Part LXXXIX
30 сентября 2025 г., 00:20
Вечерние тени уже легли густыми бархатными полосами на ковры, когда в покои принца постучали. Вилмар, стоявший у окна и смотревший на засыпающий остров, обернулся. В дверях, озарённая светом факелов в коридоре, стояла она. Танцовщица. Её густые чёрные волосы были распущены по плечам, а вместо пышного сценического наряда на ней было простое одеяние из струящегося шёлка, подчёркивающее каждую линию тела.
— Входи, — кивнул он, и дверь закрылась.
Вилмар чувствовал на языке медный привкус вины, но он был сладковатым, как старое вино. Он сознательно гнал прочь образ холодных глаз Лазария. Он должен понять. Это всего лишь жест вежливости, политика. Вилмар должен поддержать репутацию, особенно перед Эдмарионом. Он не мог позволить ему усомниться в своей силе, в своей мужской состоятельности. «Лазарий, я ведь столько раз уже говорил, что это ничего не значит, ты обязан это принять», — упрямо твердил он себе, подходя к девушке. Все переживания мага были абсолютно беспочвенны, лишены смысла, ведь так или иначе они оба понимали, что так всё и будет. Так всё должно быть. Их связь была слишком другой, а потому уже была исключительна. Эта девушка значила так мало, что и переживать не стоило.
Он снова окинул её взглядом — медленно, оценивая подарок, который выбрал сам. Чёрт, а она хороша. Её восточные, миндалевидные глаза блестели в полумраке послушным ожиданием, смешанным с робким любопытством. Он был невероятно красив, этот северный принц, и пусть через усмешки короля, но она услышала о его мастерстве любовника. Сам принц не раздувал мифы о том, что женщины теряли покой после ночи с ним — он просто не опровергал их. Пусть Эдмарион думал подшутить, отправляя ему такой дар. Вил покажет, что это не шутка.
Не было вежливой светской беседы. Ни глупых комплиментов, ни притворного интереса. Она знала причину своего появления здесь, и он знал, что собирался с ней сделать. Он был здесь не для соблазнения, это не его задача.
Его пальцы коснулись застёжки на её плече. Шёлк платья соскользнул на пол с едва слышным шорохом, обнажив смуглую, оливковую кожу. Он не торопился, наслаждаясь моментом власти и новизны. Он сократил расстояние между ними и ощутил тепло её тела через одежду. Ладонью он приподнял её подбородок, чтобы она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В этот момент девушка вздрогнула, но больше от удивления, словно он вот-вот её поцелует, но этого не случилось. Вилмар никогда не целовал рабынь и проституток. Даже дорогих куртизанок. Целуют женщин, с которыми говорят. Целуют тех, кого признают. А она не была признана. Она была подарком. Вещью этой ночи. Красивой. Дорогой. Но — вещью.
Его взгляд упал на аккуратные, густые завитки лобковых волос — ещё один знак. Она не была бордельной шлюхой. Она была дорогой куртизанкой, шпионкой или… кем-то ещё. Но мысль дальше не развилась. Вместо неё молнией сверкнула другая, ясная и холодная: Лазарий.
Вилмар заставил себя отвлечься, практически встряхнув головой, чтобы выбить назойливые мысли. Его ладони скользили по её бокам, изучая изгибы, губы коснулись её шеи — не поцелуем, а дыханием, теплом, близостью, от которой тело её напряглось, а дыхание сбилось. Для Летиции это было неожиданно. Она готовилась к быстрому, функциональному акту знатного господина с наложницей. Но не к этому… почти чувственному исследованию.
Он был опытным любовником, и его прикосновения, хоть и лишённые истинной страсти, были выверены и приятны. Она почувствовала, как тело отзывалось на них, смущённая и польщённая таким вниманием. Когда его пальцы скользнули по внутренней стороне её бедра, влажность встретила их — тёплая, естественная, выдававшая то, что она не могла скрыть. Именно это непредусмотренное возбуждение, эта влага на его пальцах и выдали её. На его коже, едва заметный в тусклом свете масляных ламп, остался слабый розовый оттенок.
Вилмар замер, отвёл руку и пристально посмотрел на кончики пальцев.
Это было ощущение нечистоты, «дефекта». Но за ним брезжил идеальный, дарованный самим богом предлог. Он мог отступить, не потеряв лица перед самим собой и перед призрачным образом мага. Более того, он выглядел бы разборчивым аристократом.
Его возбуждение, подпитанное азартом и тщеславием, угасло моментально, сменившись холодным раздражением. Он резко отстранился.
— У тебя скоро начнутся кровотечения, — произнёс он плоско, без эмоций, глядя на неё поверх головы. — Уходи. Я не принимаю испорченный товар.
Смуглая кожа Летиции залилась густым румянцем стыда и унижения. Она ничего не сказала, не могла сказать — её миссия потерпела крах, даже не начавшись. Она лишь торопливо, почти падая, накинула одеяние, стараясь не смотреть на него, и выскользнула из покоев, оставив его одного с внезапно наступившей гнетущей тишиной.
Вилмар тщательно вытер руки о покрывало. Чувство вины вернулось, но теперь оно было приправлено горьким осадком досады и злости — не на себя, а на ситуацию, на Лазария, из-за которого всё это стало таким сложным. Он с силой сжал кулаки. Завтра ему потребуется выплеснуть эту ярость.
И тут его осенило. Он замер, глядя в тёмное окно. Ведь он только что совершил практически подвиг. Ради него.
Да, он в первую очередь позаботился о своей репутации, но разве он не мог просто проигнорировать этот досадный «дефект»? Конечно, мог. Закрыть глаза, получить своё удовольствие и отпустить её на рассвете. Никто и никогда не узнал бы. Эдмарион удовлетворился бы самим фактом принятого дара.
Но он этого не сделал. Он остановился. Потому что в самый неподходящий момент в сознании всплыл образ Лазария — не сегодняшний, с ледяной пустотой во взгляде, а тот, что был на корабле: напряжённый, сдавленный, шепчущий в такт качке о том, чего ему не хватало, чего он хотел и не мог получить в тесной каюте, на корабле, полном чужих глаз и ушей.
«Я отказался от лёгкой добычи ради тебя, — сформулировал он мысленно, репетируя будущее оправдание. — Я выбрал тебя, а не её. Разве это не то, чего ты хотел?»
Магу, конечно, не обязательно знать всю подноготную его отказа. Главное — преподнести это правильно, умело сыграв на чувствах мага, сбавив градус накала в их отношениях. Чтобы Лазарий наконец успокоился, перестал смотреть на него этим взглядом, от которого становилось так паршиво на душе.
Да и к тому же… разве сам колдун не ждал его ласки? Здесь, на суше, они могли затеряться в лабиринте узких улочек города кузнецов, снять комнату в какой-нибудь тихой таверне и наконец-то насладиться друг другом без оглядки.
Он снова вздохнул, но теперь уже с лёгкой, почти вызревшей улыбкой. Жаль, конечно, что не попробовал эту красотку. Но ведь и близость с Лазарием, с его страстью, скрытой под слоем почти лицемерных ограничений, обещала быть… более чем интересной.
И он улыбнулся. Широкая, довольная улыбка озарила его лицо. Всё было не просто хорошо, а гениально продумано. Он сохранил лицо, сделал шаг к примирению с магом и теперь мог с чистой совестью ждать заслуженной награды. Разрешение ситуации было предопределено, и он видел его в самом выгодном для себя свете.
