — вздохнул Стэл и выдавил улыбку. — И был приятно удивлён, что Вы совершаете такие существенные пожертвования столь отдалённым паствам.       Мирамид слегка приподнял бровь, мгновенно поняв подтекст. Его проницательный ум сразу определил, о каком именно монастыре шла речь. Прелюдия к главному разговору закончилась быстрее, чем он ожидал.       — Да, я всегда заботился о духовном просвещении, — осторожно ответил судья, не отводя взгляда от кардинала. — Но, полагаю, Вы приехали не для обсуждения моей благотворительности?       — Разумеется, нет, — Стэл откинулся на спинку кресла, сцепляя пальцы перед собой. — Мне также стало известно о юноше, которого Вы забрали из монастыря.       В кабинете повисла тяжёлая тишина. Мирамид сохранил внешнее спокойствие, хотя внутри него бушевал ураган мыслей. Его лицо оставалось непроницаемым, но разум работал с молниеносной скоростью. Он понимал: скрывать Омиса дальше будет невозможно. Быть может, осведомлённость кардинала — это не упущение, а новая возможность.       — Давайте ближе к делу, Ваше Преосвященство, — наконец произнёс Мирамид, решив взять инициативу в свои руки. — Я вижу, у Вас накопились вопросы.       Его голос оставался ровным и уверенным, но внутри он уже просчитывал все возможные варианты развития разговора.       — Я должен предупредить, что в этой поездке со мной был Гайро, и он, к сожалению, тоже в курсе событий, — тяжело вздохнул мужчина и сжал губы. — Однако я попросил его пока не сообщать об этом отцу, но не думаю, что эта тайна будет долгой.       Мирамид хранил молчание. Его разум работал с невероятной скоростью, анализируя каждое слово, взвешивая все «за» и «против».       — Что с того, что я забрал из монастыря юношу? Простой монах из отдалённого монастыря, — внезапно спросил судья, позволив себе лёгкую улыбку.       — Бросьте, — Стэл тяжело выдохнул и посмотрел на собеседника с явным укором. — Что Вы задумали? Я почти уверен, что Вы готовите легенду о бастарде Каура, чтобы не допустить Гистуса к престолу.       — Не допустить Гистуса к престолу — мой долг перед короной, — отчеканил Мирамид, выпрямляясь в кресле. — Я Вам уже говорил, что никогда не признаю безродного язычника королём.       В воздухе повисло напряжение. Кардинал понимал, что зашёл слишком далеко, но отступать было поздно. Мирамид же осознавал, что его планы больше не являются тайной для церкви, и это могло как помочь, так и разрушить все его замыслы.       — Вы играете с огнём, — тихо произнёс Стэл, внимательно наблюдая за реакцией судьи. — И я должен знать, насколько серьёзны Ваши намерения.       — А насколько серьёзны Ваши? — улыбнулся Мирамид, расслабленно откидываясь в кресле. — Я ведь уже однажды спрашивал у Вас, Стэл, смогу ли рассчитывать на Вашу помощь, если мне удастся отыскать кровного наследника. И Вы были на моей стороне. Что-то изменилось?       — Найти кровного наследника и подставить обычного парня — совершенно разные вещи! — возмутился кардинал, подавшись вперёд. — Вы же сами говорили, что этот юноша — простой монах из отдалённого монастыря! Какое он имеет отношение к трону?       Мирамид выдержал паузу, наслаждаясь замешательством своего собеседника. Он понимал, что сейчас настал решающий момент их разговора.       — А что, если я скажу Вам, что у меня есть основания полагать обратное? — медленно произнёс судья, внимательно следя за реакцией кардинала. — Что, если этот юноша действительно имеет право претендовать на трон?       Стэл нахмурился, его пальцы крепче сжали подлокотники кресла.       — Не играйте со мной, Мирамид. Я не настолько наивен, чтобы верить в подобные совпадения. Вы что-то скрываете.       