KINGDOMS

      Пользуясь суматохой, царившей в замке после пышной церемонии, Инис растворился в веренице слуг и гостей, расходившихся по коридорам. Он двигался легко и бесшумно, привычным движением уклоняясь от ярких пятен света под факелами и прижимаясь к прохладным каменным стенам, когда мимо проходила громкая группа. Его путь лежал в ту самую пристройку у церкви, которая стала для него почти вторым домом.       Дверь открылась беззвучно. Внутри было тихо и пусто. Его взгляд сразу упал на массивный стол, заваленный бредовыми донесениями, которые он сам и разбирал. Но сейчас он был здесь не для работы. Улыбнувшись, Инис полез в ящик, где хранился запасной ключ от спальни Тадэуса. Дэус сам ему о нём рассказал, стало быть, это разрешение им пользоваться, иначе для чего ещё ему знать о запасном ключе, спрятанном в этой комнатке?       Обратный путь он проделал уже в полной темноте, сливаясь с тенями. Главные лестницы были пусты, лишь где-то вдалеке доносились приглушенные голоса. Практически все гости покинули двор, остались только самые приближённые, чтобы завтра замок не опустел окончательно.       Коридоры опустели, остался лишь ночной караул. Инис теперь спокойно перемещался по замку, но даже сейчас он постарался остаться незамеченным для каждого, кого мог встретить. Остановившись перед дверью в спальню младшего инквизитора, он на мгновение замер, прислушиваясь. Тишина. Уже было так поздно, но Тадэус до сих пор не вернулся.       Вставив ключ, Инис повернул его до щелчка и осторожно прошмыгнул в комнату. Инис закрыл дверь за спиной, на этот раз уже изнутри. Он не стал зажигать свечи. Привыкшие к полумраку глаза постепенно начали различать очертания мебели. Он выбрал место в углу, за массивным шкафом, где глубокие тени съедали любую форму. Там он и затаился, слившись с темнотой, как делал это бессчётное количество раз в прошлой жизни. Старые инстинкты, казалось, никогда не забывались.       Он ждал. Сначала стоя, потом, когда ноги начали затекать, присел на корточки, прислонившись спиной к прохладной стене. Он надеялся, что раз пир завершился, то Тадэус должен совсем скоро вернуться, но его всё не было. Казалось, уже весь замок погрузился в сон. Его собственные веки начали тяжелеть. Мысли, крутившиеся вокруг сегодняшнего дня, образа Тадэуса в торжественных одеждах, начали путаться и расплываться. Он снова выпрямился, пытаясь взбодриться, но тишина и темнота были слишком настойчивыми. В конце концов, он отыскал в темноте высокое кресло у камина и опустился в него, решив просто прикрыть глаза на минуту.       Так он и уснул — сидя, в полной тишине чужой (и в то же время уже такой знакомой) спальни, с ключом, холодно упиравшимся ему в бедро через ткань одежды. Он проснулся от звука поворачивающегося в замке ключа — не своего, а снаружи. Адреналин ударил в кровь мгновенно, смывая остатки сна. Старый воровской рефлекс сработал быстрее сознания: он бесшумно соскользнул с кресла и в два шага снова оказался в своем укромном углу за шкафом, сердце бешено колотилось в груди. Дверь открылась, и в комнату вошел Тадэус.       Он вернулся к себе поздней ночью, когда даже самые стойкие слуги уже разошлись по углам. Церемония, празднество, а затем долгое, тягостное ожидание в компании прелата Стэла — всё это вытянуло из него последние силы. Ему хотелось только одного: тишины и покоя.       Закрыв дверь на ключ по отточенной годами привычке, мужчина остановился посреди комнаты, позволив тяжести дня на мгновение придавить его к полу. Тяжелый, уставший выдох сорвался с губ сам по себе. После он начал зажигать свечи — одну, другую, третью, чтобы разогнать мрак. Затем принялся и за камин, чтобы снова прогреть комнату и наполнить её ещё большим светом.       «Какой ты последовательный и скучный», — с беззвучной улыбкой подумал Инис, наблюдая из своей засады за тем, как Тадэус с привычной методичностью совершает вечерний ритуал: снимает тяжёлое церковное облачение, аккуратно вешает его, умывается ледяной водой из кувшина, проводит влажными ладонями по лицу. Каждое движение было точным и лишённым всякой суеты.       И именно в этот момент Тадэус замер. Он не повернулся, не вслушался — он просто остановился, прижал ладонь ко лбу, как будто пытаясь сдавить назойливую мысль, и тихо, с досадой выдохнул в тишину:       — Черт, Инис…       Сердце Азариса ёкнуло. Его обнаружили? Но как? У Дэуса что, глаза на затылке?! Но нет, голос мужчины больше звучал как упрёк самому себе. Он говорил с пустотой, с чувством вины.       — Опять у меня не было времени, — продолжил он, всё так же обращаясь в никуда.       Вор не выдержал. Улыбка сама растянула его губы.       — Именно поэтому я пришёл к тебе сам, — тихо проговорил он, выходя из-за высокого резного шкафа, отбрасывавшего глубокую тень.       Тадэус вздрогнул так, будто его хлестнули по спине. Он резко развернулся, уставившись на незваного гостя. За эту секунду тревога мгновенно сменилась шоком.       — Азарис?! Что ты… Как… — его взгляд метнулся к двери, к окну, снова к лицу Иниса. Как он вообще мог не заметить чужого присутствия в собственной спальне?!       — Да твой замок просто насмешка для воров, — хохотнул парень. Он сделал несколько неспешных шагов вперёд, в круг света от камина. — Ну и… у меня же есть ключ. От пристройки. А там в ящике лежал и этот. Решил, что раз уж ты так задерживаешься, воспользуюсь приглашением.       