***
Пока в покоях принца гасли огни, Лазарий стоял у своего окна, вцепившись пальцами в каменный подоконник до побеления костяшек. Город кузнецов уже затих, но в его ушах стоял оглушительный гул — набат его собственной преданной и глупой надежды. Он знал. Он с безжалостной точностью просчитывал каждый момент этой ночи. Сейчас Вилмар снимает с неё этот проклятый шёлк. Сейчас его руки скользят по смуглой коже. Сейчас он наслаждается её телом, таким новым, таким чужим, таким… простым. И, чёрт возьми, таким пустым. И ему это нравится. Не могло не нравиться, потому что в этой распущенности был весь он. И ведь он, Лазарий, сам позволил этому случиться. Это была его собственная, выстраданная ловушка. Он, всегда видевший все сценарии этого абсурда, позволил увлечь себя в эмоциональную авантюру с заведомо проигрышным финалом. Колдун изначально понимал, что им не стоит опускаться до постели, что это уничтожит и без того хрупкий баланс между ними. Но он сдался. Сдался под беспощадным напором Вилмара, его обаянием, его наглой и дерзкой уверенностью. И из-за страха. Того самого, животного, всепоглощающего страха потерять его. Смертельная болезнь принца была тем кинжалом, что всегда готов перерезать ему горло. Вил мог умереть, а он так и остался бы со своим холодным расчётом и несделанным выбором. И он дрогнул. Отпустил всю оборону. Позволил надежде проникнуть в самое сердце своей цитадели. А теперь Ларра пожинал плоды. Ревность сжигала его изнутри, не пламенем, а едкой, разъедающей кислотой. Он физически чувствовал тошнотворную слабость в коленях, сжимающийся ком в горле. Это было унизительно. Он, человек холодного ума и железной воли, был сломлен примитивным животным чувством собственника, которому не дано обладать. Он видел их вместе с пугающей, болезненной яркостью, словно это происходило прямо перед его глазами. Каждую улыбку Вилмара, адресованную не ему. Каждое прикосновение… Его собственные пальцы, сжатые на камне, были бы сейчас такими же холодными, как и тело той девушки? Или, напротив, она вся горела от его ласк? Логика, его верная спутница, издевательски напоминала ему: «Ты знал, каков он. На что ты надеялся?». И на этот вопрос у него не было ответа. Только тихая, всепоглощающая ярость — на Вилмара, на себя, на всю эту жестокую, бессмысленную игру, в которую он ввязался вопреки всякой логике. Он оказался у разбитого корыта. Его ожидания, его глупая, наивная вера в то, что он может быть для принца исключением, разбились в прах о жестокую реальность. Реальность, в которой он был всего лишь… кем? Магом. Советником. Ещё одним развлечением на один вечер? Или на два? Сколько ещё вечеров им осталось, пока интерес принца не угаснет окончательно? Эти вопросы снова начали затягивать узду на его шее, лишая возможности трезво мыслить. Он ведь уже решил отпустить всё, быть выше и, как Вилмар, получать лишь то, чего желал сам. Но правда была в том, что он так и не смог вычленить что-то одно, ему нужно было всё сразу. Он не мог отделить плоть от сердца, разум от плоти. Или всё, или ничего. Но и с последним он не мог примириться. Лазарий оттолкнулся от подоконника, и его тень, длинная и уродливая, поползла по стене, как воплощение его собственного разочарования и гнева. Ночь обещала быть бесконечно долгой, а каждый её миг будет отмечен ясным, неумолимым знанием: он отдал своё сердце тому, кто видел в нём лишь очередной трофей. И это знание было больнее любой физической раны.***
Утро застало принца яркими лучами солнца, которые, словно золотые клинки, рассекали прохладную полутьму его покоев, ложась на ковры и выхватывая из мрака детали убранства. Слуги появились не сразу, и Вилмар какое-то время просто лежал, уставившись в узоры на балдахине. Мысли, беспокойные и настойчивые, роились в голове, выстраиваясь в чёткий, хоть и рискованный план примирения. Ему нужен был повод, нейтральная территория, где можно было бы говорить не словами, а поступками. Только они могли бы заменить недосказанность. После лёгкого завтрака он направился в крыло, где расположили его свиту. Нервозность пощипывала его изнутри, но на лице играла привычная, уверенная полуулыбка. Он надеялся буквально «случайно» столкнуться с магом в коридоре, но судьба подкинула ему сначала другую встречу. Из-за поворота возникла строгая фигура Тадэуса. Младший инквизитор был одет с безупречной простотой, его взгляд был ясным и неуклонным. — Доброе утро, Ваше Высочество, — его голос прозвучал ровно. — Удача, что я Вас встретил. Могу ли я отлучиться в город? — Город? — вскинул бровь Вилмар, на мгновение отвлёкшись от своей цели. — Да, хотел осмотреть местные оружейные лавки, — спокойно ответил молодой мужчина. Он сделал небольшую, едва заметную паузу, прежде чем ввернуть. — Как Вы помните, мой меч был Вами проигран пиратам. Вилмар чуть поморщил нос, почувствовав лёгкий укол. Он сдержал гримасу и растянул губы в дружелюбной, обезоруживающей улыбке. — Я хотел бы купить тебе новый, но ты прав, лучше ты сам выберешь клинок или сделаешь заказ. Я, разумеется, возмещу все траты. — В этом нет необходимости, — Дэус пожал плечами, его лицо не выразило ни благодарности, ни обиды. — Так я могу отлучиться? — Конечно, не вижу причин откладывать то, ради чего мы вообще посетили этот остров, — широко жестикулируя, сказал Вилмар, стараясь казаться непринуждённым. — Возможно, мы пересечёмся в городе позже. Я тоже не прочь ознакомиться с местными мастерами, однако… Тадэус заинтересованно выгнул брови. Совместная вылазка с принцем и колдуном могла быть неплохой идеей — это выглядело бы естественно и не вызвало бы лишних вопросов у короля. — Я бы сначала хотел посмотреть на тренировочную арену Эдмариона и, быть может, размять мышцы, — улыбнулся Вил, понизив голос, словно делился небольшим секретом. — Хотите, чтобы я составил Вам компанию? — предложил Тадэус с лёгкой настороженностью в голосе. — Нет, я хотел предложить Ларре, — ответил Вилмар и чуть отвёл взгляд в сторону, делая вид, что разглядывал гобелены на стене. — Он как-то упоминал, что давно не практиковался с клинком. Думаю, здесь было бы грехом не воспользоваться случаем, — он солгал, и ложь легла на язык легко и привычно. Лазарий, конечно, ничего такого не говорил. Скорее всего, маг не захочет с ним даже разговаривать после вчерашнего, но предлог с поединком был почти единственным, от которого тому будет сложно отказаться. — Так что нет смысла тебе терять время. Отправляйся сейчас, если хочешь. — Благодарю, Ваше Высочество. Тогда я отправлюсь, — Тадэус склонил голову в лёгком поклоне. — Покои Лазария за следующим поворотом направо. Там дежурит стража, она подскажет точную дверь. — Спасибо, — кивнул принц, и его сердце на мгновение учащённо забилось, когда он продолжил путь, оставив инквизитора позади. Поворот. Длинный коридор, освещённый солнечным светом из арочных окон. Практически сразу Вилмар наткнулся на стражника в латах с гербом Золота. Принц подошёл, кивком давая понять, что его не нужно приветствовать. Узнав, где находятся покои Лазария, он с уверенностью продолжил свой путь. Однако, когда он приблизился к спальне, внутри него всё сжалось от предчувствия надвигающейся бури. Видит бог, Лазарий даже вообразить себе не мог, сколько смелости и упорства требовалось Вилмару каждый раз, чтобы пробить эту чёртову ледяную стену. Другой вопрос, что он сам был причиной этих стен, но это была совершенно другая история. Собравшись с духом, принц постучал в тяжёлую дубовую дверь. Тишина из-за двери казалась густой и бесконечной. Казалось, сама древесина впитала в себя горькую обиду обитателя комнаты. Наконец раздался сдержанный, но чёткий голос: — Войдите. Вилмар толкнул дверь. Лазарий стоял у окна, спиной к входу. Он не обернулся, но по напряжению его спины, по тому, как сжались его пальцы на подоконнике, было ясно — он узнал шаги. — Ларра, — начал Вилмар, стараясь, чтобы голос звучал легко и естественно. — Эдмарион хвастался своей тренировочной ареной. Составишь компанию? Разве не здорово будет немного размяться? Маг медленно обернулся. Его лицо было бледным, словно высеченным из мрамора. Тени под глазами выдавали бессонную ночь. Но глаза, обычно такие проницательные, сейчас они смотрели на Вилмара с ледяной, безжизненной пустотой, в глубине которой тлела сдержанная злоба. Он молчал несколько мгновений, и тишина становилась невыносимой. Согласиться — значит дать выход ярости, что клокотала в нём и требовала физической разрядки. Отказаться — показать свою слабость, свою рану, выдать, насколько сильно его задело. Наконец губы Лазария чуть дрогнули. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — произнёс Лазарий тихо, но слова прозвучали как пощёчина. Столь явный, ледяной официальный тон буквально кричал о его сокрушительном недовольстве. Вилмар снисходительно улыбнулся, сделав вид, что не заметил тона. «Возможно, я это заслужил», — мелькнуло у него в голове. — Вижу, ты позавтракал, — констатировал он, оглядев стол с остатками еды и нетронутым кубком вина. — Тогда мы можем отправиться прямо сейчас. Не будем терять время лучшей части дня. Маг молча кивнул и, не глядя на принца, направился к выходу. Он чувствовал себя ужасно, чувствовал себя униженным, но ещё хуже — преданным. Но не один Вилмар умел надевать маску светского безразличия. Тренировочная арена Эдмариона представляла собой просторный двор, вымощенный гладкими каменными плитами и окружённый изящными аркадами. Воздух пах пылью, но свежий ветер постоянно гонял его то в одну сторону, то в другую. Вилмар с наслаждением потянулся, подставляя лицо солнцу. — Ну что, начнём с лёгкой разминки? — предложил он, обернувшись к Лазарию с нарочито беззаботной улыбкой. — В бою тоже это предложишь? — усмехнулся колдун и поглядел на выбор тренировочного оружия. Выбрав меч, он проверил остриё, и оно действительно было тупым. — Из вежливости даю тебе фору, — пожал плечами лев. Маг в ответ лишь встал в боевую стойку. Его взгляд, наконец-то встретившийся с взглядом Вилмара, был пуст и непроницаем, как полированный обсидиан. — Мне не нужны подачки, — процедил Лазарий, — так что начнём. Вилмар тяжело вздохнул. Задача не была простой, и маг не желал её упрощать. Выбрав меч и себе, он тоже вышел на плац. Сталь зазвенела. Первые удары Вилмар наносил легко, почти игриво, пытаясь вернуть их в привычную колею товарищеского спарринга. — Не дерзи мне, — бросил он, сделав выпад. — И хватит на меня так смотреть. Лазарий парировал. Его движения были точны, но в них не было привычной фехтовальной элегантности, лишь холодная, механическая эффективность. — Я здесь только чтобы помочь Вам тренироваться, — его голос был ровным и безжизненным. — Вы ведь должны быть в форме. После вчерашнего… напряжения. Этот укол, произнесённый абсолютно бесстрастно, достиг цели. Вилмар вспыхнул, его атаки стали жёстче, напористее. Он начал теснить мага, заставляя того отступать под градом ударов. Лазарий, всегда уступавший ему в чистой силе и технике, отбивался, но каждый парирующий удар отдавался в его костях глухой болью. Вилмар не отступал: его бесило, что он должен оправдываться, не имея причины для этого! Он ведь хотел помириться, но как? Тяжело выдохнув, Вил решил задавить колдуна, чтобы тот хотя бы выплеснул всё своё недовольство в их спарринг, но воздух вокруг него вдруг задрожал, стал густым, как мёд. Его меч, занесённый для мощного рубящего удара, со скрежетом отклонился в сторону, будто наткнувшись на невидимую упругую преграду. — Эй, нечестно! Серьёзно, Ларра? Магия? Лазарий ничего не ответил. Его глаза сузились, а губы плотно сжались. Магия снова вспыхнула вокруг них. Плита под ногой принца внезапно стала скользкой, заставив его пошатнуться. В глазах на мгновение помутилось от лёгкого, но раздражающего наваждения. Лазарий не атаковал напрямую — он менял саму реальность вокруг Вилмара, выравнивая дисбаланс в мастерстве. Он сводил счёты, выжигая обиду холодным и расчётливым колдовством, потому что лишь так мог ему противостоять. Более того, когда он со временем станет сильнее, мастерство и сила принца перестанут быть для него помехой. Вилмар стиснул зубы. Он понял правила этой игры. Это была не тренировка, а наказание. «Вы с Тадэусом зачастили меня наказывать», — только и подумал наследник, теряя терпение. Его атаки стали не просто сильными, а яростными, точными, предсказуемыми только для него самого. Он видел малейшие намёки на магию, когда Лазарий начинал шевелить губами или отпускал меч для взмаха кистью. Он работал на износ, заставляя Лазария тратить всё больше сил на поддержание барьеров. — Со мной это не сработает! — яростно вырвалось у него. Он сделал обманный выпад, мощным движением выбил меч из ослабевшей руки Лазария и в следующее мгновение приставил остриё своего клинка к его горлу. Дыхание обоих было тяжёлым и хриплым. — Сдаёшься? — выдохнул Вилмар с победной, хоть и усталой ухмылкой. Лазарий, не отводя взгляда, медленно поднял руку. Его выбитый меч, лежавший в трёх шагах, дрогнул, поднялся в воздух и, колеблясь, ткнулся концом в спину Вилмара, прямо в щель между лопатками. — А ты? — усмехнулся маг в ответ. На втором этаже, в тени арочной галереи, за ними наблюдали трое. Эдмарион стоял, опираясь на каменную балюстраду, его лицо выражало холодную, почти физиологическую неприязнь. — Видите? — тихо произнёс король. — Он не сражается. Он жульничает. Его искусство построено на обмане и искажении естественного порядка. Он презирает честный бой. Ясон и Скараби, стоявшие по стойке «смирно», одновременно кивнули. — Однако, как мне известно, колдуны не сражаются, они лишь практикуют магию защиты. Это единственное, что остановило их повсеместное истребление, — заметил легат. — Но ты сам всё видишь, — скривился Эдмарион, — они опасны. Вилмар этого не видит. Глупец… что же, тем лучше. Легче будет его убрать, ведь когда-нибудь его вера обернётся против него. Пока он будет ждать атаку врага, его союзник нанесёт удар со спины. Ровно как и сейчас. Однако Вилмар не разделял столь явной неприязни к силе колдунов и тем более Лазария. Он рассмеялся. Искренне, громко, с облегчением. — Ты меня сделал! — воскликнул он, опустив меч. Он абсолютно не видел в этом угрозы, лишь лихую выходку и силу своего верного мага. — С тобой мы весь мир перевернём, Лазарий! Никто не устоит! Он похлопал ошеломлённого Лазария по плечу, как будто ничего и не произошло. Маг стоял неподвижно, его маска ледяного спокойствия дала трещину, обнажив замешательство и недоумение. Он хотел показать свою силу и превосходство, но легкомыслие Вила показало лишь партнёрскую игру. «Ты настолько мне доверяешь? Или ты совсем дурак?» — застыло у колдуна в голове. Эдмарион с силой развернулся и ушёл, чтобы больше не видеть этой отвратительной, с его точки зрения, сцены. Он видел лишь меч у спины принца. И это окончательно убедило его в собственной правоте. Магия опасна и непредсказуема, таким же являлись и сами маги. Им нельзя доверять.***
Освежившись после боя, они молча заняли места в карете, предоставленной Эдмарионом. Два часа пути до главного города острова тянулись в гнетущем молчании, прерываемом лишь стуком колёс. Вилмар чувствовал себя как на иголках. Он откинулся на бархатных подушках, стараясь выглядеть расслабленно, и украдкой наблюдал за Лазарием. Тот сидел, уставившись в окно на проплывающие пейзажи Гефеста — там вдали виднелись дымящиеся кузницы, склады угля и руды, закопчённые мастерские. Его профиль был непроницаемым, но Вилмар видел, как сжаты его челюсти. Он знал, что сейчас в голове у мага прокручиваются сотни обвинений. В деталях. И от всех ему не отбиться, как бы он ни старался. Он не мог просто выложить свой козырь, признаться, что ничего не было. Это выглядело бы как оправдание. Он должен был сделать так, чтобы Лазарий сам всё понял, чтобы его гнев растаял под напором чего-то иного. Иначе это никогда не закончится, а Вилмар, хлебнув лишь каплю в море, уже насытился досыта. — Говорят, мастера Гефеста могут выковать клинок, который одним ударом рассекает кольчугу, — Вилмар нарушил тишину, его голос прозвучал неестественно громко. — Секрет в особой выплавке стали. Интересно, это правда или просто легенды для доверчивых покупателей? Лазарий медленно, словно против своей воли, перевёл на него взгляд. — Всё дело в многослойной ковке и правильной закалке. И, скорее всего, здесь они добывают какую-то особую руду. Не зря же они её не продают. — Тоже верно, — Вилмар кивнул, цепляясь за этот клочок диалога как за спасительную соломинку. — Как думаешь, те легенды о мечах, что рубят скалы… выдумка? — Нет, — ответил маг, снова глядя в окно. — Просто скала — это не алмаз. А сила удара и острота лезвия — вопрос не только стали, но и руки, что её держит. На этом разговор снова иссяк. Вилмар вздохнул. Камень преткновения был слишком тяжёл. В городе, с его оглушительным грохотом молотов, шипением раскалённого металла и плотным воздухом, стало немного легче дышать. Суета отвлекала. Они прошлись по нескольким мастерским, Вилмар с показным интересом расспрашивал о техниках ковки, но его внимание было всецело приковано к молчаливому спутнику. И тогда терпение Вилмара лопнуло. Он не мог больше вести этот фарс. Возле одной из неприметных таверн, откуда доносились густые запахи жареного мяса и эля, он резко остановился и схватил Лазария за локоть. — Так не пойдёт, — твёрдо сказал Вилмар, его голос потерял все следы наигранной лёгкости. — Давай зайдём. Поговорим. Лазарий вздрогнул от прикосновения, словно его коснулись раскалённым железом. Его глаза наконец вспыхнули яростным огнём. — У нас нет тем для разговоров, — отчеканил он, пытаясь высвободить руку. — Есть, — настоял Вилмар, его хватка стала только крепче. Он уже видел любопытные взгляды прохожих. — И мы её обсудим. Здесь и сейчас, — он почти втолкнул мага в полуоткрытую дверь таверны. Внутри было шумно, темно и накурено. Вилмар, не отпуская локтя Лазария, бросил на стойку пару монет и кивнул на лестницу. — Комнату. Сейчас. Хозяин, привыкший к разным гостям, лишь буркнул что-то и бросил ключ. Лазарий внутри просто взбесился. Эта настойчивость, это грубое принуждение… Его повело от омерзения. Мысль о том, чтобы оказаться с ним в снятой комнате после этой ночи, была невыносима. Это была подачка. Унизительная, грошовая утешительная подачка. «Развлёкся с кем хотел, а теперь и со мной решил, чтобы я успокоился?» — пронеслось в его голове ядовитой молнией. Он