В комнате повисло гнетущее молчание, нарушаемое лишь тиканьем старинных часов. Мирамид при этом вёл себя совершенно спокойно, словно внезапный визит кардинала вовсе не нарушил его планы.       — Моро, кстати, не большая проблема, — пожал плечами юстициарий, — ему об Омисе было известно задолго до меня, разве что он, возможно, не знал, что мальчик выжил.       — Что? — опешил Стэл. — О чём Вы?       Мирамид медленно начал свой рассказ, тщательно подбирая слова. Он поведал кардиналу всю историю Омиса, не утаивая ни единой детали. По мере того как судья раскрывал подробности, лицо Стэла становилось всё более мрачным.       Перед кардиналом предстала неприглядная картина: кровосмесительная связь короля с родной сестрой, рождение бастарда, долгие годы скрывания правды, монастырь как место изгнания. Каждый новый факт словно камень падал на душу прелата.       Когда Мирамид закончил свой рассказ, комната погрузилась в тишину. Стэл сидел неподвижно, переваривая услышанное. Его глаза были устремлены в одну точку, а пальцы нервно постукивали по подлокотнику кресла.       Судья внимательно наблюдал за реакцией своего собеседника. Он знал, что эта история могла потрясти даже такого стойкого человека, как кардинал. Ведь если сам Омис, узнав правду о своём происхождении, едва не лишил себя жизни, то каково было услышать подобное представителю церкви?       — И Вы хотите сказать, — наконец нарушил молчание Стэл, — что этот ребёнок, зачатый в грехе кровосмешения, должен стать нашим королём?       — История его рождения — это трагедия, но не преступление, — спокойно ответил Мирамид. — Омис не выбирал свою судьбу. Он заслуживает шанса искупить грехи своих родителей.       Кардинал тяжело вздохнул, осознавая всю сложность ситуации. Перед ним стоял выбор: поддержать план судьи или выступить против него, рискуя разрушить хрупкое равновесие в королевстве.       — Вы понимаете, — медленно произнёс Стэл, — что если правда раскроется, это может привести к катастрофе? Народ не простит такого происхождения своему правителю.       — Поэтому мы должны действовать осторожно, — кивнул Мирамид. — Но иногда ради блага королевства приходится идти на сложные решения. К тому же не обязательно рассказывать всем о его матери, в этой истории хватает отца. Думаю, даже Моро меня поддержит, если он ещё в своём уме, а то, знаете ли, возраст — дело тонкое… А там, где тонко, там рвётся.       Кардинал задумчиво потёр подбородок, взвешивая все «за» и «против». Он понимал, что судья прав — ситуация действительно критическая. Гистус не мог занять трон, это подорвёт основы королевства. Но и предложенное решение несло в себе множество рисков.       — А что насчёт самого юноши? — наконец спросил Стэл. — Готов ли он принять свою судьбу? После того, как он узнал правду, он не пытался сбежать или отказаться от своей роли?       — Омис… — задумчиво протянул Мирамид, — сломлен. Эта история настолько шокировала его, что бедняга чуть не наложил на себя руки за грехи родителей. Но с ним всё хорошо, я пытаюсь подготовить его к знакомству с Кауром.       — Каура не желаете подготовить к этой встрече? Как я понял, он тоже убеждён, что ребёнок умер, — нахмурился кардинал.       — Каур не в себе, — Мирамид едва сдержал желание закатить глаза. «Впрочем, его сын недалеко ушёл», — усмехнулся он про себя. — Я готовлю Омиса не ударить в грязь лицом, но… пока что он безнадёжен. Монастырское воспитание говорит само за себя. Ничего не имею против церкви, но его кругозор равен зерну пшеницы.       Стэл понимающе кивнул, осознавая масштаб задачи, стоящей перед судьёй.       — Вы действительно верите, что из него может получиться достойный правитель? — спросил кардинал, внимательно глядя на собеседника.       — У него есть потенциал, — уверенно ответил Мирамид. — Да, сейчас он неотесанный и необразованный, но в нём есть то, чего нет у других претендентов — чистота помыслов и искренность. А остальное можно наработать.       — Время работает против нас, — заметил Стэл. — Его нельзя обучить за несколько месяцев тому, чему учат долгие годы до коронации.       — Знаю, — судья сжал кулаки. — Но торопиться тоже нельзя. Одно неверное движение — и всё рухнет.       — Однако у него есть Вы, — осторожно ввернул прелат. — Здорово иметь на своей стороне того, кто всегда подскажет верное решение, не так ли?       Мирамид улыбнулся, понимая намёк кардинала.       — Вы слишком плохого мнения обо мне, Ваше Преосвященство, — ответил он с лёгкой иронией. — Я лишь стремлюсь помочь королевству обрести достойного правителя. Моя задача — подготовить Омиса к его предназначению, а не тянуть за ниточки из-за кулис.       — А кто проверит, что Вы действительно помогаете, а не манипулируете? — прищурился Стэл.       — Церковь, — просто ответил Мирамид, сохраняя внешнее спокойствие. — Ведь Вы на моей стороне, а церковь, как святая мать, не может действовать с корыстью, не так ли?       Кардинал усмехнулся, оценив иронию в словах судьи.       — Вы слишком высокого мнения о церкви, — заметил он. — Мы тоже люди, со своими слабостями и амбициями.       — Именно поэтому я и ценю Ваше присутствие в этом деле, — Мирамид слегка наклонил голову. — Ваши глаза и уши помогут сохранить баланс. К тому же, разве не в интересах церкви иметь на троне правителя, которого она может контролировать?       Стэл задумчиво потёр подбородок, взвешивая слова собеседника.       — Вы говорите так, будто уже всё решили, — наконец произнёс он.       — Я лишь смотрю на ситуацию реалистично, — пожал плечами Мирамид. — У нас есть потенциальный наследник с безупречными правами по крови, есть время на его подготовку, и есть общая цель сохранить королевство от хаоса. Остальное — детали, которые мы сможем урегулировать по ходу дела.       Кардинал долго смотрел на судью, словно пытаясь прочесть его истинные намерения. Наконец, он медленно кивнул:       — Хорошо. Но помните, я буду наблюдать. И если почувствую, что Вы ведёте двойную игру…       — Я понимаю, — спокойно перебил его Мирамид. — Ваши опасения обоснованы. Но поверьте, мои интересы совпадают с интересами королевства. А остальное — лишь средства достижения цели.       Стэл решил ничего на это не отвечать. Разговор с Мирамидом подтвердил его опасения, но вместе с тем раскрыл важные нюансы. Если Омис действительно был наследником по крови, то это могло стать лучшим решением для Бронзового Дома в текущей ситуации.       — Могу я познакомиться с Омисом? — спросил Стэл, желая лично оценить потенциального преемника престола.       — Полагаю, у меня нет теперь причин прятать его от Вас, — вздохнул юстициарий. — Однако он очень впечатлительный юноша, проживший всю свою жизнь в убогом монастыре. Знакомство с Вами для него, как прикоснуться к самому богу. Хотя… — тут судья жёстко усмехнулся, — он и без Вас встречался со «святыми».       — О чём Вы? — не понял Стэл.       — Вам не рассказывали о его даре? — тихо усмехнулся Мирамид.       — Ах, это… — вспомнил кардинал. — Он ведёт себя странно?       — Нет, по большей части вполне обычно, но, подозреваю, он ещё не разыграл козыри из своего рукава, — загадочно произнёс судья.       В комнате снова повисла напряжённая тишина. Мирамид что-то недоговаривал, но давить на судью сейчас было бы опрометчиво. Слишком многое зависело от их дальнейшего сотрудничества.       — Когда же я смогу увидеть этого юношу? — наконец спросил кардинал, стараясь вернуть разговор в конструктивное русло.       — Он сегодня очень устал, — уклончиво ответил Мирамид. — Если Вы останетесь на ночь, то завтра я устрою Вам встречу.