Тадэус опасно прищурился: волнение и испуг уступали естественному раздражению от вторжения, сверху ещё сильнее навалилась усталость, но когда сердце чуть успокоилось, он лишь вздохнул. Уголки губ дрогнули, он был не в силах сдержаться.       — Ключ… в столе, — повторил он глухо, — я и забыл…       — Ты сегодня много о чём мог бы забыть или не заметить, — мягко сказал Инис, подходя совсем близко. Он внимательно всмотрелся в его лицо, тени под глазами казались фиолетовыми в этом свете. — Ты еле держишься на ногах, Дэус. Я просто… хотел убедиться, что ты вернулся. Что с тобой всё в порядке.       — Я весь день молился, чтобы ты не учудил чего-нибудь. Или чтобы в принципе ничего не произошло, — смягчился под конец мужчина. — После думал, как ты вообще себя развлекаешь… хотел тебя найти, но отец…       — Я всё понимаю, дел было много, — кивнул Азарис и обнял мужчину. — А я целый день думал, как ты справляешься… Как ты, Тадэус?       Тадэус закрыл глаза на мгновение, чтобы насладиться этим утешением.       — Всё в порядке, — прошептал он. — Прости, что не получается уделить тебе внимания.       — Ты уделяешь его сейчас. Давай я помогу тебе? Уложу своего лорда спать, м? — Инис улыбнулся, заглянув мужчине в глаза.       — Идея не лишена смысла, — согласился Тадэус.       Инис быстро перешёл от слов к делу. Он помог Тадэусу раздеться, подал ему таз с водой, чтобы тот освежился, удивившись, что тот не попросил согреть для него хоть немного воды.       — Холодная же, — нахмурился вор.       — Для горячей ванны уже слишком поздно, — пожал плечами он и облачился в ночную рубаху.       Азарис провёл его к кровати, поправил подушки. В свете камина его рыжие волосы казались тёплым золотом, а в игреневых глазах читалась нешуточная сосредоточенность, словно уложить инквизитора спать было важнейшей миссией ночи.       — Вот так, — удовлетворённо произнёс он, когда Тадэус наконец лёг, укрывшись одеялом. — Осталось только погасить свечи.       — Не все, — тихо остановил его Дэус, взяв за запястье, когда тот уже сделал шаг к камину. — Одну оставь. И… останься. Если хочешь.       — Ты же говорил, что это опасно, — нахмурился Инис, хотя этого предложения в глубине души он и ждал.       — Завтра все будут бегать вокруг принца и Гильреи, я буду свободен, никто не должен меня беспокоить, — улыбнулся Тадэус, — разве что я думал, что ты можешь заглянуть с утра или ближе к полудню.       — Заглянуть? — Инис фыркнул, но уже поворачивался назад, к кровати. — Я уже здесь. И если уж ты даёшь право остаться на эту ночь…       Инис озорно улыбнулся и затушил все свечи, кроме одной у постели. Скинув сапоги и верхнюю утеплённую одежду, он забрался на кровать прямо поверх одеяла. Тадэус прикусил нижнюю губу, наблюдая за ним.       — Даже обидно, что у меня совершенно нет сил, — тихо проговорил он.       — Ну, может, с утра, — вор дёрнул бровью и наклонился к мужчине, — отдыхай, а я пока побуду на посту.       — Смешно, — пробормотал Тадэус, уже почти отдаваясь сну. Его тяжёлая рука нашла руку Иниса и прикрыла её, не сжимая, просто касаясь. Это был жест, полный такого немого доверия, что у Азариса перехватило дыхание.       Он сидел неподвижно, слушая, как дыхание мужчины становится глубже и ровнее. Инис понимал опасность. Понимал, что утром им придётся снова надеть маски, что этот ключ в кармане — не пропуск в постоянную близость. Но сейчас он впервые чувствовал себя не вором, пробравшимся в чужую крепость, а тем, кого в этой крепости ждали. Хотя, может, и не ждали, но всё равно были рады увидеть. И это ощущение было дороже любого украденного золота. Он осторожно наклонился, погасил свечу, и в наступившей темноте его пальцы мягко сомкнулись вокруг пальцев Дэуса. Посту это не помешает.

***

      Инис проснулся ещё до рассвета. Возможно, потому что сон был чуткий из-за обстановки, а, может, просто не совсем удобно было спать. Он лежал неподвижно несколько минут, наблюдая за сном Тадэуса, вслушиваясь в его мерное дыхание, а затем принялся за дела. Нужно было снова разжечь камин, подогреть воду для умывания, выцепить слуг, чтобы подали завтрак. Эта утренняя суматоха напомнила ему его обычную рутину на Севере, что вызвало лишь тёплые воспоминания.       Сам Тадэус проснулся как раз в тот момент, когда Инис сервировал стол. Сонно потянувшись в тёплой постели, мужчина сначала с зевком зарылся лицом в подушку, а затем снова устремил взгляд на парня. Ему тоже все эти хлопоты напомнили Север, когда они могли без лишних опасений наслаждаться такой простой близостью друг друга.       И самое главное, этой ночью ему не снился Аврари. Тадэус так вымотался, что вообще не видел никаких снов и крепко проспал до самого рассвета.       Азарис с улыбкой бросил взгляд в сторону постели.       — Желаете освежиться? Я подогрел для Вас воду, милорд, —с преувеличенным почтением в голосе произнёс Инис, заметив, что тот проснулся. Он указал на медный таз, стоявший у очага. — Или сразу отзавтракаете?       — Хозяйничаешь? — с той же ленивой улыбкой спросил Дэус, приподнявшись на локте.       — Конечно, — кивнул рыжий, усмехнувшись. — Кто, если не я?       