KINGDOMS

      Тадэус проснулся от знакомого тепла. В полумраке спальни замка Серебра в его собственной широкой кровати рядом с ним спал Азарис. Рыжие волосы были растрепаны по подушке, дыхание ровное и глубокое. Дэус слабо улыбнулся, еще не вполне проснувшись. Но тут же в сознании скользнула мысль: они не ложились вместе. Они никогда не ложились вместе в столице, потому что здесь это было слишком опасно. Нахмурившись, Тадэус приподнялся на локте и осмотрел спину, которую не покрывало тёплое одеяло. И в этот миг парень повернулся на бок, лицом к нему.       Это было лицо Иниса. Но только на мгновение. Черты поплыли, как отражение в неспокойной воде, исказились, стали острее. Рыжина волос потемнела до оттенка старой меди, губы изогнулись в знакомую усмешку. И глаза… сначала они были закрыты. Потом открылись. И это были не глаза Иниса.       — Скучал? — прошептал Аврари. Его голос был шёлковым, точно таким, каким звучал в памяти.       Тадэус оторопел. Он знал. Он знал, что это сон. Потому что это происходило снова и снова. Но знание было беспомощным щитом против накатывающей волны чувств. Видеть его живым, чувствовать тепло его кожи, вдыхать призрачный запах его тела. Это была извращенная благодать, сладкий яд, от которого кружилась голова и сжималось сердце в груди.       — Уходи, — с трудом выдавил Дэус, но его тело не слушалось, зачарованное близостью призрака.       — Куда? — хохотнул мужчина. — Это твой сон, милый. Твоя голова. Твои… воспоминания, — он потянулся рукой к лицу Тадэуса и, коснувшись щеки, провёл ладонью по волосам. — Я всегда здесь. Ты сам меня держишь при себе. Хранишь, как драгоценность.       — Ты умер. Ты — моё проклятие.       — Проклятие? — Аврари тихо рассмеялся, и его глаза, эти проклятые, прекрасные зелёные глаза, сузились. — Нет. Я — правда. А правду не похоронить. Особенно такую… пикантную.       Его рука скользнула с волос Дэуса на его грудь, ладонь легла прямо над сердцем, будто измеряя его бешеный ритм. «Проснись! — приказывал себе мужчина. — Давай же! Это всего лишь сон!» Но видение не исчезало, а прикосновение ладони было таким реальным, что… надо признать, что это вопреки всему было ему приятно.       — Я слышал новости. Рыцарь, говоришь? Мой милый, бестолковый племянник. Ты сделал его рыцарем, — в голосе Аврари зазвучали ноты почти искреннего восторга. — Это очаровательно. Ты всегда был сентиментален. Нашел себе… замену.       — Он не замена, — прошипел Тадэус, пытаясь отстраниться, но призрак двигался с ним, неотрывный, как тень. — Он — не ты.       — О, конечно нет! — воскликнул Аврари с притворной радостью. — Он слабак. Ищет в тебе спасителя или покровителя. Он смотрит на тебя снизу вверх. А я… — Аврари наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Дэуса, а дыхание обожгло кожу. — Я всегда смотрел на тебя как на равного. Или как на игрушку. Ты никогда не знал наверняка, не так ли? И это сводило тебя с ума. Это и есть любовь, Дэус. Иррациональная и безумная. А то, что ты чувствуешь к нему… это жалость. Привычка. Попытка залатать дыру, которую я оставил.       Каждое слово било точно в цель, вскрывало старые, плохо зажившие раны и страхи. Самые потаенные, в которых Тадэус и себе боялся признаться.       — Это не так, — нахмурился он. — Это мои чувства, и только я могу их осознать.       — Неужели? — Аврари улыбнулся и ловко толкнул Дэуса на постель, оседлав его сверху. Близость его тела, тепло кожи, осязаемость этого видения каждый раз вводило Тадэуса в благоговейный восторг и ужас одновременно. Однако впервые в своём сне он видел мужчину абсолютно нагим, что от этого стало ещё больше не по себе.       Обнажённый вид Аврари не был чем-то необычным, ведь он видел его таким множество раз, но увидеть его нагим спустя столько лет было всё же шоком. Да и разве мог мозг выдумать вот эту едва заметную родинку над ключицей? Тадэус помнил её. Проклятая память. И ведь он знал, что этого человека давно нет в живых, так почему… в этих снах он всегда такой реальный?       — Ты ведь помнишь, как это было? — спросил Аврари, наклонившись к лицу служителя так низко, что Дэус ощущал его дыхание своими губами. — Или, хочешь, я возьму тебя? Как делал это раньше. Азарис… он ведь не был с тобой в такой роли?       Дэус отвёл взгляд в сторону, покраснев до кончиков ушей.       — Не был? — усмехнулся чёрт. — Почему же? Разве тебе не нравилось?       — Предпочтения меняются, — отрезал Тадэус.       — Что ж, и то верно, — согласился Аврари, — со мной ты тоже быстро сменил роль. Вполне заслуженно… ты ведь хорош, потому что я тебя всему обучил. Хочешь, повторим урок?       Его прикосновения стали настойчивее. Руки Аврари касались тела Дэуса знакомыми путями, которые когда-то были дорогами к блаженству, а теперь были тропами в ад. Тадэус закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на мысли об Инисе, но образы расплывались, поглощаемые навязчивой, демонической реальностью сна. Это было насилие его собственной памяти, его собственной не до конца остывшей страсти.       И когда губы призрака коснулись его шеи, Дэус понял, что самый страшный кошмар — не видеть Аврари в образе черта. Самый страшный кошмар — это снова, хоть и во сне, захотеть его. И знать, что где-то в глубине души эта искра не погасла, и теперь она жгла его изнутри стыдом и ужасом.       Дэус искренне этого не желал, но его тело словно ему не принадлежало. Он знал, что это неправильно, но оправдывал себя тем, что отдавал себе отчёт в нереальности происходящего. Разве можно изменить с тем, кого больше нет?       Но он был. Сейчас Аврари был реальным, тёплым, живым. Тадэус сам не понял, как обхватил его тело руками и прижал к себе, а затем перевернулся вместе с ним на постели, подмяв мужчину под себя. Волосы соскользнули с его плеча на грудь мужчине. Он смотрел в эти зелёные глаза и не верил, что сон мог быть таким настоящим.       — Такой ты с ним? — шутливо спросил Аврари, облизнув губы. Он подхватил светлую прядь волос Тадэуса и стал перебирать её между пальцев. — Раньше ты не был столь напорист…       — Я был юн, — оправдался Дэус.       Аврари улыбнулся и коснулся ладонью щеки мужчины. И эта близость была настоящей пыткой.       — Ты был моим, — тихо ответил рыжий и чуть приподнялся, — ты и сейчас мой… иначе… меня бы здесь не было. Азарис никогда не заменит меня, потому что твоя душа, — мужчина улыбнулся и опустил ладонь с щеки на грудь, — принадлежит мне. Ты отдал её мне тогда, в библиотеке, когда сказал, что любишь. Ты думал, слова — это просто слова? Нет. Это цепи. И он, этот мальчишка… он лишь напоминает тебе о том, каково это — быть свободным. Но свобода твоя — призрак. Как и я.       Лицо Аврари начало меняться. Острые клыки обнажились в гримасе, кожа на висках будто обуглилась, обнажая на мгновение нечто темное, рогатое. Существо, носившее лик Аврари, прижалось к нему всем телом, и его прикосновение стало леденящим, высасывающим тепло и волю.       — Проснись, Дэус, — шептало оно уже прямо в его сознании, — и помни. Каждый его взгляд, каждую его улыбку ты будешь делить со мной. Потому что я — в тебе. И пока ты дышишь, я жив.       Тадэус закричал. Беззвучно, внутри собственного парализованного сна. Он отчаянно пытался пошевелить пальцами, ущипнуть себя, что угодно — только чтобы вырваться. Он видел, как черты демона расплывались, смешиваясь с чертами Иниса, создавая чудовищный образ, который смеялся над ними обоими.       Он проснулся с тихим, захлебывающимся стоном. Рассветное солнце било в окно. Кровать была пуста. Он был один. Его тело было покрыто холодным потом, а сердце бешено колотилось, как после долгого бега. Страх и отвращение сжали его изнутри, что его едва не стошнило.       — Боже, когда это закончится? — тихо прошептал он в пустоту своей спальни.       Тадэус наивно полагал, что этих снов больше не будет. Потому что после новости о Вивьене этому кошмару было самое место в тот ужасный период побега Иниса, но явно не сейчас, спустя столько времени, когда между ними вновь начала выстраиваться сказочная идиллия. И что теперь? Тадэус поморщился от воспоминаний, что едва не поддался соблазну овладеть Аврари снова, хотя бы во сне, потому что, несмотря ни на что, невозможно забыть и отречься от того, кого так сильно любил.