***

      На следующий день, ближе к полудню, Мирамид, как и обещал, провёл Стэла в просторную библиотеку. В дальнем углу за массивным столом сидел Омис, погружённый в изучение какой-то древней рукописи.       Кардинал с нескрываемым удивлением отметил хрупкость юноши. Его светлый облик, тонкие черты лица и светлые волосы создавали почти ангельский образ. Но настоящее потрясение Стэл испытал, когда подошёл ближе — глаза юноши оказались разными: один ярко-голубой, словно летнее небо, второй — светло-карий, с янтарным отливом.       Омиса предупредили о важном госте, но умолчали о том, что это сам кардинал. Увидев величественную фигуру в красных церковных одеяниях, монах замер, не веря своим глазам. Мирамид с лёгкой улыбкой представил их друг другу.       — Ваше Преосвященство, позвольте представить Вам Омиса, — произнёс судья с особым почтением.       Омис, едва сдерживая волнение, склонился в глубоком поклоне. Его руки предательски дрожали, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он уважал главу церкви, но не мог не замечать вопиющего контраста между роскошью церковных одежд и бедностью монастырской жизни.       «Эти одеяния, — промелькнуло в голове парня, — могли бы прокормить целую деревню. А сам прелат выглядит сытым и довольным жизнью».       «На свои одеяния теперь посмотри, — усмехнулся Исид, — и вспомни, сколько еды готовят на тебя одного.»       Стэл, заметив смущение юноши, мягко улыбнулся и жестом пригласил его подняться. В его взгляде читалось искреннее любопытство — перед ним стоял потенциальный правитель королевства, и кардинал хотел понять, достоин ли он столь высокой чести.       Благоговейное обожание, которое Омис не мог скрыть, вызвало у Мирамида лишь скептическую усмешку. Пока никто не видел, судья едва заметно закатил глаза, мысленно прокручивая все свои усилия по спасению и обучению этого паренька.       «Я буквально вытащил его из монастыря, спас ему жизнь, пытаюсь подготовить к роли правителя, а он благоговеет перед церковным саном? — с лёгкой горечью подумал Мирамид. — Столько почтения заслужил простой визит кардинала, хотя именно я вкладываю в него душу, пытаюсь сделать из него достойного преемника».       Тем временем Омис, выпрямившись после поклона, всё ещё не мог отвести восхищённого взгляда от церковных одеяний. Его пальцы нервно теребили край собственной одежды, которую ему пошили из чёрной ткани, а голос предательски дрожал, когда он пытался произнести слова приветствия.       Стэл, напротив, внимательно наблюдал за юношей, отмечая его искренность и неподдельное уважение.       Мирамид, скрывая свои истинные чувства за маской вежливости, жестом пригласил всех присесть. Он понимал, что сейчас пришло время для важного этапа в подготовке Омиса — встреча с одним из влиятельных людей королевства, и от того, как юноша себя проявит, может зависеть их общее будущее.       Разговор складывался нескладно. Стэл, пытаясь найти общий язык с парнем, расспрашивал его о жизни в монастыре. Когда кардинал упомянул, что недавно посещал обитель для оказания финансовой помощи в проведении капитального ремонта, Омис заметно оживился.       — Ах, Ваше Преосвященство, — пролепетал он, — как же поживает настоятель Дамир? Он всегда заботился обо мне, как о родном сыне.       Мирамид незаметно усмехнулся, наблюдая за искренней заботой Омиса о своём прежнем наставнике. В этом простом вопросе читалась вся его сущность — преданность тем, кто был добр к нему.       Стэл, не ожидавший такого личного вопроса, на мгновение замешкался.       — Настоятель Дамир пребывает в добром здравии, — ответил он, внимательно наблюдая за реакцией юноши. — Он передал Вам привет и просил не забывать о монастырских устоях.       