Тадэус нехотя встал с постели и неторопливо принялся за утренний туалет. Где-то усталость ещё не отпустила, где-то он нарочно растягивал это замечательное утро. Накинув тёплый халат поверх ночной рубахи, он сел за сервированный завтраком стол и отпил ещё теплого чая из чашки.       Как раз в это время спальню инквизитора навестил ещё один слуга, который принёс почту. Писем была целая стопка.       — Никуда от них не деться, — покачал головой вор, — достанут тебя даже в собственной спальне.       Тадэус только улыбнулся и стал перебивать конверты, пока вниманием не завладел один из них. Вскинув брови, он надломил печать и стал читать довольно длинное письмо. Это могло быть ещё одно бредовое донесение или важная информация, или дружеское письмо. Вспомнив, кто в целом мог писать Тадэусу, Инис невольно скуксил физиономию — Дэусу могла писать Лея.       «Интересно, она была среди гостей? — вдруг стал размышлять Азарис, припоминая всех женщин, которые могли поприветствовать Тадэуса. Но так или иначе практически все гости обменивались светскими приветствиями, а Тадэус так и вовсе был постоянно занят в компании отца и прелата из Бронзы. — Или её вовсе не приглашали?»       — Что, Лея снова строчит письма о том, как тоскует? — не сдержался парень.       — Нет, — ответил Тадэус, не отрываясь от листа. В его голосе зазвучала странная смесь удивления и иронии. — Это результат поиска твоей матери… — он поднял глаза на Иниса, который замер с чашкой в руке. — Подходящих по описанию женщин нашлось… больше сотни.       — Что? — удивился Инис. Он не ожидал такого количества, представляя в лучшем случае горстку возможных совпадений.       — И у каждой, представь себе, был сын по имени Азарис, с которым судьба её разлучила.       Инис, тяжело сглотнув, уставился на мужчину с немым вопросом.       — Не переживай. Больше половины я отсеял сразу, — продолжил Дэус, — они не умели ни писать, ни читать.       — Зачем? — вырвалось у парня, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Зачем выдавать себя за другого? Что в этом… что им с этого?       Тадэус отложил письмо на край стола и принялся накладывать себе еду в тарелку.       — Отчаяние, Инис. Или одиночество. Или надежда на лучшую жизнь для себя самой, — сказал он без осуждения. — Представь, одинокая женщина узнала, что благородный господин ищет мать. Даже если она не уверена, даже если шанс один на тысячу… почему бы не откликнуться? Вдруг это он? Вдруг её жизнь изменится? А если она и сама когда-то потеряла сына… — он тяжко вздохнул. — Тогда это не просто ложь. Это попытка закрыть дыру в собственной душе. Найти сына, даже если он чужой. Особенно если ищущий… ничего толком о своей матери не помнит. Легко подставить на пустое место любую подходящую историю.       — Но я помню свою мать, — нахмурился вор. — Меня обмануть не получится.       — Я знаю, — кивнул инквизитор, — но я не давал много информации ищейкам как раз для того, чтобы иметь инструменты для отсеивания. Пойми правильно, за неё объявлено хорошее вознаграждение. Любой делец, узнав про поиски, мог подговорить какую-нибудь одинокую женщину, подготовить её, чтобы заполучить это золото. Чем больше вводной информации я дам, тем правдоподобнее могут выглядеть их истории, — пожал он плечами, — поэтому пока что был поиск по внешности, возрасту и имени. Я попрошу, чтобы ищейки на местах задали каждой из оставшихся претенденток два вопроса. Первый, что она испытала, получив известие о смерти старшей сестры. И второй, как ту сестру звали, — Тадэус посмотрел на Иниса. — Мы-то с тобой знаем, что никакой старшей сестры не было и в помине. Этот вопрос отсеет всех, кого натренировали лишь по базовым фактам.       — Ну да… — заторможено кивнул рыжий, — теперь понял…       — Думаю, итоговый список после такой проверки будет совсем небольшим, — заключил Тадэус. — А там… испытаем удачу, проверив оставшихся уже лично или через самых проверенных людей. К сожалению, — он смягчил голос, заметив, как Инис напрягся, — есть вероятность, что среди этих немногих её тоже не окажется. Люди пропадают бесследно, и это горькая правда. Но мы будем надеяться на лучшее и делать всё, что в наших силах. Это я тебе обещаю.       — Да… — парень опустил голову. — Спасибо, Тадэус. На самом деле то, что ты делаешь, это уже много. Найти столько женщин… Я очень тебе благодарен просто за сам факт твоей помощи. Если мы не найдём её, то…       — То я продолжу поиски, — мягко перебил мужчина и, протянув руку, накрыл своей ладонью кисть парня. — Я ведь обещал. И потом… я, как и ты, надеюсь, что она в добром здравии. Уверен, ты рыдать будешь, как мальчишка, когда покажешь ей дом и наконец-то скажешь, что ей больше ни о чём беспокоиться не нужно.       Тадэус широко улыбнулся и даже чуть сморщил нос, чтобы внести ноту озорства в их беседу.       — Скажешь тоже! — хохотнул вор и тоже принялся за еду, а затем, спустя паузу, всё же добавил, — да даже если и буду, что с того?       — Ничего, — улыбнулся мужчина, — это будет довольно трогательная сцена. Хотел бы и я это увидеть.       Инис, не найдя что ответить, слегка покраснел и с новым усердием набросился на еду, чтобы скрыть неожиданную влагу, предательски выступившую на глазах. Но уголки его губ всё так же были подняты в лёгкой, счастливой улыбке.