позволил втолкнуть себя в маленькую, убогую комнату с одной кроватью и запертой дверью. Как только щёлкнул замок, он рванул от Вилмара, отскакивая к стене, его лицо исказила гримаса неподдельного гнева. — Доволен? — прошипел он, и его голос наконец сорвался с безупречного самообладания. — Что дальше, Ваше Высочество? Решил, что я тоже буду ждать своей очереди после твоей ночной потехи? Вилмар снисходительно и устало выдохнул, смотря на него с таким выражением, будто Лазарий был непонятливым ребёнком. Он искал слова, любые слова, которые смягчили бы эту бурю, но все они казались плоскими и фальшивыми. Единственная правда, которая у него была, была одновременно и его единственной защитой. — Я отправил её практически сразу, — осторожно, почти небрежно обронил он, делая паузу, чтобы слова достигли цели. — Ничего не было. Никакой «ночной потехи». Он сделал шаг вперёд, его голос приобрёл металлические нотки, в нём зазвучало привычное властное терпение, граничащее с раздражением. — Я выбрал тебя, Лазарий. Но, — он подчеркнул это слово, заставляя его прозвучать как непреложный факт, — этот выбор не изменился бы, даже если бы я провёл с ней всю ночь. Ты требуешь исключительности, которой не может быть по определению. Ты хочешь быть единственным, а это невозможно. Ты знаешь, что это невозможно. Сколько ещё раз мне нужно повторять, чтобы ты наконец понял, что твоя ревность не просто напрасна — она унизительна? Для нас обоих. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и безжалостные. Это не было нежным оправданием. Это был ультиматум. Он отказался от дара, но тут же обрушивал на мага всю тяжесть своей философии — он имел на него право, и его претензии неуместны. Лазарий замер, его гнев столкнулся с непробиваемой стеной логики Вила. Да, он не понимал. Не понимал, как можно делить себя, свое тело, свои прикосновения между кем-то ещё и тем, кого якобы ценишь. Чем тогда их связь отличалась от его омерзительных отношений со шлюхами? Ничем. Ровно ничем, и от этой мысли становилось тошно. Он гневно стиснул челюсти, чувствуя, как его принципы рушатся под напором простого, циничного факта: он всё ещё здесь. — Ты невероятен, — усмехнулся он бессильно, просто не находя других слов. — Ты мало с кем общаешься, — нахмурился принц, но тут же смягчился, пытаясь перевернуть всё в шутку, — но спасибо. — Это не комплимент, Вил, — скривил губы маг. — У тебя ужасный характер. — Он такой, какой есть. Ты живёшь в коконе со своими ожиданиями, которые идут вразрез с реальностью. Потому ты требуешь от меня слишком много, — Вилмар сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его взгляд стал пристальным, почти гипнотизирующим. — Если я настолько тебе не нравлюсь, то почему наши отношения зашли так далеко? Стало быть, есть во мне что-то, что тебя цепляет. Ты мне нравишься ровно таким невозможным, какой ты есть, но не перегибай палку. У моего ангельского терпения есть предел. — Ангельского терпения?! — взорвался колдун, и его голос сорвался на крик. Это у него терпение должно было быть ангельским, чтобы выносить всё это! А Вил просто брал от жизни всё и всех, ни в чём себе не отказывая! — Перестань, — внезапная мягкость в голосе заставила Лазария замолчать. Вил сократил оставшееся между ними расстояние и прижал ладонь к щеке Лазария. — Я ведь здесь. С тобой. Лазарий, важно то, что я стою сейчас здесь с тобой. Если бы мне было плевать, я бы даже не напрягался, придумывая, как нас помирить. Мне было бы всё равно, есть ты или нет. Но мне важно. Я доверяю тебе. Ты мне нужен. Услышь это. Его слова повисли в воздухе, и наступила оглушающая тишина. Лазарий видел его глаза так близко, чувствовал тепло его руки на своей коже. Всё в нём кричало против этого, против унизительного компромисса. Он не примирился. Не смирился. И никогда не сможет этого сделать. Его принципы были растоптаны, а сердце сжато в тисках боли и ревности. Но был и страх. Ледяной, животный страх потерять то последнее, что между ними осталось — эту хрупкую, ядовитую связь, эту надежду хоть на каплю исключительности в его вседоступном мире. И он сдался. Снова. Не потому что был убеждён, а потому что был сломлен. Рука колдуна дрогнула, и он сам не понял, как его пальцы вцепились в складки камзола Вилмара, чтобы оттолкнуть или чтобы притянуть ближе. Вилмар увидел это сопротивление и сделал выбор за них двоих. Он наклонился, и его губы коснулись губ Лазария. Сначала осторожно, потом увереннее. Лазарий не ответил сразу. Он замер на мгновение, всё ещё борясь с собой. Но потом его губы разомкнулись в коротком, сдавленном вздохе, и он ответил на поцелуй. Жёстко, почти зло, вымещая всю свою обиду и боль в этом прикосновении. Это была не нежность, а акт отчаяния. Вилмар почувствовал это и улыбнулся прямо в поцелуе. Он понимал, что не убедил, не переубедил. Но он ощутил свою власть. Власть над самым гордым и невозможным человеком, который сейчас дрожал в его руках от страха его потерять. Эта улыбка не была злорадством, ведь и он сам был на том же крючке. Он боялся потерять мага, не хотел этого, и он не врал. Маг был важен для него. Просто его «важно» включало в себя право иметь всё остальное.***
Несмотря на зиму, на Гефесте была отличная и тёплая погода, что удивляло Тадэуса, ведь он привык к суровости зимних дней. Однако после жаркого Сингапура мягкий климат был подарком небес. Сойдя с экипажа, он первым делом направился к кораблю, где собирался сменить церковную одежду, чтобы выглядеть менее заметным и более привычным для местных жителей. Он также хотел встретить Иниса, но, к его сожалению, его и след простыл, вор словно растворился в воздухе. В груди инквизитора на мгновение сжалось тревожное предчувствие: этот остров, вольный и шумный, был идеальным местом для побега, и мысли об этом накрыли его, как тёмные облака. Мысль мелькнула и исчезла, изгнанная железной волей, но тень её навсегда поселилась в глубине его сознания, напоминая о том, что этот вариант всегда может оказаться ближе, чем кажется. Эта возможность всегда была где-то рядом, как неизменный спутник, поджидая удобного момента, чтобы вырваться на свободу. Не задерживаясь на корабле, он углубился в лабиринт улиц. Улицы здесь не были прямыми. Они вились по склону, уходя вверх. Дома стояли плотно, без излишеств: окна маленькие, двери тяжёлые, с ручками из закалённой бронзы. Крыши — плоские, громоздкие, чтобы выдерживать пепел и сильный ветер с моря. На многих сушились кожаные фартуки, щипцы, инструменты. Но повсюду, куда бы ни посмотрел Тадэус, кипела работа. С самого рассвета город жил в ритме ударов молота. Грохот стоял непрерывный, но не хаотичный — скорее, как сердцебиение. В каждой мастерской, от ниши до огромного комплекса в центре, работали люди. Молодые и старые, мужчины и женщины — все с руками, покрытыми шрамами, мозолями и тонкой сетью серебристых царапин от металла. Жители острова, привыкшие перекрикивать вечный грохот, общались громко и рублено. Он шёл по ряду мастеров — узкая улица, где каждая дверь вела в отдельную кузницу. У одной старик шлифовал лезвие ножа на камне, охлаждая его водой из глиняного кувшина. У другой девушка в кожаном фартуке, с волосами, собранными в тугой узел, ковала петли для доспехов. Она не прекращала работу, даже когда он проходил мимо, только бросила короткий взгляд — оценивающий, но не враждебный. Дети с семи лет учились не читать и писать — сначала они учились держать молот, чувствовать температуру металла по цвету, слушать звук удара. Школа здесь была одна — кузница, где старые мастера учили не только ковке, но и расчёту сплавов, безопасности в работе с огнём. Тадэус увидел, как мальчик лет десяти, весь в саже, с трудом поднимал молот, чтобы ударить по раскалённой полосе железа. Старик рядом кивал: — Ещё раз. Пока не будет звук, как у птицы, а не как у осла. Дэус улыбнулся. Он был здесь впервые, но много слышал об этом месте и читал в путеводных заметках и исторических очерках. Мужчине всегда казалось, что это военный остров, но как бы там ни было, Гефест не жил ради войны. Он жил ради труда. Здесь не было помпезных модных улиц знати, не было бесконечных рядов с шелками и побрякушками. Но была гордость — в каждом клинке, в каждом доспехе, в каждом шаге человека, который знал, что сделал что-то, что прослужит столетия. Это не место, где делали оружие. Это место, где делали качество. И в этом — вся его сила. Весь остров жил единым ремеслом, которое отцы передавали детям, а потому искусство кузнечного дела было в крови у местных жителей. Тадэус прошёл несколько улочек и наконец остановился в дверях одной из мастерских, увидев знакомый рыжий затылок. Инис с восторгом наблюдал, как седой, исполосованный шрамами кузнец с сильными руками ловко правил лезвие короткого меча. — Я не припоминаю, чтобы разрешал сходить на берег, — тихо произнёс Тадэус, возникнув за спиной вора. Азарис вздрогнул и резко обернулся. Увидев Дэуса не в церковных одеждах, а в изысканном дублете, вор невольно улыбнулся. — Ты напугал меня! — ахнул он, а после улыбнулся шире. — Разве не разрешал? Мне показалось, что вас увезли на «представление» во дворец, и остальным самим нужно было придумать, как себя развлекать… Да и вообще, как