Омис просиял, словно солнце выглянуло из-за туч. Его лицо озарилось такой светлой улыбкой, что даже суровый Мирамид не смог не отметить этого.       — Благодарю Вас за добрые вести, — искренне произнёс юноша. — Настоятель Дамир был для меня вторым отцом.       Стэл улыбнулся. Было довольно приятно общаться с этим парнем, но уже сейчас ему было сложно представить его в тех потрёпанных сутанах, какие носили все в том бедном монастыре. Да и ровная осанка, и то, как он держался в беседе — всё это говорило о том, что труды Мирамида не прошли зря.       Сам судья с интересом наблюдал за парнем, отмечая про себя, что сейчас в диалоге превалирует всё же внутренний голос, потому что сам Омис от волнения запинался бы через слово.       — О Вашем первом отце Вам ведь уже известно. Вы примирились с этим знанием? — осторожно спросил Стэл, внимательно следя за реакцией монаха.       Омис на мгновение замер, его лицо стало бледным, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Исид, который помогал ему держаться, на мгновение отступил, и сквозь маску спокойствия проступила настоящая боль.       — Это… тяжело принять, — тихо произнёс он, стараясь сохранить самообладание. — Но я понимаю, что прошлое не изменить.       Мирамид незаметно кивнул, подтверждая свои наблюдения. Он знал, что монах всё ещё боролся с демонами своего прошлого, но прогресс был очевиден.       — Важно не то, кем были Ваши родители, — мягко произнёс кардинал, — а то, кем станете Вы. У господина Мирамида на Вас большие планы. Надеюсь, Вы понимаете это.       Омис поднял взгляд, и в его разноцветных глазах — голубом и янтарном — промелькнула искра решимости.       — Я постараюсь оправдать оказанное мне доверие, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая уверенность.

***

      Вечер в особняке Лоренца встретил Гайро не громкой музыкой и танцами, а гулом приглушенных разговоров, смешавшихся с тихими аккордами, что извлекал из клавесина какой-то юный музыкант в углу зала. Воздух был густым от ароматов жареной дичи, пряного вина и воска, стекающего с массивных канделябров. Это был именно званый ужин — собрание избранных, где главным развлечением были беседа, выпивка и демонстрация своего остроумия и статуса.       Гайро, едва переступив порог, тут же был вовлечен в этот размеренный ритуал. Он обменивался рукопожатиями, кивал на изысканные, но пустые комплименты, которые раздавал с рефлекторной легкостью. Он был здесь желанным гостем. Но чем изощрённее были шутки и чем глубже становились философские споры о политике (тема с преемником колдуном не давала никому покоя), тем ощутимее была тихая и холодная пустота внутри него.       Нисон, тоже оказавшийся среди гостей, с радостным воплем обрушил на плечо Гайро тяжелую руку и поволок его к камину, где уже собрался кружок гостей.       — И вот, представляешь, эта темноглазая фурия из соседнего герцогства говорит мне… — его голос сливался с потрескиванием поленьев, а истории о любовных победах казались такими же выдуманными и неестественными, как идиллические сцены на гобеленах, висевших на стенах.       Гайро слушал, кивал, поддакивал. Он поднял бокал с темно-рубиновым вином, залпом осушил его, чувствуя, как по жилам разливается тепло, притупляющее остроту мыслей. Он ловил на себе заинтересованные взгляды, обменивался колкостями, сверкая эрудицией в споре о новомодном поэте. Он делал всё, для чего был рожден — блистал. Но это был блеск отполированного доспеха, под которым скрывалась усталая, израненная обидой душа.       А Нисон тем временем, разгорячённый вином и вниманием аудитории, уже вовсю наслаждался любимой темой. Его рассказы о любовных победах текли плавной, заученной рекой. Все они походили один на другой, словно были вычитаны из дешёвого бестолкового романа: непременно каждая вторая знатная барышня падала к его ногам, а их интимные встречи неизменно проходили в местах невероятных — в часовне за алтарем, на балконе прямо во время бала, в карете герцогини, пока та отсутствовала.       