***

      Утро после свадьбы было особенно холодным. Дело было даже не в зиме (после холодов Севера зима в столице уже не казалась настолько жестокой), а в ощущениях самого принца. Наверное, он действительно был романтиком, потому что даже с учётом брака без любви он представлял себе этот союз сильно иначе. Да, в случае непривлекательной жены он и сам был бы рад сбежать из спальни супруги как можно быстрее, но теперь, когда его жена столь хороша, он нарисовал себе столько воздушных замков, что самому смешно стало.       Вилмар подошёл к окну, смотря в сторону башни колдуна, которую всё равно не было видно отсюда. Как всё же разительно отличался его опыт с ним и с Гильреей. С Лазарием всё было живым. Там каждое прикосновение что-то значило, каждый стон был исповедью. Почему-то принц ждал похожих реакций, интереса и будоражащего предвкушения со стороны Гильреи, он и забыл, что некоторые семьи держали дочерей в таких строгих рамках, что им, быть может, вообще в голову не приходило, что брак подразумевал соитие. Неужели Гильрея одна из тех женщин, что находят это отвратительным в своей природе?       Мысли Вила переметнулись к его опыту с любовницами, которые попадали в его постель. Все его прежние любовницы, даже самые неопытные, горели внутренним огоньком — авантюризмом, тщеславием, простым интересом. Гильрея же была невероятно чёрствой, не ответила даже на поцелуй, не говоря уже о чём-то большем. Вилмар впервые за очень долгое время почувствовал себя настолько некомфортно, словно близость с ним могла быть для неё нежеланной. Да как такое возможно вообще? И при этом он отдавал себе отчёт, что не сделал ровным счётом ничего, что могло бы ей понравиться. Она была настолько зажата, что он и смысла не видел в каких-то более откровенных ласках, словно это сделало бы лишь хуже.       В этот момент вместе с прислугой, нёсшей завтрак, в покои вошла королева. Её появление было последним, чего он сейчас хотел. Слова матери накануне вызывали лишь раздражение, так как казались унизительными наставлениями.       — Вилмар, доброе утро, — учтиво поприветствовала она, ожидая, когда слуги расставят блюда на столе и быстрее покинут покои.       — Мама? — нахмурился наследник. — Тебе разве не доложили о торжественном свершении?       — Доложили, конечно, — кивнула она с улыбкой. Поторопив слуг жестом руки, она замолчала, и только когда они остались наедине, снова заговорила. — Хотела узнать, как всё прошло для тебя?       Вилмар встретил её взгляд, стараясь ничего не выдать.       — Всё прошло в соответствии с протоколом, матушка. Брак консумирован. Доказательства переданы прелату Стэлу.       Оливера небрежным жестом провела рукой по спинке кресла, будто стирая невидимую пыль. Её внимание было приковано к его лицу, а не к словам.       — Протокол меня интересует в последнюю очередь, — отозвалась она. — Я спрашиваю о ней. О Гильрее. Какое впечатление она произвела… вблизи?       — Что за унизительные расспросы? — скривился принц. Вилмар почувствовал, как под её взглядом его собственное разочарование и досада кристаллизуются в нечто осязаемое и постыдное. — Она… выполнила всё, что от неё требовалось, — произнёс он, выбирая выражения. — Весьма сдержанна.       — «Сдержанна» — хорошее качество для будущей королевы на публике, — заметила Оливера, её голос стал суше. — Но для брачной постели сдержанность часто является синонимом… холода. Возникли ли трудности?       Вил усмехнулся.       — Трудности? Нет. Всё прошло безупречно, если этому вообще можно давать оценку.       Оливера вздохнула и подошла к сыну ближе.       — Я понимаю, что это не… страстный союз по выбору сердца, — сказала она, и в её тоне впервые появился оттенок чего-то, что могло сойти за понимание. — Но такой брак — это основа. Основа, на которой можно построить уважение, договорённость, прочный союз. Страсть — ненадёжный фундамент. Она выгорает. Долг — нет.       — Я в курсе, — резко ответил Вилмар. — Я исполнил свой долг. В точности, как того требовали традиции Бронзы.       — И как ты себя чувствуешь, исполнив его? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. Это был уже не вопрос о политике, а попытка пробиться через его маску.       Вилмар задумался. Что он чувствовал? Пустоту. Раздражение. Унижение от того, что акт обладания, который всегда был для него синонимом власти и удовольствия, превратился в пресную формальность. Даже наедине с собой, подумал он с горькой иронией, можно получить больше.       — Я чувствую, что брак заключён, — уклончиво ответил он. — Что союз Домов скреплён. Разве не этого желал отец?       Оливера снова вздохнула.       — Да, ты прав. И я рада, что первый и самый сложный шаг сделан. Теперь дайте друг другу время. Познакомьтесь. Дай ей шанс узнать тебя, Вилмар. Её холодность может быть не чертой характера, а броней. Возможно, под ней скрывается ум, который тебя заинтересует, — она сделала паузу и добавила тише, почти шёпотом, — и помни, некоторые двери в твоей жизни теперь должны оставаться закрытыми. Для её спокойствия. И для твоего.       Этот намёк был столь же тонок, сколь и недвусмыслен. Вилмар почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она знала. Возможно, не всё, но достаточно. Ведь именно она всеми правдами и неправдами пыталась подсунуть в его постель Агату, чтобы не было других более постыдных связей. В этой гонке на опережение шёл Лазарий, который дошёл до унизительных ультиматумов.       — Не беспокойся, матушка, — его голос приобрёл привычные оттенки лёгкой надменности. — Я прекрасно понимаю, что изменилось.       Оливера ещё мгновение постояла, изучая его. Она видела напряжение в его плечах, тень усталости вокруг глаз. Но политический результат был достигнут. Личные волнения он должен был усмирить сам.       — Хорошо, — кивнула она наконец, поворачиваясь к выходу. — Но если вдруг ты желаешь… попрощаться с Агатой, она покинет двор в полдень.       Вилмар удивлённо изогнул бровь. Мать оставила Агату здесь вопреки проведённой церемонии?       — Почему она? — усмехнулся принц.       Оливера остановилась почти у двери, но не обернулась.       — Твой легкомысленный интерес не должен перерастать в привязанность. Агата безопасна и не имеет ровно никакого влияния. Но даже ей больше не место здесь, Вилмар. Ты женат, — она сделала паузу, а потом позволила себе совет, выстраданный годами собственного одиночества. — Не повторяй ошибок своего отца, если не хочешь, чтобы самые холодные глаза принадлежали твоей супруге.       Оливера вышла, не дав сыну ответить. Где-то она боялась разочароваться в его словах, а потому продолжала слепо любить своё чадо. Вилмар нахмурился и, поджав губы, сел за стол, чтобы позавтракать. Пока он нехотя трапезничал, в голове роем крутились мысли. Он представлял Гильрею такой же равнодушной и холодной, но на протяжении всей их жизни. Это было ужасно. А в глубине этого образа хорошо проглядывалась тень его собственной матери, королевы, которая много лет назад, наверное, не была такой холодной. Пока не научилась ею быть.       Двери должны быть закрыты. Но какая из них? В покои собственной жены? Или в башню его запретной, мучительной, единственной настоящей страсти? Последнего он точно не мог сделать, даже если бы хотел. Он уже пытался всё это прекратить, но это невозможно. Для них не было пути назад. Закончив с завтраком, он поднял взгляд на Паскаля, который убирал посуду со стола.       — Пригласи ко мне Агату.       Паж едва сдержал удивление. Столько дней он игнорировал её, так почему захотел видеть её сейчас?       — Конечно, Ваше Высочество.       — И сделай так, чтобы никто нам не помешал, — бросил принц напоследок и поднялся на ноги, чтобы скрыться в спальне.