***

      Весь следующий день Тадэус был занят делами, буквально избегая возможности встретиться с Азарисом. Да и в замке действительно была суматоха, полным ходом шла подготовка к бракосочетанию. Инис, не имея ровно никаких поручений, бесцельно бродил по коридорам, буквально выискивая для себя занятия. Теперь, когда его посвятили в рыцари, он не мог заниматься привычной работой в конюшне или на кухне, а потому не знал, чем себя занять. Так или иначе все его обязанности крутились вокруг Тадэуса, а тот словно сквозь землю провалился. С момента, как они вернулись, у него едва находилась пара свободных часов.       — Азарис! — раздался женский голос, и парень резко обернулся.       Перед ним стояла Кина в одежде придворного лазарета. Она широко улыбнулась и поспешила к парню.       — Кина! Как я рад тебя встретить! — искренне улыбнулся Инис.       — И я! — согласилась девушка, закусив губу. — Поздравляю тебя с посвящением!       — Спасибо, — кивнул вор. — Вы давно вернулись?       — Да, — ответила девушка, — просто вас долго не было, да и потом… мы ведь не покидаем лазарет, а внизу тебя теперь и не найти.       — Да уж, — смутился рыжий. — Как вы доплыли?       — Слава богу без встречи с кракеном, — округлила она глаза, — весь замок до сих пор рассказывает эту историю, да так, словно каждый лично там побывал. Я слышала, что ты был сильно ранен, и колдун… помог тебе? Всё хорошо?       — Да, приключение вышло незабываемым, — согласился Азарис. — Лазарий и правда спас мне жизнь, сейчас всё хорошо, правда. Спасибо за заботу.       Кина неловко убрала прядь волос за ухо. Ей отчаянно хотелось расспросить Иниса об их невероятном морском плавании, о местах, где они побывали, о кракене, колдовстве, о долгом восстановлении вдали от замка, но Азарис буквально не давал ей повода развить тему дальше.       На Севере, ухаживая за той девочкой-сиротой, они проводили долгие часы в разговорах — правда, больше говорила она, а он слушал, порой улыбаясь, порой отмалчиваясь. Тогда ей казалось, что между ними возникла какая-то связь. Она ловила его взгляд, иногда задерживающийся на ней, и сердце её сначало замирало, а после набирало ход. Но ещё там она поняла: его мысли были где-то далеко. Он был вежлив, благодарен за помощь, но его настоящее внимание, та искра, которую она надеялась разжечь, принадлежала кому-то другому. Теперь же, глядя на него, она ощутила горький осадок. Он и правда ею незаинтересован. И расстояние между ними измерялось уже не ступенями лестницы из кухни в покои, а чем-то куда более непреодолимым.       — Рада это слышать, — наконец сказала она, вежливо улыбнувшись. Она сжала руки перед собой, будто возвращаясь к своей роли помощницы лекаря. — Если что… если будут беспокоить старые раны, знаешь, где нас найти. Лазарет на прежнем месте.       — Спасибо, Кина, — кивнул Инис, и в его улыбке была искренняя благодарность, но не тепло, которого она так ждала. — Я буду иметь в виду. И передавай привет Вете.       — Обязательно, — кивнула та, — она тоже за тебя рада.       Они постояли ещё мгновение в неловком молчании, прежде чем Кина, сделав маленький, почти незаметный поклон, повернулась и заспешила по коридору прочь, к своим обязанностям. А Инис, проводив её взглядом, снова погрузился в свои мысли, где главным был только один человек, которого он сегодня никак не мог найти.       Уже после обеда Тадэус наконец смог выдохнуть. Рабочие обязанности отлично отвлекали от посторонних дум, что на самоуничижение не оставалось времени. Когда он вошёл в пристройку у церкви, Инис был там. Парень сидел за столом, опустив голову на сложенные руки, и дремал. Дэус слабо улыбнулся, затворив за собой дверь. На мгновение перед глазами снова возник образ Аврари, но он резко дёрнул головой, прогоняя это наваждение.       — Ты мог прилечь на постель, — проговорил мужчина, потормошив парня за плечо.       Инис сонно проморгался и поднялся, ощущая, как затекло тело от такой неудобной позы.       — Я не думал, что усну, — промямлил вор, — буквально прикрыл глаза на пару минут…       — Завтра пройдёт церемония, — тяжело выдохнул Дэус, уставший от череды обязанностей и суматохи.       — Быстро всё устроили, — усмехнулся рыжий, — но принц, полагаю, доволен? Его невеста оказалась очень даже.       — Да… — кивнул инквизитор, — Лазарий предположил, что кто-то подменил портрет. Возможно, кто-то в Бронзе не желал этого брака. Впрочем, это неважно. Хорошо, что про портрет мало кому известно, иначе это был бы скандал. И понятно, почему портрет отправили сразу принцу, а не сюда… Здесь посол бы сразу указал на то, что на портрете не графиня.       — Знать бы ещё, кто на нём был, — хмыкнул вор, — даже Паскаль его не видел, ведь принц очень быстро его сжёг.       Тадэус только пожал плечами, а затем, посмотрев на окошко, которое освещало комнату, стал зажигать свечи, чтобы задёрнуть занавески. Инис с улыбкой помог ему, а затем фривольно присел на стол. Окно было скрыто за тканью, и помещение заплясало от игры света и теней.       — Мне нужно какое-нибудь занятие, — вздохнул парень, — иначе я сойду с ума от скуки или сопьюсь. Теперь мне совершенно нечем заняться, а ты не даешь мне никаких поручений.       — Разве ты не жаловался на то, что слишком уж много у тебя бесплатной работы? — усмехнулся Тадэус.       — Но у меня нет ни платной, ни шаровой, вообще никакой. Я только и делаю, что слоняюсь по замку… А ты вечно занят.       — Хочешь снова разбирать архивы и восстанавливать книги? — улыбнулся мужчина и подошёл ближе. Он пристально разглядывал парня, удивляясь тому, как долго ему удавалось убеждать себя в том, что он был не так уж похож на Аврари. Ведь всё это время он действительно никогда их не сравнивал, но теперь…       — Да хоть их… Хотя, конечно, если есть что-то интереснее, — заискивающе улыбнулся вор.       — Весной начнётся работа по дому, нужно будет следить за рабочими, принимать мебель и прочее. Сейчас это проблематично, так как вся древесина влажная… Я покажу тебе дом, когда там хоть что-то будет готово. Но после у тебя будет полно забот по его обустройству.       — Да я ведь не о доме, — усмехнулся парень, — просто ты постоянно занят, и я не хочу тебя отвлекать или мешаться. Но мне правда хотелось бы чем-то заняться.       — Вот уж не думал, что ты попросишь меня о работе, — хохотнул Тадэус.       — Сам не ожидал, — поддержал Азарис.       Тадэус задумчиво вытянул губы, а затем отвернулся к шкафу с книгами и свитками, чтобы скрыть лицо, точнее мысли, которые его мучили после пробуждения. Завалить Иниса работой было соблазнительной перспективой, просто потому что этим он мог привязать его к себе, чтобы тот чаще был рядом. Но вместе с этим он и не знал, хотел ли постоянно видеть его перед собой, страшась про себя, что, как и мгновения назад, будет так же пытливо рассматривать его профиль и узнавать в нём Вивьена. Это было невыносимо. Но он знал, что это наваждение скоро отступит, и всё встанет на свои места.       — Что ж, — деловито сказал он, обернувшись. — Раз уж ты настаиваешь. У меня есть пачка донесений из приграничных деревень на севере. Подозрения на языческие обряды, но всё слишком туманно и написано так криво, что глаза устают. Твоя задача — прочесть, выделить суть и составить краткий отчёт: что, где, когда и насколько это серьёзно. Справишься?       Инис оживился. Наконец-то дело, да ещё и связанное с инквизицией, хоть и бумажное.       — Справлюсь. Где эти донесения?       — Здесь, — Тадэус указал на невысокую стопку потрёпанных папок в углу стола. — И ключ от архива в нижнем ящике. Если понадобятся карты или прошлые отчёты по тем районам, бери. Но ничего не теряй и не перепутай порядок.       — Не перепутаю, — кивнул Инис с непривычной серьёзностью. — А… где ты будешь?       — У меня совещание с отцом и главным распорядителем по поводу завтрашней церемонии, — ответил он со вздохом. — Отец хотел, чтобы эту церемонию провёл я, но я отказался. Мне и без этого забот хватает, хватит с меня неудачной коронации, если ещё и на свадьбе пойдёт что-то не так…       — Что там может пойти не так, если принц доволен? — улыбнулся Азарис.       — Не знаю, Инис, но Вилмар… — Дэус вздохнул, — всё же он какой-то бедовый, с ним постоянно что-то случается. Ссылка, нападение, отравление, пираты, кракен… уже список приличный, не находишь?       — Да уж, — согласился вор и поджал губы. — Если невеста сбежит, то его явно прокляли, — хохотнул Инис, но потом поправился, — ну, или его сглазили. Побрызгай на него святой водой на всякий случай.       Тадэус подавил смешок, хотя про себя счёл идею даже здравой.       — Мне пора, — вздохнул Дэус, — если… если закончишь раньше, можешь отправиться в город, если тебе там вдруг что-то нужно. Только, — он сделал паузу, стараясь, чтобы это прозвучало как нейтральное напутствие, а не как приказ, — не слишком расслабляйся. Завтра важный день, и все будут на виду.       — Смотри не перенапрягись, Дэус, — мягко парировал Инис, улавливая в его тоне странную напряжённость. Он хотел спросить, всё ли в порядке, но что-то удержало его. Вместо этого он просто сказал: — Я буду здесь. Разберу эти бумаги и подожду тебя.       — Не забудь поужинать, — улыбнулся мужчина, смотря, как Инис старательно принялся за бумаги. На мгновение он с облегчением подумал, что нашёл занятие для него, но затем, когда парень склонился над первым донесением, его словно прошило: когда-то давно над похожими донесениями сидел и Аврари.       Он хотел подойти ближе, возможно, поцеловать, ведь для этого он и занавесил окно, но не сделал этого. Он не хотел делить эту близость с призраком из прошлого, который сегодня преследовал его словно тень. Вместо этого он слабо сжал плечо Азариса и покинул помещение. Инис, нахмурившись, проводил его взглядом, но списал всё на загруженность Тадэуса. Папаша его настолько занимал делами, словно всеми силами пытался сократить их взаимодействие в стенах двора, а к вечеру Тадэус был настолько измотан, что вряд ли желал чего-то больше, чем просто лечь спать. Свобода на Севере вдруг показалась невероятной блажью, которая теперь стала недоступна.       Парень тяжело вздохнул и снова опустил взгляд на донесение. Он едва разбирал почерк, но когда разобрал, перечитал донесение ещё раз. В нём писалось, что пьянчуга из деревни собирает у себя чертов, и в полнолуние они разносят несчастья по деревне.       — Что? — вслух вырвалось у вора. — Боги, сколько же дури ты вынужден разбирать…

***

      Тем временем, несмотря на то, что этика и традиции требовали от брачующейся пары провести вечер в общении, и Вилмар, и Гильрея были поглощены каждый своими заботами.       Стэл как педставитель духовенства мог говорить с графиней в уединении, а потому тихо, едва слышно проговаривал с девушкой план завтрашнего мероприятия. Главной целью было убедить Вилмара в её невинности.       — За принцем, конечно, тянется определённая… репутация, — начал прелат, тщательно подбирая выражения. — Он не слывёт ценителем неопытности. Скорее, его вкусы лежат в иной плоскости. Гайро успел навести справки. Его постоянные фаворитки, та же леди Агата, появлялись в его покоях уже будучи замужними дамами. Опыт для него не препятствие, а… условие.       Гильрея неосознанно поджала губы. Всё в ней до сих пор противилось этому союзу, хоть она и понимала его значимость на политической арене. Но сердцем и душой она всё так же была верна Гистусу, не в силах представить себя с другим мужчиной, каким бы привлекательным он ни был.       