Гайро слушал, сохраняя на лице учтивую улыбку, но внутри него копилось раздражение. Он не верил и половине этих россказней. Нет, он прекрасно знал, что сын влиятельного графа падок на женские прелести, не сомневался, что Нисон регулярно посещал лучшие бордели города и не упускал возможности флиртовать со всеми девушками, которые хоть как-то проявляли к нему интерес. Но фантастические подробности и невероятное количество «побед» выдавали в них наглое враньё. Да и, к слову, если бы Нисон одаривал дорогими подарками такое число любовниц, о котором он вещал, его родители уже давно бы разорились. Они до сих пор не могли оправиться от того скандального случая, когда юноша в пылу страсти подарил небольшой домик местной оперной певичке.       «Я хотя бы в своих рассказах не путаюсь, — про себя размышлял Гайро, отхлебывая вино. — Да и не трещу на каждом углу, будто у меня каждую неделю новая пассия».       Мысленно он вернулся к тому, как всего пару часов назад собирался на этот вечер, без особого энтузиазма подбирая одежду. Хотя он сам и уверял всех, что ему идет абсолютно всё, порой найти тот самый наряд, который бы соответствовал его внутреннему настроению, становилось настоящей проблемой.       «Кстати, давно я не подтверждал свою собственную легенду о пылкой страсти к женскому полу, — тогда подумал он, примеряя перед зеркалом очередной кафтан. — Мои друзья, правда, и без меня прекрасно справляются. До сих пор ходят слухи, что у меня в любовницах то ли вдова, толи несчастная девица, которую никто не берет замуж. Но это всё не то… Наверное, придётся выбрать себе кого-нибудь и начать ухаживать… Вновь делать вид, что мне хоть кто-то интересен».       Он тогда поймал свой взгляд в зеркале. Вид у него был замученный, усталый.       «Конечно, столько работы, — мелькнуло в голове, и он невольно поморщился. — Ничего, пара-тройка бокалов вина это поправят».       В конечном итоге, после недолгих раздумий, его выбор пал на черный бархатный кафтан, щедро расшитый причудливыми золочёными узорами по рукавам и полам. Сверху он накинул его на тонкую рубашку из струящегося шелка глубокого синего цвета, напоминающего о ночном небе.       Поймав свое отражение в зеркале, Гайро не мог не отметить, что выбранный оттенок синего удачно оттенял лазурную глубину его глаз, заставляя их буквально сиять даже при тусклом свете свечей. На его губах на мгновение мелькнула самодовольная улыбка.       «Ну, вот и чудненько. Правда, с моим положением, обаянием и харизмой я мог бы носить любое тряпье — и все равно всем нравиться. Не понимаю, как ты вообще нос воротил от такого чудесного… меня…»       Вдруг Гайро запнулся в собственных мыслях, будто споткнувшись. Парень вновь думал о Стэле. Который раз за сегодня? На душе сразу стало тяжело и тоскливо, а улыбка мгновенно исчезла с его губ, сменившись горькой усмешкой. Да, это было самое настоящее, щемящее чувство обиды. Обиды на того, кто единственный оставался равнодушным к его безупречному виду.       И вот он здесь. В выпивке и «блестящих» беседах. Но томная пустота никуда не уходила, а лишь глубже въедалась под кожу, становясь фоном для хвастливых рассказов Нисона. Каждый его вымышленный подвиг казался Гайро теперь не просто глупостью, а личным оскорблением — напоминанием о той фальшивой роли, которую он сам был обречён играть. Он отхлебнул вина, но густая, терпкая жидкость внезапно показалась ему горькой. В горле встал ком. Он отставил бокал, и его взгляд утонул в языках пламени, пляшущих в камине.       