ты здесь оказался? Я думал, вас там до самого отплытия продержат. — Сбежал, как только представился шанс, — легко ответил Тадэус. — Главный гость — принц, а не я. К тому же, нам нужны новые мечи. Он кивнул на прилавок, уставленный изделиями изумительной работы. — Нам? — Инис вскинул бровь. — Меня и старый устраивал… пока был со мной. А вот тебе и правда нужно присмотреть что-то подобающее. — Тот был куском железа, — пожал плечами Дэус. — Здесь же — искусство. Ты заслуживаешь хорошую сталь. — Я бы конечно сказал, что плохому фехтовальщику и ноги мешают, но… наверное, ты прав, — хохотнул рыжий и перевёл взор янтарных глаз на представленное оружие. Тадэус в ответ лишь коротко усмехнулся и кивнул. Его пальцы коснулись эфеса одного из мечей с изящной рукоятью. — Как тебе? Зуар взял меч, сделал несколько пробных движений, и лезвие пропело в воздухе. Таких мечей плут и в руках не держал. А если и держал, то они были краденные, и он старался быстрее от них избавиться и перепродать. — Роскошно. Но зачем он мне? — парень посмотрел прямо в синие глаза Тадэуса и слегка нахмурился. — В столице он разве что для парадов сгодится. Или чтобы охранять чужие покои… вдали от твоих. Или ты хочешь, чтобы я стал твоим телохранителем и лично дежурил у твоей спальни? — Зуар пытался шутить, но в голосе звучала неприкрытая горечь, и Дэус уловил каждый оттенок. — Он пригодится, чтобы защищать свою жизнь. И чтобы я знал, что у тебя в руках что-то действительно стоящее, когда меня не будет рядом, — произнёс он тише, почти шёпотом, снова проводя пальцами по лезвиям. — Вот именно. Когда тебя не будет рядом, — усмехнулся Инис без радости. — Это просто мой подарок тебе. И он сослужит тебе службу. — Тадэус взял другой меч, более легкий, изящный, идеальный для фехтования. — А этот? Инис смотрел то на меч, то на лицо Дэуса. Он хотел искренне радоваться подарку, что решил ему сделать инквизитор, но беспокойные мысли вновь и вновь возвращали его в печальную действительность. Возвращение в столицу, в клетку условностей, витало в воздухе, и каждый момент здесь, на воле, был на вес золота. Но даже здесь нужно было быть осторожным, чтобы не вызвать ненужных сплетен и подозрений. Инис молча кивнул и сжал рукоять. — Этот… хорош. — Тогда он твой, — Тадэус позволил себе лёгкую улыбку. — Пусть служит тебе верой и правдой. — Спасибо, — Инис улыбнулся искренне, снова сделав несколько движений клинком, ощущая его совершенный вес. Когда Дэус расплатился, Зуар поймал себя на мысли, что приятно не только обладать такой вещью, но и получить её в дар именно от него. Вор мог обойтись совершенно обычным оружием, но благодаря тому, что этот меч был подарен именно Тадэусом, он становился ещё дороже и значимее для него. — Как тебе Гефест? — между делом спросил мужчина. — Это ведь почти твоя родина. — Меня так по жизни мотало, Тадэус, что я и забыл, что такое родина. Какая разница, Золото, Серебро или другое место? — он посмотрел прямо на него, и в его глазах не было и тени насмешки. — Моя родина теперь там, где ты. Дэус в ответ сжал губы, подавив широкую улыбку, которую так и хотелось выпустить на свободу. Слова Иниса о семье и родине трогали его до глубины души, усмиряя внутреннее болезненное противоречие, которое возникало в нём, когда он вспоминал прошлое. Ведь он не забывал, что изначально он был его тюрьмой, местом, которое сковывало его свободу. — Рад это слышать, — тихо ответил синеглазый, но быстро решил сменить тему. Он осмотрел мечи ещё раз, но для себя так ничего и не нашёл. — Возможно ли подобрать что-то для меня? — спросил он у кузнеца. Седой мастер окинул взглядом Тадэуса и нахмурился, а затем развел руками — ничего готового для такого высокого мужчины не было. — Только на заказ, — задумчиво проговорил он, — если Вы располагаете временем. — Не уверен, что располагаю достаточным, — вздохнул он в ответ, — сколько дней займёт изготовление? — Не менее трёх недель, — прикинул мастер, — если захотите его украсить слишком сильно, то ещё больше. — Украшательство лишнее, — улыбнулся он в ответ, — но и три недели срок немалый… — Хороший меч не терпит спешки, — справедливо заметил мастер. — Вынужден согласиться, — вздохнул Тадэус, — что же, пройдусь ещё, вдруг найду что-то подходящее. Благодарю. Они обошли ещё несколько мастерских, и в одной из них старый оружейник вдруг оживился. — Для Вас, господин, кое-что есть… — он скрылся в глубине и вернулся с длинным предметом, бережно завёрнутым в кожу. Развернув, он явил взору великолепный длинный меч с массивным навершием в виде львиной головы. — Был заказ, но клиент пропал. Рукоять длинновата для иных, но Вам в самый раз. Тадэус взял оружие. Тяжелое, идеально сбалансированное. Несколько размашистых движений — и клинок стал продолжением его руки. — Ну конечно, — фыркнул Инис, смотря с неподдельным восхищением. — У тебя всё не как у людей. Ни рост, ни меч… — он понизил голос до игривого шёпота, — …ни кое-что ещё. Как говорится, хорош во всём. Дэус ощутил, как жар раскатывается по шее и щекам. Он бросил на вора свирепый взгляд, но тот лишь беззастенчиво рассмеялся: — В чём я не прав? — Молчи, — просипел инквизитор, стараясь сохранить серьезность. — Разве я соврал? — хохотнул вор, но после поднял руки в усмиряющем жесте. — Лев на гарде… Герб Дома Серебра. Кто заказывал? Не будет ли проблем? — спросил Тадэус у оружейника. — Некий господин Обериний, — пожал плечами мужчина. — Для своего рыцаря. Оставил залог. Если не вернётся — могу продать. А он задерживается уже на несколько месяцев. Тадэус изумлённо выгнул брови. Обериний? Совпадение было удивительным, ведь у брата короля действительно был рыцарь, кому был бы впору такой меч. Это вернуло его в воспоминания о рыцарском турнире, где Максвелл отсёк рыцарю руку. Вместе с тем в памяти ожили и другие воспоминания, ведь в то далёкое время рядом с ним был Аврари. Наступит ли когда-нибудь момент, когда Аврари перестанет воскресать в его памяти? Почему даже выбор нового меча увенчался этой чёртовой ностальгией? Поджав губы, Дэус перевёл взгляд на Иниса и улыбнулся, вспомнив слова о родине. — Что ж, тогда я его выкуплю. Второго такого мне не найти, — ответил он оружейнику. — Это точно, — согласился мастер. Они вышли на улицу. Новые ножны с гефестской сталью гордо красовались на поясах. Инис то и дело касался рукояти, будто проверяя, на месте ли подарок. — Спасибо, — сказал он с огромной благодарностью. — Любой меч отсюда в сто раз лучше моего прошлого железа. — Пусть служит тебе, — отозвался Тадэус. Он достал кошель и вручил Инису несколько монет. — Это тебе на эти дни. Купи что-нибудь, если приглянётся. Отдохни. Только, умоляю, — он посмотрел на него с нарочитой строгостью, — не воруй. Не жульничай. Чтобы не было проблем. — Да я понял, понял, — засмеялся Инис, ловко подбрасывая монеты. — Я же не дурак. Они зашли в шумную портовую таверну перекусить. Простая, но сытная еда, тёмный крепкий эль. К концу трапезы Инис откинулся на спинку скамьи, и в его глазах заплясали озорные огоньки. — Так, раз уж у меня есть честно заработанные деньги, — он игриво подбоченился, — есть одна шалость, которая не выходит из головы. Тадэус нахмурился, предчувствуя проблемы. — Какая ещё? — Давай снимем комнату? Прямо здесь, наверху, — Инис дёрнул бровью, ухмыльнувшись. Дэус ощутил, как по лицу разливается горячая волна. Он потупил взгляд и, будто зачесался нос, прикрыл рот ладонью, скрывая смущённую улыбку. — Ну… — инквизитор прокашлялся. — Такую шалость… я тебе могу позволить, — он поднял на Иниса взгляд, и в его синих глазах читалось смущение, смешанное с желанием. — Только тихо.***
Дверь захлопнулась, оставив за собой гул таверны. Комната была скромной, пропахшей дымом, выпивкой и сушёными травами, что пучками висели у потолка, чтобы отпугивать насекомых. Посередине стояла кровать, казавшаяся смехотворно маленькой рядом с Тадэусом. Инис, прислонившись к двери, смотрел на его смущённое лицо и улыбался. — Расслабься. Это Золото, тут на подобное смотрят сквозь пальцы, особенно если хорошенько приплатить. — Это не повод лишний раз подставляться, — нахмурился мужчина. Его бы воля, он бы спланировал всё иначе. Например, чтобы Инис зашёл в следующую таверну и снял комнату там, а он сам пришёл бы чуть позже и тоже снял бы комнату. Тогда никто бы и подумать не мог, что они пришли вместе. Однако идея Азариса была слишком спонтанной, потому мужчина её хорошенько не продумал. — Хотелось бы для тебя снять хоромы поприличнее, но у меня денег не хватит, да и тогда точно не получилось бы остаться незамеченными. — Хоромы поприличнее у меня уже есть, — улыбнулся Тадэус, — и там стража буквально на каждом шагу. — Ладно тебе, — Инис подошёл к нему вплотную. — Разве ты не рад оказаться со мной здесь? Думаю, я смогу скрасить общую атмосферу этой дыры, — его руки легли на плечи Тадэуса. — Посмотри на эту кровать. Ты в неё и не поместишься. Благо, мы пришли сюда не спать. Этот наглый взгляд и близость заставили Тадэуса сдаться. Он не ответил. Его ладонь легла на затылок Иниса, пальцы впились в волосы, и он притянул его к себе в поцелуе. Жадном, властном, полном тоски по этому вкусу, по этому стону, что сорвался с губ парня в ответ. На