***

      Паскаль вернулся быстрее, чем можно было ожидать. Он стоял в дверях, почтительно опустив голову.       — Леди Агата ожидает в гостиной, Ваше Высочество. Я проследил, чтобы вам не помешали.       Вилмар кивнул и медленно направился в соседнюю комнату.       Агата стояла у камина, в который Паскаль добавил новые дрова. Она впервые была в этих покоях, все её тщетные попытки попасть сюда не увенчались успехом, хотя изначально она не видела в этом проблем. Ей казалось, что их воссоединение на пиру было закономерным, и блажь будет длиться вечно. Но после по каким-то немыслимым для неё причинам Вилмар даже не смотрел в её сторону, словно она совершила какую-то роковую ошибку. Но что же она сделала? Ведь она искренне была рада его возвращению!       Приглашение ко двору от самой королевы стало легальным пропуском в его покои, но Вилмар отчего-то перестал ею интересоваться. И как бы она ни пыталась снова обратить его внимание на себя, он не желал даже наедине оставаться с нею.       Было ли всё дело в скором браке? Агата вновь вспомнила Гильрею и грустно вздохнула. Она завидовала её положению, её удаче выйти замуж за принца. Она была уверена, что Гильрея — самая счастливая женщина на свете. Разве не счастье быть с таким мужем, каким был Вилмар? С тоской и отвращением она думала о своём старом супруге, с которым противно было ложиться в одну постель.       Когда дверь открылась, она обернулась, и на её обычно оживлённом лице читалась сдержанная тревога, смешанная с осторожной надеждой.       — Ваше Высочество, — её голос прозвучал тихо, почти робко. Она сделала безупречный реверанс, но её взгляд жадно ловил его выражение лица, пытаясь угадать причину вызова. За все эти дни после его возвращения он не удостоил её ни единым взглядом, полным прежнего интереса. Его брак с ослепительной Гильреей казался финальным аккордом, похоронившим их связь. И всё же он позвал её. Почему? На прощание? Из жалости? Если дело в браке, то почему он позвал её сейчас, когда уже имел законную супругу? Ведь этой ночью он был с нею… И эта счастливица отдала свою честь лучшему из мужчин, избежав унизительной обязанности отдаться старому лорду.       — Агата, — выдохнул он с улыбкой и подошёл к ней совсем близко. Он подхватил её ладонь и мягко поцеловал через перчатку, — рад встрече.       — Вы… пожелали меня видеть, — она сказала это не как вопрос, а как факт, чтобы заполнить тягостную паузу. — Я была удивлена. Учитывая…       — Учитывая мою жену? — спросил лев. Агата не посмела дать ответа, вместо этого она опустила глаза в пол. Вилмар снова улыбнулся, осторожно подняв её личико за подбородок. Вероятно, он её обидел своим безразличием. — Посмотри на меня.       Она подняла взгляд, посмотрев в глаза принца. От волнения у неё внутри всё дрожало, но Вилмар был абсолютно спокоен.       — Есть ли причина, — осторожно спросила Агата, — моего визита сюда?       — Конечно, — согласился Вилмар, закусив губу. Грешным делом все его мысли уходили в сторону спальни, где его могло ждать привычное для него утешение и удовлетворение. — Я был очень занят в последнее время, что не уделял тебе должного внимания. Я благодарен за твоё присутствие здесь, и пусть не было… возможности насладиться более уединённым общением, мысль о том, что ты где-то рядом, согревала моё сердце.       Агата взволнованно вдохнула, словно принц вот-вот скажет самое немыслимое и желанное — признание в любви, о котором она так мечтала.       — Я узнал, что ты покидаешь двор, — продолжил он, — и, конечно, понимаю, что это правильно. Хотел попрощаться.       — Попрощаться? — вырвалось у неё, и в этом вопросе прозвучала вся накопленная горечь, вся детская обида, которую она так тщательно скрывала. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на него с немым вопросом: «И только? После всего?» Но она быстро взяла себя в руки, опустив ресницы. — Да, конечно. Это… правильно, — она попыталась вложить в эти слова понимающую улыбку, но получилось жалко и вымученно.       Вилмар увидел эту мгновенную вспышку боли на её лице. И вместо того чтобы отступить, его собственное эго, уязвлённое холодом Гильреи, жаждало именно этой реакции — подтверждения, что он желанен, что его внимание много значит. Он не отпустил её подбородок, его пальцы слегка погладили её кожу.       Его взгляд скользнул мимо её лица, в сторону приоткрытой двери в его спальню, а затем вернулся к ней. В нём загорелся знакомый Агате огонёк — тот самый, что означал мгновенное, ни к чему не обязывающее решение. Но сегодня в нём была и тень чего-то иного: не просто желания, а потребности забыться. И как бы парадоксально это ни было, Лазарий был не тем, в ком он нуждался сейчас. Потому что Вилмар хотел женщину, просто потому что в его голове это звучало разумно и даже правильно. Он не получил желаемого от жены, потому мог получить это лишь от Агаты, которая очень кстати всё ещё была здесь.       — Я сказал «попрощаться», — его голос стал интимнее. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её щеки. — Но я не сказал как.       Агата почувствовала, как её сердце затрепетало в груди. Не от радости, нет, а от мучительной смеси надежды и стыда. Он не просто звал её для прощальной беседы. Он предлагал то, о чём она отчаянно мечтала и чего одновременно боялась — последнюю близость, которая навсегда завершит их отношения. Она могла бы отвернуться, сохранить остатки гордости. Но гордость — плохая замена теплу его рук и мимолётной иллюзии, что в этот миг он принадлежит только ей.       — Я… не думала, что у «прощания» бывает столько форм, Ваше Высочество, — прошептала она, и её собственный голос предательски дрогнул.       — О, Агата, — он наконец отпустил её подбородок, чтобы провести рукой по её щеке, задерживаясь у линии челюсти. — Ты же знаешь меня. Я всегда предпочитаю… наглядные доказательства памяти. Чтобы было что вспоминать долгими зимними вечерами.       Это была жестокая игра. Он не предлагал ей ничего, кроме этой единственной и в то же время последней возможности быть с ним. Ей хотелось думать, что Гильрея каким-то образом ему не понравилась или вдруг она значила для него так много, что он не мог от неё отказаться? Как наивно было мечтать об этом. Зная это, Агата всё равно позволила ему обнять себя за талию и притянуть ближе.       — И что… что Вы будете вспоминать, Ваше Высочество? — спросила она, уже закрывая глаза, когда его губы коснулись её виска.       — Тепло, — честно выдохнул он ей в ухо, и в этом одном слове была вся правда об их встрече. — Я буду вспоминать тепло.       Для Агаты, которая так отчаянно хотела быть для него чем-то большим, этого оказалось достаточно, чтобы окончательно сдаться его желанию. Она обвила его шею руками, цепляясь за последние мгновения своей мечты, которая вот-вот должна была разбиться о суровую реальность. Но сейчас в его объятиях она могла притвориться, что это не так.       Удивительным образом Агата действительно стала для него утешением, но вместе с тем, когда всё закончилось, и она, тяжело дыша, лежала с ним рядом, Вилмар почувствовал себя ещё хуже. Назойливые мысли о маге преследовали его с того самого момента, как он решил «попрощаться» с Агатой. Словно его внутреннее «я» изначально знало финал этого желания. Он тешил себя оправданиями: «всего один раз», «она и так уезжает», «мне нужно было сбросить напряжение». Но все эти оправдания рассыпались в прах перед простым, неопровержимым фактом: в момент, когда он мог бы попытаться выстроить хоть что-то с женой или окончательно разорвать ядовитую связь с магом, он выбрал третий, самый трусливый путь — побег в прошлое. И этот побег не принёс ему ничего, кроме более острого осознания того, от чего он бежал.       Он чувствовал раскаяние и в то же время странное, извращённое удовлетворение от того, что всё же смог что-то почувствовать, пусть и такое жалкое. Это противоречие разрывало его изнутри. Он хотел быть верным долгу, но предал его в первый же день. Хотел забыть Лазария, но каждое прикосновение Агаты только ярче напоминало о нём. Хотел простоты, но выбрал путь, ведущий к новому витку самообмана.       Агата тихо прошептала что-то ласковое, проводя рукой по его груди. Она говорила о том, как будет скучать и ждать новой встречи, в глубине души надеясь на то, что их связь сохранится. Пусть встречи будут редкими, лишь бы они были. Она станет незаметной для двора и его жены, лишь бы Вилмар не терял к ней интереса. Но Вилмар слушал её молча, не давая никаких ответов даже для иллюзий.       Он провёл ладонью по её волосам, а затем присел на край постели, повернувшись к ней спиной, чтобы найти свою рубаху. Только в этот момент девушка увидела на его спине полосы, оставленные в момент страсти… кем же? Мгновением позже она осознала, что следы свежие. Неужели это Гильрея? Это могла быть только она. Кому ещё, как не законной жене, было позволено быть настолько… дикой? Настолько безрассудной, чтобы оставлять такие отметины на коже наследника престола?       Она рефлекторно посмотрела на свои собственные, ухоженные ногти — короткие, притупленные, никогда не оставлявшие следов. Она всегда была аккуратной. Просто потому что знала, что это недопустимо. И в этот момент её мечты о тайных, редких встречах рассыпались в прах не только из-за его молчания, но и из-за этого кричащего свидетельства того, что он уже принадлежал кому-то другому гораздо больше, чем она могла себе представить. И этот «кто-то», вероятно, даже не подозревал, какую боль причинил ей сейчас, просто позволив себе быть откровенным в своей страсти.