Да, головой Гайро понимал, что их положение не позволяло им быть даже просто рядом долгое время, но от этого становилось не легче. Это рациональное, ледяное понимание лишь сильнее ранило душу, бессильную против голоса разума.       «Может, это всё же была ошибка? Может, игра совсем и не стоила свеч?» — эти мысли, шипящие и ядовитые, поднимались из самых потаённых уголков его сознания. Конечно, они посещали Гая только в моментах глухой грусти и ощущения собственной беспомощности, но всё же… В них была горькая отрада.       Но тут же, будто ощетинившись, его душа взбунтовалась. Ярость, внезапная и обжигающая, смыла миг слабости.       «Нет, — с резким, почти яростным раздражением пронеслось в голове парня. — Я слишком долго этого добивался и не позволю каким-то обстоятельствам всё испортить».       Он резко выпрямился, с таким видом, будто сбрасывал с плеч невидимую тяжесть. Его движение было резким, отчего кружевной манжет задел край бокала, и темно-рубиновое вино едва не пролилось на скатерть. Он демонстративно поправил безупречно сидящий кафтан, отводя взгляд от Нисона, чей голос стал для него вдруг невыносимым фоновым шумом.       «И тебе не позволю отступать, — мысль зазвучала чётко, обретая стальную твердость. — Или со мной при жизни, или в аду за мужеложество. Но все равно со мной. Выбора у тебя нет».       Присутствие на вечере было хоть и не обязательным, но раз уж явился, то следовало продержаться до конца, соблюдая правила светской игры. Однако в какой-то момент россказни Нисона о его любовных «подвигах» настолько утомили Гайро, что он, извинившись под благовидным предлогом, бесшумно удалился из главной гостиной.       Он направился в соседнюю залу, куда удалилась компания мужчин покрупнее и постарше — здесь курили трубки, играли в шахматы и вели разговоры низкими, размеренными голосами, без светской суеты. Здесь было тише. Гайро опустился в глубокий диван в углу, жестом приказав слуге наполнить его бокал покрепче. Он намеревался налегать на вино — не для веселья, а чтобы банально затуманить сознание и сделать вечер хоть сколько-то терпимым.       Хмель постепенно делал свое дело, делая мысли вязкими и откровенными. Его внимание отчасти зацепилось за обрывки беседы соседей — они обсуждали Гильрею и её брак с принцем Серебра. Гайро усмехнулся про себя, едва слышно.       Вся эта трагедия не стоила и гроша, а к подруге он не испытывал ровно никакого сострадания. «Идиотка. Тебя выдают замуж за будущего короля, чёрт возьми! Принц, к тому же, чертовски хорош собой. Мне бы твои проблемы. Дали красивого мужика — вот ужас-то, ага», — язвительно подумал франт, но почти сразу за сарказмом, словно из глубины, поднялась горькая, холодная ирония. Она настигла его с обескураживающей ясностью. Ведь он, герцог, был в точно такой же золотой клетке. Настанет день, и его отец начнет подбирать ему «достойных» невест, устраивая смотрины и просчитывая политические выгоды будущего союза. Его брак тоже будет расчётом, сделкой, договором.       И внезапно, сквозь пелену раздражения и винного угара, он с удивлением поймал себя на том, что отчасти мог понять Гильрею. Не её истерики, нет. А её нежелание подчиняться. Её истеричный бунт против правил, которые душат любое личное желание. Он тоже не хотел подчиняться. Он жаждал своего бунта, которого, увы, не мог себе позволить.       И вся его собственная, жалкая радость, его личная победа над системой — это вот эти украденные моменты со Стэлом. Эти тайные встречи, где даже тёплый взгляд приходилось бросать украдкой, а каждое прикосновение могло стать последним. Это была не свобода. Это была сделка с совестью, где платой было мимолётное счастье.       От этой мысли стало вдруг ещё горше, ещё беспросветнее. Он снова сделал глубокий, почти отчаянный глоток вина, но на этот раз оно не могло сжечь эту холодную тяжесть на душе.