сантименты времени не было, потому он был активен и решителен. Его руки ловко развязывали шнуровки на дублете Иниса с поразительной точностью. Зуара каждый раз удивляло, как у Дэуса вообще выходило так ловко расправляться с любым видом шнуровки. Каждое прикосновение было твёрдым и уверенным, но не жестоким. Теперь его владение Азарисом граничило с поклонением. Он уложил его на жёсткую постель, скинул наконец свою одежду, и его мощное тело действительно казалось гигантским в тесноте комнаты. Тадэус покрывал его собой, как щит, заслоняя от всего мира. Его губы и язык исследовали каждую знакомую родинку, каждый шрам, будто заново составляя карту своих владений. Ему нравилось чувствовать, как под его ладонями кожа Иниса покрывалась мурашками, как учащалось его дыхание. Тадэус не брезговал ничем, что могло доставить ему удовольствие. Он склонился ниже, и его сильные руки без труда раздвинули ноги Иниса. — Дэус, погоди, — едва слышно хрипнул плут и тут же прикрыл глаза от наслаждения, когда горячий рот приник к его плоти. Дэус, если уж доходило до подобного, всегда работал ртом и языком с похвальным рвением, доводя его до сдавленных стонов и бессильных движений бёдер. Когда Азарис застонал глубже, Тадэус отстранился, чтобы сплюнуть в ладонь, и вернулся к поцелуям, делясь с ним горьковатым вкусом себя самого. — Хватит… уже… — задыхаясь, просипел Инис. — Я хочу тебя. Зуар так сильно по нему соскучился, что от каждого прикосновения мужчины приторно кружилась голова. В этот момент в сознании мелькали мысли, что он готов так каждый вечер утаскивать инквизитора куда-то в таверны или ещё какие забытые богом места, лишь бы быть с ним наедине как можно чаще. Он будто хотел насытиться их близостью сполна, предчувствуя, что в замке Серебра придётся скрываться настолько умело, насколько это возможно. Тадэус хрипло рассмеялся. — Терпение, — приказал он севшим от желания голосом. — Я сам решу, когда ты будешь готов. Но и его терпение было на исходе. Когда он наконец вошёл в него, использовав семя Иниса как смазку, это был глубокий, властный толчок, заставивший обоих застыть. Дэус замер, опираясь на руки, смотря в широко раскрытые глаза Иниса, проверяя, не сделал ли больно. Увидев в них не боль, а нетерпение, он начал двигаться. Его ритм был не быстрым, но неумолимым. Каждое движение — выверенным. Он любил смотреть на его лицо в эти моменты, на сведённые брови, полуоткрытый рот. Он наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе, заглушая стоны и чувствуя, как тело под ним трепещет в ответ. Он держал его за бедро, регулируя угол, другой рукой ласкал его, доводя до края, следя за каждым вздохом. И когда почувствовал, как тело Иниса напряглось в экстазе, позволил себе сорваться вслед за ним, с низким стоном уткнувшись лицом в его шею. Они лежали, тяжело дыша. Тадэус, стараясь не раздавить его, не спешил отстраняться, будто боясь, что идиллия вмиг прервётся. Инис первым нарушил тишину, слабо погладив его по спине. — Ты не расслабляйся, так-то я комнату снял на всю ночь, — сипло хохотнул рыжий. — Боюсь, скоро мне нужно будет вернуться в малый дворец, — тяжело вздохнул Дэус. — И даже это не повод расслабляться, — хохотнул вор, хотя про себя расстроился, что даже ночь они не могли провести вместе. Тадэус усмехнулся прямо в его шею и наконец поднялся, чтобы лечь рядом, с трудом умещаясь на краю. — Ну что, великий инквизитор, — голос вора был хриплым и усталым, но довольным. — Убедился, что я ничего не стащил? — Только моё спокойствие, — пробормотал он в ответ и притянул к себе парня, прижав спиной к своей груди и уткнувшись носом в его волосы. — Только его.***
Тишина в комнате была густой, душной и обманчивой. Пахло кожей, потом и недавней близостью. Луч солнца, пробивавшийся сквозь щель в ставнях, поймал кружащие в воздухе пылинки и золотил обнажённое плечо Вилмара. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — всё ещё властно покоилась на бедре Лазария. Дышал он ровно с ленивым, почти довольным удовлетворением. Лазарий лежал на боку, притворяясь практически спящим, но каждый нерв в его теле был напряжён до предела. Его внутренний мир представлял собой настоящее поле боя, где сцепились не на жизнь, а на смерть две непримиримые армии. Одна ликовала и трубила в фанфары маленькой, но значимой победе: «Он отослал её. Ничего не было. Он выбрал меня». Этот факт согревал изнутри, как глоток крепкого бальзама, разливая по жилам терпкую, почти болезненную нежность. Он чувствовал тепло тела Вилмара, помнил его прикосновения — настойчивые, но в этот раз до странности… почтительные. Нет, не так. Не почтительные. Внимательные. Как будто Вилмар вчитывался в его реакции, старался (хотя старался ли?) доставить ему удовольствие. И это получилось. Получилось до противного, до отвратительного хорошо. Его тело было расслаблено, мышцы мягки, кожа чувствительна к малейшему движению воздуха. Но тут же поднимала голову другая армия, холодная и безжалостная в своей логике: он отослал её сегодня. Но он чётко дал понять — другие женщины никуда не денутся. Пустые связи будут продолжаться. Это не победа. Это поражение. Маг принял его условия. Лазарий сдался. И хуже всего было то, что самому Лазарию — его телу, его предательским нервам — эта близость понравилась. Вопреки всему. То страстное, но до странности нежное соитие, что произошло между ними, было приятным. Слишком приятным. И… недостаточным. В памяти вспыхнула их последняя ночь на Сингапуре. Яростная, болезненная, грубая. Почти безжалостная сила Вилмара, который брал его, как брал всё, что хотел — без спроса, без оглядки, без нежностей. И тогда Лазарий ругался с ним, ненавидел его за это, чувствовал себя униженным и использованным. Теперь же он лежал и с ужасом осознавал, что ему… не хватило. Этой самой грубости. Этой самой безжалостности. Его разум требовал уважения, равноправия, исключительности. А его тело, предательское тело, тосковало по тому, чтобы его просто взяли и использовали с той же самой животной интенсивностью, с какой Вилмар делал всё остальное. Без этих осторожных ласк, без этой нарочитой внимательности, которая казалась такой фальшивой на фоне их утренней ссоры. Попросить об этом? Выглядеть в его глазах ещё более униженным? Сказать: «Возьми меня, как шлюху»? У него не хватало духа. Не хватало смелости обнажить эту постыдную, тёмную часть себя, которая смущала, унижала и пугала его самого. Он был в ужасе. Он всегда считал себя человеком, которому чужды все эти плотские слабости. Он считал себя выше примитивного желания. А теперь обнаружил, что его собственное тело, его самые потаённые желания — это болото, где увязали все его принципы. Почему ему нравилось это нездоровое подчинение? Почему унижение смешивалось с наслаждением в какой-то ядовитый коктейль, от которого кружилась голова и предательски ёкало сердце? Вилмар пошевелился, его пальцы лениво провели по коже Лазария. — Всё в порядке? — его голос был низким, немного хриплым от недавнего напряжения. Ларра поднял на него взгляд и тяжело вздохнул. Прямота Вилмара была одновременно и облегчением, и пыткой. «Нет, не в порядке», — вздохнул про себя маг. — Ты был таким… внимательным. Из-за ссоры? — выдохнул он, избегая прямого взгляда. — В смысле? — Вилмар приподнялся на локте, его брови сдвинулись в лёгком недоумении. — Ты был аккуратен. Слишком, — осторожно начал колдун, подбирая слова, которые не выдали бы всей глубины его смятения. — Почти… нежно. Вилмар на секунду задумался, а потом его лицо озарила понимающая ухмылка. — А, ты про это. Я всегда нежен. Ну и ты же сам сказал, что тебе не нравится, когда я не особо спрашиваю, — Вил пожал плечами, как если бы причина была очевидна. — Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо, Ларра. Но, — он прикоснулся пальцем к его грудине, — не притворяйся, что в ту ночь на Сингапуре тебе было плохо. Ты кричал от удовольствия, а не от боли. Просто сейчас «нет» значит «нет», и я буду играть по этим правилам. Если это то, что тебе нужно. Лазарий нахмурился. Это было именно то, чего он боялся — эта прямая, неудобная правда. Да, в том диком, животном акте обладания не было места уважению, но в нём была какая-то пугающая, всепоглощающая искренность. Вилмар наблюдал за его молчаливой борьбой, и его взгляд стал пристальным, почти серьёзным. — Но я хочу тебе сказать совершенно серьёзно, — он понизил голос. — Ты… выводишь меня из равновесия. В хорошем смысле этого слова. Иногда мне кажется, что если бы ты позволил, я был бы готов с тобой на такое, на что ни с кем другим никогда бы не решился. Ты заводишь меня так, что голова идёт кругом. Жаль, что ты этого не видишь. Он произнёс это с такой неожиданной горячностью, что Лазарий встрепенулся. Это была не лесть. Это было признание в потере контроля, которое от Вилмара звучало куда весомее и искреннее любой нежности. — Может, введём стоп-слово? — весело усмехнулся он, разрушив всю серьёзность момента, — чтобы ты мог крикнуть «ананас» или что-то ещё, если я вдруг снова стану слишком… выходить за рамки. А в остальное время будешь знать, что всё, что я делаю — это потому что ты мне нравишься именно так. До потери пульса. Он сказал это как шутку. Как очередную свою