***

      Утро наступило и для Гильреи. Она лежала неподвижно, уставившись в тяжёлый балдахин, чувствуя, как каждое воспоминание о прошлой ночи обжигает её изнутри стыдом и отвращением. Физический дискомфорт был ничтожен по сравнению с раной на душе — ощущением грязного, вынужденного предательства. Она встала, когда Алиа принесла ей утренний туалет.       Едва она успела одеться в простое, строгое платье, как в покои вошёл Стэл. Его появление было ожидаемым, почти частью церемонии. Он закрыл за собой дверь, и его обычно невозмутимое лицо выражало сейчас странную смесь формальной учтивости и нескрываемого, глубокого облегчения.       — Доброе утро, графиня, — начал он, но сам же себя поправил, — принцесса. Ваше Высочество, теперь Вы имеете титул, который истинно заслуживаете.       Девушка вежливо кивнула головой. Правда в том, что живя даже с титулом графини, она всегда считала себя принцессой. Теперь же это действительно стало реальным в глазах всего мира.       — Ваше Преосвященство, — поприветствовала она в ответ.       — Как Вы себя чувствуете?       «Как я себя чувствую?» — мысленно усмехнулась она. Как чувствует себя узник после первой, самой унизительной пытки, зная, что это только начало?       — Я справлюсь, Ваше Преосвященство, — сказала она вслух, опустив взгляд на свои сплетённые пальцы.       — Формальности соблюдены. Доказательства приняты. Всё прошло… безупречно.       В слове «безупречно» прозвучала вся его благодарность судьбе, всем святым и её собственному хладнокровию. Их авантюра удалась.       — Однако, — он слегка понизил голос, — я должен признать, что Его Высочество… едва ли остался доволен. Торопливость, формальность… это не тот подход, который льстит мужскому самолюбию, особенно такому, как у него. В Бронзе, должен признаться, эта традиция столь же архаична и… нелепа. Мирамид предложил её, чтобы сократить риски. Убрать время для увлечения, чтобы Вилмар не смог пробудить в Вас чего-то большего, чем ожидаемой покорности.       Гильрея слабо усмехнулась.       — Спасибо. Всё и правда прошло… быстро. Я была такой деревянной, — она произнесла это спокойно, — что он не решился сделать что-то свыше того, что от него требовалось. Думаю, он даже порадовался, что можно было поскорее закончить.       В её словах не было ни злорадства, ни сожаления. Была лишь пустота. Она не играла невинность, она была эмоционально мертва для него.       — Возможно, это и к лучшему. Первый шаг сделан. Теперь у Вас будет время. Время привыкнуть, найти… подход к новой жизни. И я снова дам Вам добрый совет, Гильрея, — Стэл участливо заглянул в её глаза, — дайте этому браку шанс. Незачем хоронить свою жизнь раньше времени. Вы можете быть счастливы. Родить законных детей. Стать матерью — той, которой, увы, не можете быть открыто для Ксавье. Но поверьте, Ваш сын жив, и он будет в безопасности. Я лично прослежу, чтобы ему дали достойное воспитание и образование. Если в какой-то момент Мирамид вдруг откажется от своих слов… — он слегка усмехнулся, — в чём я, конечно, сомневаюсь. Ваши страдания не сделают жизнь этого мальчика лучше. Они не добавят ему ни хлеба, ни знаний. Они лишь иссушат Вас, а ему нужна живая мать. Пусть даже тайная, пусть даже далёкая, но сильная. Не мученица, сжигающая себя на алтаре прошлого.       Гильрея не могла принять этого совета. Как она могла строить своё счастье, когда её сын отлучен от матери и отца? Как быть счастливой, если любимый мужчина так далеко и не способен ничего изменить? Быть счастливой значило предать любовь к тем двоим, что остались в её прошлом.       — Ваша новая жизнь началась. В ней есть статус, безопасность, возможности. Используйте их. И для себя и, если бог даст, для него. Чтобы когда-нибудь, если судьба позволит, Вы могли помочь ему не только тайком, но и с позиции силы. А для этого Вам нужно жить полноценно. Даже если это жизнь по чужим правилам.       Гильрея слушала, не двигаясь. Его логика была безжалостной и… неоспоримой. Он не призывал её полюбить Вилмара или забыть Гистуса. Он предлагал надеть маску расчётливой женщины, которая будет использовать все привилегии своего положения.       — Вы предлагаете мне… притворяться счастливой? — тихо спросила она, нахмурившись.       — Я предлагаю Вам быть умной, — поправил он мягко. — Счастье — понятие растяжимое. Спокойствие, уверенность, влияние — это тоже его формы. Ищите их. Не стоит зацикливаться на том, что Вы потеряли. Это уже произошло, и этого не исправить. Лучше сконцентрируйтесь на том, что Вы приобрели или можете приобрести. Будьте же не просто украшением двора, будьте мудрой. Женщина, Гильрея, обладает невероятной силой. Силой, которую не дадут ни меч, ни титул. Вы можете не любить своего мужа, но, будем честны, Ваш муж из тех мужчин, которых легко полюбить. Вас не выдали замуж за дряхлого старика. Вы оба молоды, полны сил… и по-своему безрассудны. В этом есть потенциал.       Гильрея слушала, не поднимая глаз, но её поза стала менее закрытой.       — Если уж не получится полюбить, — продолжил Стэл, — сделайте так, чтобы он полюбил Вас. И был абсолютно уверен, что Вы от него без ума. Но не так, как его прошлые пассии, что сдували с него пылинки и ловили каждый взгляд. Они были фоном, развлечением. Станьте иным. Сильным партнёром, который всегда его поддержит, утешит и приласкает именно тогда, когда это нужно. Нам, мужчинам, часто необходимо именно женское участие. Мы сильны и непоколебимы в окружении других мужчин, на поле боя или в совете. Но наедине со своей женщиной… иной раз хочется сбросить доспехи и получить ту самую материнскую ласку и участие. А в постели — интерес и страсть, которые заставляют забыть обо всём. Умейте комбинировать это. Давать и то, и другое. С Гистусом, полагаю, это выходило само собой, потому что вы оба были влюблены. С Вилмаром придётся научиться действовать из расчёта. Сознательно. Поверьте, — он слегка наклонился вперёд, — даже он, со всем его опытом и высокомерием, не сможет устоять перед таким сочетанием. Он будет тянуться к Вам, как к источнику силы и покоя, который к тому же может превратиться в огонь. Это куда больше, чем просто физическая близость. Это власть иного рода. Его бессознательно будет тянуть к Вам, потому что лишь Вы будете принимать его таким, какой он есть, а не каким он кажется всем остальным.       — То, о чём Вы говорите, это глубокая связь, — ответила девушка, — я совершенно не знаю Вилмара, его тайн, его желаний и страхов.       — Верно, — кивнул кардинал и увлёк девушку в сторону кресел, чтобы присесть, — я и не говорил, что этот путь Вы пройдёте быстро. Это долгая работа. Но у Вас есть все шансы на успех. Судя по тому, что удалось узнать, — Стэл задумался, словно вспоминал все сплетни, который раздобыл Гайро, — Вилмар ещё ни разу не влюблялся. Его пассии постоянно меняются, а даже если нет, то ни одна из девушек не уникальна. Их сразу несколько, что подчёркивает его несерьёзность. Леди Агата сегодня должна покинуть замок, что говорит о том, что и она не исключение, хоть и была здесь всё это время. Удивительно, но кажется, он потерял к ней интерес задолго до нашего визита.       — Как можно заставить себя полюбить? — усмехнулась Гильрея.       — Никак, — пожал плечами Стэл с почти отеческой снисходительностью. — Вы не можете и не должны заставлять своё сердце. Но Вы можете заставить свой ум. Вы должны полюбить себя в этой роли. Полюбить силу, которую она вам даст. И играть. Думать о каждом своём шаге, о каждом слове, о каждом взгляде. Если Вы будете последовательно придерживаться этого плана, быть опорой, а не обузой, загадкой, а не открытой книгой, мужчина не устоит. Для нас нет ничего ценнее такого тыла. Того, кто не требует постоянных доказательств любви и преклонения, но чьё присутствие всегда ощутимо и важно. Он должен думать, что с Вами он непобедим, но даже если проиграет, Вы не отвернётесь, а поможете подняться для нового боя. Не требуйте от него любви. Не говорите о своей. Но каждым действием, каждым жестом показывайте и силу, и поддержку, и… избранность. Пусть он почувствует, что только с Вами он может быть настоящим, без масок.       Стэл сделал паузу, наблюдая, как его слова находят отклик не в её сердце, а в её уме. Он видел, как идея всё же прижилась в её мыслях.       — Тогда он сдастся. Потому что полюбить Вас для него станет не долгом, а выгодой. Вы — его жена, его королева, его законная опора. А там… — кардинал слегка развёл руками, — кто знает? Быть может, когда Вы увидите его с уязвимой стороны, когда Вы почувствуете настоящую власть над тем, кто правит другими… игра перестанет быть игрой. Вы перестанете играть, потому что станете этим по-настоящему. Холодный расчёт может превратиться в нечто иное. Не такую безумную страсть, как с Гистусом, но в глубокую, прочную связь. Возможно, даже более крепкую.       Стэл говорил с ней так откровенно и столько раскрыл о характере мужчин, что никогда бы не сказал даже родной отец, будь он жив. Кто может знать лучше о потребностях мужчины, если не сам мужчина? Наставления матерей, которые лишнего слова боятся сказать и вверяют дочерей в руки их супругов абсолютно неподготовленными, стали казаться ей ещё бесполезнее, чем казались до. Все её подруги, которые вышли замуж, не знали даже о близости, кроме скромных поцелуев, а потому в первую брачную ночь были в ужасе и шоке. Но Стэл… раскрыл истину. Буквально вложил ей в голову пособие, как манипулировать своим мужем. Вилмар был для неё ключом к влиянию в этом чужом мире.       — То есть я должна сама контролировать его восприятие меня, — наконец сказала она, поднимая на него ясный взгляд.       — В конечном счёте да, — честно признал Стэл. — Но этот контроль даст Вам безопасность. А со временем, возможно, и нечто большее. Вы умная женщина, Гильрея. Вы справитесь. Начните с малого. Сегодня вечером, когда он увидит Вас перед двором… пусть увидит не испуганную девочку, а принцессу, которая знает своё место и свою силу. Улыбайтесь не ему, а своей новой роли. И пусть он это увидит. Серая мышка не нужна такому мужчине. Вы должны балансировать на грани, когда Ваш блеск для него очевиден, и он захочет заявить свои права на Вас при всех. Мол, посмотрите, да, это моя супруга.       Он поднялся, его миссия была выполнена. Он заложил фундамент. Теперь всё зависело от её воли и дисциплины.       — Подумайте над этим. И помните, каждый день — это новый ход на этой шахматной доске. Игру начинает не тот, кто ходит первым, а тот, кто видит доску на несколько ходов вперёд.       — Спасибо Вам, — искренне выдохнула Гильрея, и в её голосе впервые с момента приезда прозвучала тёплая признательность. Она смотрела на Стэла не как на духовного наставника или сурового кардинала, а как на единственного человека, который говорил с ней не о долге и жертвах, а о возможностях и силе. — Не уверена, что кто-то другой смог бы рассказать мне столько… столько нужного.       Стэл улыбнулся.       — Мужчине не нравится, когда им манипулируют, — сказал он не без самоиронии. — Но счастлив тот мужчина, кто этого просто не ведает. Никто из нас не любит признавать свои слабости, особенно такие… простые. Но когда та же слабость кажется нам источником силы, утешением, чем-то исключительно нашим… тогда всё в корне меняется.       Он поднялся, поправляя складки своего тёмного одеяния.       — Если у Вас родится дочь, — в его глазах мелькнула почти отеческая нежность, — Вы теперь знаете, что ей сказать в должный час. Чтобы она не чувствовала себя беспомощной. Да простят меня все мужчины, что когда-нибудь пострадают от этого моего наставления.       Он тихо хохотнул и вышел, мягко закрыв за собой дверь.       Гильрея осталась одна, но комната уже не казалась такой чужой и давящей. Слова Стэла продолжали кружиться в её голове, выстраиваясь в подробный план действий. «Балансировать на грани… чтобы он захотел заявить права…»       Она подошла к зеркалу в резной раме. «Серая мышка не нужна такому мужчине». Нет, серой мышкой она не была и быть не могла. В её жилах текла кровь правителей Бронзы. Она посмотрела на своё отражение: страх и отвращение никуда не делись, но теперь поверх них лёг тонкий слой решимости. Она не просто жертва обстоятельств. Она игрок. И у неё появился план. Хотя в этот же момент её эмоциональная привязанность к прошлой жизни, к чувствам к Гистусу, к новому опыту материнства, что был таким ничтожным, — всё это прибивало её к земле. План был известен, но сколько же сил потребуется, чтобы его воплотить в жизнь?       Стэл дал ей истинно бесценный совет, и у Гильреи были все шансы очаровать Вилмара, который действительно желал быть ею очарован, однако она не знала, что по этому плану действовал другой игрок, которого никто даже в расчёт не брал. И в отличии от Гильреи этот игрок действовал не из расчёта, а по велению сердца. Лазарий делал шаги в этом направлении бессознательно и искренне, потому что на этой шахматной доске Вилмар был для него всем. И первый ход он сделал уже давно.