браваду, но Лазарий отнёсся к предложению с убийственной серьёзностью. Его ум, всегда искавший лазейки, точки контроля, ухватился за эту идею как за спасательную соломинку. Стоп-слово. Это был выход. Это был способ позволить тому, чего он так боялся и так желал, случиться, не потеряв последнее ощущение безопасности. Это был способ сказать «да» тому самому дикому Вилмару, не чувствуя себя полностью беззащитной жертвой. — Аметист, — тихо, но чётко произнёс он. Камень, как он прочёл когда-то в пыльном фолианте, символизировал смирение. Горькая ирония, идеально подходящая для этого случая. — Что? — не понял Вилмар. — Моё стоп-слово. Аметист. — Лазарий посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде читалась не шутка, а холодная, выверенная решимость. — Запомни его. Вилмар замер на мгновение, поражённый этой внезапной серьёзностью. Он даже не провёл параллели, что аметист считался камнем скромности и смирения, а потому этот камень частенько встречался в церковных регалиях. — Аметист. Хорошо, — кивнул он, — договорились. Так ты… желаешь продолжить? — осторожно спросил Вилмар. Он боялся спугнуть эту хрупкую, новую договоренность, но игриво навис над колдуном, чувствуя, как собственное тело отзывается на близость мгновенным и жгучим откликом. — Вот ещё, — усмехнулся Лазарий, отводя взгляд. Разум пытался убедить его, что для одного дня и так слишком много откровений и уступок. Но плоть принца, твёрдая и настойчивая, уже упиралась ему в бедро, опровергая все доводы рассудка. Маг удивлённо опустил взгляд вниз, и на его обычно бледном лице выступил лёгкий румянец. — Боги… Ты вообще устаёшь? — Лазарий, поверь, это целиком и полностью твоя заслуга, — Вилмар наклонился так близко, что его губы почти касались губ мага, а дыхание смешалось с его дыханием. — Ведь это ты меня так возбуждаешь. Я же говорил, что ты сводишь меня с ума. Это не шутка. Я желаю тебя так, что мне приходится прикладывать невероятные усилия, чтобы не потерять контроль. Он замолчал, давая словам проникнуть в самое нутро, а затем снова ткнулся носом в его шею, вдыхая запах его кожи. — Ты слово запомнил? — настороженно спросил колдун. — Ананас? — пошутил принц, но, встретив серьёзный взгляд, тут же сменил тон. — Аметист. Я помню. Его слова прозвучали обещанием, как ключ, отпирающий клетку. Вилмар не стал больше спрашивать. Его поцелуй был уже не вопросом, а утверждением. Горячим, влажным, требовательным. Но на этот раз в его движениях не было прежней осторожности. Была яростная, сконцентрированная интенсивность. Он словно отдавал себе отчёт в каждой детали, в каждой реакции тела под ним. Его пальцы впивались в бёдра Лазария не чтобы причинить боль, а чтобы чувствовать каждый мускул, каждую дрожь. Лазарий откинул голову назад, его собственное тело предательски отвечало, забыв о принципах и обидах. Он ненавидел эту власть, которую Вилмар имел над его плотью, и в то же время жаждал её с постыдной, всепоглощающей силой. Он сдавался не из-за слов, а из-за этого умопомрачительного, животного влечения, против которого его логика была бессильна. Когда Вилмар вошёл в него снова, это было уже не вторжением, а захватом, полным и безраздельным. Он двигался с такой неистовой страстью, что казалось, вот-вот сорвётся в ту самую бездну, которая Лазария искренне пугала. Но он держался. Держался на самой грани, и от этого каждое движение было заряжено почти невыносимым напряжением. Он не закрывал глаза, а смотрел на Лазария, и в его взгляде было то самое признание: «Видишь, что ты со мной делаешь? Видишь, как я себя сдерживаю, только чтобы ты был со мной?» А потом всё завертелось, понеслось, смешалось в водовороте ощущений. Лазарий уже не думал, он только чувствовал — жар, давление, нарастающую волну, смывающую все преграды. Он услышал собственный стон, глухой, перехваченный, и почувствовал, как пальцы Вилмара впиваются ему в кожу, что снова останутся отметины. И когда волна наконец накрыла их обоих, Вилмар издал низкий, сдавленный рык, прямо у его уха, и всё его тело на мгновение обмякло. Сам Лазарий испытал невероятное наслаждение, особенно в тот момент, когда, казалось бы, уже испытал кульминацию, но чувство горячего семени внутри буквально перетряхивало все его нервные окончания. Это было приятно по непонятным для него причинам, потому что в реальности ему это больше казалось противным. Они лежали, тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только биением их сердец. И закулисье этого страстного примирения было простым и сложным одновременно. Вилмар, прижимаясь к его спине, чувствовал вовсе не нежность, а триумф. Глубокий, животный триумф обладания. Он доказал свою точку. Он получил то, что хотел, и даже больше — он получил согласие на большее. А Лазарий, глядя в стену, чувствовал, как по его щеке скатилась предательская слеза — от унижения, от наслаждения, от осознания, что он только что добровольно отдал ещё один кусочек себя тому, кто, скорее всего, никогда не поймёт его ценности. Он проиграл ещё один раунд. Но каким сладким было это поражение.***
— Распорядитель предлагал ему другую, но, видимо, момент был упущен, — продолжил Ясон. — Жаль, — бесцветно ответил Эдмарион, продолжая смотреть в арочное окно, откуда открывался прекрасный вид, — впрочем, я всё необходимое увидел на арене. Он сражался достаточно активно, значит, его рана не так серьёзна. К сожалению. Скараби перевёл взгляд с легата на короля и еле заметно вздохнул. Ему никогда не привыкнуть к высшему свету, в кругах которого он теперь вынужден был казаться своим. Как Эдмарион мог быть столь дружелюбным с принцем, если искренне желал ему лишь бед? Он снова и снова прокручивал в голове недавний приём, где любой бы поверил, что король и принц давние друзья, но на деле это было совершенно не так. Они лишь играли роли, скрывая истинные мотивы за маской светской любезности; вели дружеские диалоги, но цена словам была совершенно иная. Скорее всего и сам принц был не хуже, а, может, даже лучше Эдмариона в этой лжи и лицемерии. — По моим наблюдениям её и вовсе нет, — кивнул Ясон, — бой был несерьёзным, потому что противник был слабее в силе и технике, но он двигался очень верно, без малейшей заминки на ранение. — Его колдун и без этого победил, — скривил губы король, чувствуя почти физическое отвращение к силе мага. — Да, но… с усилием, — задумчиво продолжил светловолосый мужчина, — мне кажется, он ещё не в полной мере владеет своими техниками. Меч с трудом поднялся с земли и сильно дрожал, будто вот-вот снова упадёт. — Тем хуже, — пожал плечами Эд, — когда-нибудь Лазарий станет сильнее, если будет практиковаться. Интересно, когда он усовершенствует свои навыки, как быстро он всадит нож в спину своего короля? — Ваше Величество, — снисходительно вздохнул Ясон, — в Серебре нет ни одного случая, чтобы маг пошёл против короля. Не думаю, что Лазарий станет первым исключением. Ведь и сам принц совершенно не видит в нём угрозы. — Потому что глуп и слеп, — продолжал стоять на своём брюнет, — Скараби, а что ты думаешь? — Судя по тому, что мне известно, соглашение между колдунами и Серебром довольно жёсткое по условиям, да и самих магов растят с этой философией с рождения. Думаю, поэтому и Каур решился на подобное сотрудничество. — Этот старик вообще потерял здравый смысл, раз решил усадить колдуна на своё место. Уж лучше бы отдал корону Гильрее. Весь совет Бронзы в раздрае из-за колдуна, и я их прекрасно понимаю, — Эдмарион отхлебнул вина. — Я не понимаю, как можно добровольно впустить в свой замок дракона, уповая на то, что договор удержит его от того, чтобы спалить всё дотла. Сила, не скованная рамками закона и чести — это бочка с горючей смесью. Лазарий подчиняется сейчас, потому что слаб и ему самому нужна защита. А что будет, когда его сила перерастёт его обязательства? Договор? — он презрительно фыркнул. — Договор пишется на пергаменте, который можно порвать. А философия переписывается под того, у кого в руках меч. Или парящий кинжал. Кинжал, полагаю, ему было бы легче поднять. Ясон задумчиво поджал губы, взвешивая все «за» и «против». — Риск огромен, это бесспорно. Но нельзя отрицать и преимуществ на поле боя. Нам повезло, что у них лишь один такой маг, а не целая армия. Нам в целом повезло, что людей с действительно выдающимися способностями к колдовству рождается столь мало, — он помолчал, обдумывая следующую мысль, — но моя главная озабоченность в ином. Власть короны зиждется на силе её армии и верности. Если король зависит от силы одного человека, пусть даже самого верного, это подрывает саму основу военной присяги. Воины начнут смотреть не на того, кто держит их клятву, а на того, кто одним словом может обратить в ничто целый полк. Это размывает верность. Это… семя будущей смуты. Эдмарион кивнул. Его собственные опасения нашли точное подтверждение в словах друга. — Вот именно. Смута. Хаос. Оба взглянули на Скараби, который до сих пор молчал, погружённый в свои мысли. Его внимание привлёк не столько смысл спора, сколько люди на арене. — Я думаю… — тихо начал Скараби, — я думаю, что этот колдун… Лазарий… он не смотрел на принца как на правителя. Или на господина. Он смотрел на него как на… брата по оружию. В его глазах была не преданность рыцаря или слуги, а что-то иное. Возможно, именно поэтому принц и доверяет ему. Он верит в эту связь, а не в древнее соглашение, — Скараби нервно провёл рукой по волосам, чувствуя себя чужим в этих сложных политических дискуссиях. — Сила, конечно, пугает. Но меня пугает не она, а то, во что может превратиться такая связь, если её разорвать. Рыцарскую клятву можно нарушить, и за это будет казнь. А преданность, превращённая в предательство… это яд, который отравляет душу. И мстят за такое не по праву устава, а по зову крови. Он умолк, и в комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь порывами ветра, что врывался в окна. Эдмарион смотрел на него с лёгким недоумением. Он ожидал анализа угроз, а не рассуждений о сердечных привязанностях. С другой стороны, это открыло глаза на ещё одну уязвимость Вилмара. — Ненадёжнейший из щитов для королевства. В этом и есть вся разница между мной и Вилмаром. Он уповает на чувства, а я на закон и оружие. Посмотрим, чья крепость окажется прочнее, — с ледяной усмешкой отозвался Эдмарион. — Ладно, хватит на этом… В любом случае они гости, мы должны показать им своё гостеприимство. — Вы решили позволить им быть здесь до конца? — вскинул брови Ясон. — Да, почему нет? — пожал плечами Эдмарион. — Мы с Вилом могли бы стать неплохими друзьями, если бы играли на одной стороне. В конце концов, с ним довольно интересно. Он хотел сделать заказ на мечи, полагаю, после его больше ничего не задержит здесь. Довольно интересно, что он решил устроить себе столь долгое плавание. — Довольно интересно, что он путешествует вместо того, чтобы быстрее жениться, — заметил Ясон. — Мне кажется, он не особо в восторге от брака, — задумчиво вставил Скараби, — может, назло отцу? Ведь невеста у него очень привлекательна. Эдмарион на подобное замечание выразительно выгнул брови. Привлекательность невесты не решала всех проблем, и он отлично это знал на собственном примере. Разница была лишь в том, что Вилмар, судя по слухам и весьма короткому описанию танцовщицы, был опытным любовником и любил женщин. Потому причина, названная Скараби, очень подходила. — Привлекательность — это специя, которую добавляют в пищу, а не сама пища, — отрезал король. Его взгляд на мгновение задержался на Скараби, и в нём мелькнула тень той боли, которая преследовала его в собственном браке. — Брак — это союз земель, титулов, армий или денег. А не вздохи при лунном свете. Но это его проблема. Пусть наслаждается свободой, пока может. Она у него на вес золота. Скоро его загонят в брачные покои, как жеребца в стойло, и всё это веселье закончится. Эдмарион тяжко вздохнул, потому что вряд ли уже говорил только о принце. Ясон понимающе промолчал, как и Скараби. — А пока… — продолжил король, — пока мы будем хорошими хозяевами. Ясон, проследи, чтобы в их покоях было всё необходимое. И чтобы вино было хорошим. Если уж он так ценит удовольствия, не стоит его разочаровывать. — Конечно, — кивнул он, — займусь этим сейчас, пока их нет. Он поднялся с места под идеальным предлогом и поспешил покинуть залу, оставив короля наедине со своим фаворитом. — Как Олимпия? — спросил Эдмарион спустя долгую паузу, когда они уже остались вдвоём. Его тон был легким, почти шутливым, но взгляд оставался рассеянным, как у человека, выполняющего скучную обязанность. Словно он спрашивал о состоянии старой дворцовой мебели. — Всё хорошо, — смято ответил мужчина и опустил взгляд. — Я, как Вы и просили, оказал содействие в её благотворительных начинаниях. — И много золота вы с ней развеяли по ветру? — добро усмехнулся Эдмарион. — Уверен, ты нашёл себе отличную компанию в её лице, чтобы давать милостыню всем, кто попросит. — Не так много, — Скараби заставил себя улыбнуться в ответ, сделав вид, что воспринимает это как шутку, — Олимпия рациональна. Она ищет не раздачу милостыни, а… системные решения. Пытается докопаться до корня проблем. — Системные решения? — Эдмарион поднял бровь, и на его губах заиграла насмешливая улыбка. — Звучит непозволительно умно для девушки, чья главная функция родить наследника. Или она уже…? Он не договорил, позволив неудобному вопросу повиснуть в воздухе. Единственному вопросу, который имел для него значение. Скараби замер. Сердце упало. Он знал, что должен сказать правду. Но язык предательски не поворачивался выдать её неудачу, сделать её уязвимой перед этим равнодушным взглядом. — Нет, — тихо ответил он. — Пока нет. Короткая пауза стала густой, как смоль. — Жаль, — Эдмарион отмахнулся, будто от назойливой мухи. В его голосе не было ни разочарования, ни злости — лишь лёгкая досада на нерасторопность. — Ну что ж, значит, у неё есть время на свои «системы». Главное, чтобы проблем не было. Никаких скандалов, сплетен, глупостей. Она вела себя прилично? — Безупречно, — ответил Скараби слишком быстро и тут же поправился, стараясь звучать объективно, — она вызывает всеобщее восхищение своей добротой и… умом. Эдмарион внимательно посмотрел на него. Слишком внимательно. Молчание затянулось. Он видел сдержанный огонь в глазах своего фаворита, но вряд ли видел в этом проблему. — Вижу, тебе это поручение пришлось по душе, — наконец произнес он, и в его голосе зазвучала едва уловимая насмешка. — Нашёл наконец родственную душу в любви к… страждущим, — Эд сделал паузу, а после беззаботно продолжил, — что ж, прекрасно. Проблем нет, и ладно. Скараби в который раз убеждался, что королю в самом деле не было никакого дела до Олимпии и любого её начинания, будь это выбор нового платья или её благотворительные затеи. Она настолько была ему безразлична, что это даже пугало. Разве можно настолько не видеть собственную супругу? Ведь даже Скараби за это время сумел разглядеть в ней нечто большее, что смогло не просто заинтересовать его, а зацепить за живое. Король откинулся в кресле, изучающе взглянув на своего фаворита. — Подойди ко мне, Скар. Тот беспрекословно подчинился. Эдмарион ловким движением притянул его к себе, усадив на себя, что коленями мужчина упёрся в спинку кресла. Руки Эдмариона легли на бёдра мужчины. — Неужели моя жёнушка тебе так приглянулась? — игриво спросил Эдмарион, подняв голубой взор на Скараби, — признавайся, тебе понравилось нянчить её? Я, конечно, не ревнивец, но… стоит ли мне начинать? Скараби замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Его чувства к Олимпии были хаосом — жалость, уважение, вспыхнувшее на почве вынужденной близости влечение к её молодости и красоте. Но это не могло идти ни в какое сравнение с всепоглощающей преданностью, которую он испытывал к королю. — Она Ваша супруга, — тихо, но твёрдо ответил Скараби, не отводя взгляда, — моя обязанность — служить и защищать её. Как и Вас. Остальное… не имеет значения. Эдмарион довольно рассмеялся. Его правая ладонь опустилась сначала к колену, затем снова вверх, а после он взял руку Скараби, разглядывая её — сильную, с мозолями от меча, но с удивительно изящными длинными пальцами. Его взгляд задержался на безымянном пальце. — Ты имеешь значение, Скараби, — тихо произнёс он, проводя большим пальцем по ладони кшатрия, — но, пожалуй, этого недостаточно. Все и так знают, чей ты. Но кольцо… Кольцо стало бы материальным символом. Зримым доказательством твоего особого статуса при мне. Хочешь этого? Сердце Скараби ёкнуло. Он любил Эдмариона без памяти, но мысль о кольце, этом женском символе принадлежности, заставила его внутренне сжаться. Он не хотел быть «обозначенным», как вещь. Его статус и так был очевиден для всех, кто имел глаза. Выставлять это напоказ казалось ему вульгарным и унизительным. — Ваша любовь — единственная награда, которая мне нужна, — осторожно начал он, выбирая слова, чтобы не оскорбить, — кольцо… это символ для женщин. Для замужних дам, — Скар посмотрел Эдмариону прямо в глаза, вкладывая во взгляд всю свою преданность, — но если Вы желаете дать мне знак… Дайте мне перстень. Тот, что с гарпией. Чтобы я всегда помнил, кто отдал мне своё сердце. Он предлагал компромисс: не женское кольцо, а мужской, властный атрибут. Не символ того, что он принадлежал королю, а знак того, что ему доверена власть над его сердцем. Это было гениально, и льстило самолюбию Эдмариона. Король замер, рассматривая предложение. Уголок его рта дрогнул в слабой улыбке. Он всё понял. — Перстень… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус, — да. Это… куда лучше. Хорошо, Скар. Будет тебе мой перстень, — парень отпустил его руку. — Чтобы помнил. А теперь поцелуй меня. Эдмарион улыбнулся, а Скараби послушно склонился, вовлекая короля в нежный и неторопливый поцелуй. Но Эдмарион не был создан для нежности, если она не превращалась в силу. Его неукротимый темперамент не терпел полумер. Он принял поцелуй и сразу же перехватил инициативу. Как Скараби владел его сердцем, так и Эдмарион владел им безраздельно. И этот поцелуй был проявлением не только чувств, но и иерархии. Они не были равны, но в этом и была их истина. Король не ленился это демонстрировать, потому что власть, как и любовь, требовала подтверждения. Иногда — губами. Иногда — кольцом на пальце. А иногда — просто тишиной после, когда один смотрел на другого и знал: «Ты мой. И я твой. По-своему.»