Алиа, лишь мельком увидев принца, восхитилась его внешним видом, в который раз указав своей госпоже, как милостива к ней судьба, раз её выдают замуж за такого молодого красавца. Графиня разумом принимала это, но Вилмар был ей совершенно неинтересен. Он даже смотрел на неё плоско, без той глубины, какая легко считывалась во взглядах Гистуса, словно она являла собой разгадку могущественного заклинания.       Да, Вилмар был красив. Безупречен, как иллюстрация из рыцарского романа. Но эта красота была холодной и чужой. В ней не было той огненной искры, что была в Гистусе — в его тёмных волосах, в осанке, в пронзительных, почти неестественно ярких голубых глазах, которые видели не графиню, а её. Рядом с живым воспоминанием о том магните, что притягивал её душу, классическая красота принца казалась безжизненной гравюрой.       — Смущение — Ваш лучший союзник, — продолжал Стэл, нервно перебирая чётки, — Вы должны вести себя так, будто каждое прикосновение для Вас в новинку. Отводите взгляд, краснейте, вздрагивайте. Если он попытается… направлять Вас, сделайте вид, что не понимаете. Растерянность девственницы — это не просто скованность. Это незнание, куда деть руки, как ответить на поцелуй, даже как дышать.       Гильрея кивала, но её взгляд был прикован к узору на ковре, словно она могла раствориться в нём. Внутри всё кричало. Незнание? Она знала слишком много. Знало её тело, память которого была высечена не робкими ласками, а пламенем запретной страсти. Она помнила, как губы Гистуса обжигали её кожу, а его руки находили такие точки, от которых мир переставал существовать. Как они, задыхаясь от желания, открывали друг другу тропы, где не ступала нога приличной девушки.       — А если… если я не смогу изобразить нужную степень… невинности? — её голос прозвучал хрипло. — Опыт… он ведь чувствуется?       Стэл нахмурился, его слова стали ещё тише, ещё более вымученными.       — Физически… возможно, нет. Но есть иное. Уверенность в движениях. Слишком умелый ответ на ласку. Слишком… понимающий взгляд. Принц привык к опытным женщинам, которые знают, чего хотят, и умеют это показать. Ваша задача — быть полной противоположностью. Вы не должны искать его прикосновений. Вы должны их терпеть. Как милость. Как долг, — он замолчал, подбирая слова. — Ваше отвращение… оно может даже сыграть нам на руку. Выдайте его за страх.       Отвращение. Да, оно было. Оно поднималось комом в горле при одной мысли о руках Вилмара. Но не из-за страха перед неизвестным, а из-за тошнотворного предательства каждого воспоминания о Гистусе. Каждый вздох, каждый стон, который ей, возможно, придётся изобразить, будет плевком на их тайну.       — Вам придётся изобразить не просто робость, — продолжал Стэл. — А безупречную невинность. Страх перед неизвестным. Смущение, граничащее со стыдливостью. Даже если его действия… покажутся Вам знакомы, Вы должны реагировать так, будто впервые сталкиваетесь с подобным. Понимаете?       Мысли девушки при этом хаотично разбегались от страха провалить первую брачную ночь до искреннего отвращения оказаться в постели с законным мужем. Это было странно, ведь перед законом и даже богом она исполнит то, что было ей предназначено. Но репутация принца расставляла свои акценты. Она почти вздрагивала от мысли, что ей вообще могло понравиться быть с Вилмаром. Слухи рисовали его искусным любовником, но это и делало всё отвратительнее. Лечь в постель к распутнику, притворяться неопытной, отдавать тело, которое помнило совсем другие ласки… Она чувствовала себя не женой, а самой последней прелюбодейкой в его коллекции. Проституткой, купленной ценою титула.       — Понимаете? — переспросил прелат с лёгкой тревогой, видя, что её взгляд ушёл вдаль.       Гильрея медленно перевела на него глаза, в которых читались отчаяние, отвращение и, тем не менее, железная решимость.       — Я понимаю, — её голос прозвучал тихо, но не дрогнул. — Страх, смущение, невинность. Ничего не знать. Ничего не помнить, — она сделала крошечную паузу. — Я справлюсь. Ради… него.       Стэл тяжело вздохнул и почти по-отечески сжал ладонь девушки.       — Постарайтесь отпустить груз прошлого, каким бы ценным он ни был. Если не брать в расчёт ситуацию, вы кажетесь действительно удачной парой. Вы оба молоды, природа наградила вас, взяв лучшее от родителей. Вы могли бы полюбить друг друга или преисполниться уважительным партнёрством. В конце концов, как бы жестоко это ни прозвучало… Если Вы подарите ему наследника, это осчастливит вас обоих.       Гильрея ничего не ответила. Она и представлять не хотела, что ей уготовано подарить жизнь другому ребёнку, которого ей дозволено будет любить, словно это было предательством к её первенцу. Как она могла быть счастлива в материнстве, зная, что её маленький Ксавье брошен ею на произвол судьбы?       — Скорая беременность нежелательна ни для меня, ни для Дома Бронзы, — был её ответ, но Стэл прекрасно понимал истинную причину.       — Разумеется, — кивнул мужчина. — Что же… На этом, пожалуй, можно закончить. Вам следует хорошенько отдохнуть и успокоить мысли. Отдыхайте.       Кардинал поднялся на ноги и, вежливо кивнув, покинул покои будущей принцессы.

***

             Вилмар в это время замер у окна своей опочивальни, глядя не то на пейзаж, не то на собственное отражение, но при этом не видя ни первого, ни второго. Перед его внутренним взором стоял иной образ. Он с наслаждением вырисовывал его в мыслях, штрих за штрихом, как художник, пишущий икону собственного триумфа.       Алые волосы, рассыпанные по подушке, как расплавленная медь. Широко раскрытые глаза цвета зимнего неба, в которых, как он представлял, будет пылать благоговейный трепет. Идеальная кожа, которая вспыхнет румянцем под его прикосновением. Он смаковал каждую деталь, каждую воображаемую реакцию. Его губы сами растянулись в усмешке удовлетворения. Судьба и впрямь оказалась к нему невероятно благосклонна, превратив ожидаемую жертву в такой… восхитительный приз.       Его мысли уже давно и настойчиво кружились вокруг предстоящей ночи. Не вокруг союза Домов или будущих договоров. Его занимала одна пламенная мысль — обладание. Право открывать, покорять, быть первым. Именно «первым» — это слово отдавалось в нём особым, тёплым эхом.       Опытных любовниц у него было предостаточно. Но девственница… Девственница была иной категорией. Это было чувство абсолютного, почти божественного права. И здесь, неожиданно даже для себя, он наткнулся на схожее воспоминание — на Лазария. Только с магом он испытывал нечто похожее. Тот был его первым и единственным мужчиной — неискушённым, уязвимым, отдававшимся со смесью страха и доверия, которое опьяняло сильнее власти. То чувство, что ты не просто берёшь, а раскрываешь целый мир… оно было уникальным.       И теперь, мысленно созерцая образ своей прекрасной невесты, он с жадностью предвкушал именно это. Он хотел вновь испытать власть первооткрывателя. Он представлял, как она смутится от первого поцелуя, как зажмурится от непривычной боли, как будет полагаться только на него. В его фантазиях она была немой, идеально красивой глиной, из которой он вылепит себе удобную жену. Её возможный страх он трактовал как милую робость, её молчание — как благоговение.       Он не думал о том, какие мысли скрываются за её ясным взглядом. Не гадал, есть ли у неё свои страхи, мечты или привязанности, которые сильнее долга. Его пленяла блестящая поверхность и невинность, ждущая, чтобы её сорвал он. Это было сладкое, самоуверенное заблуждение, и оно делало его совершенно слепым к настоящей женщине, что стояла за выдуманным им образом.       И пусть мысли принца были обращены к невесте, стоило ему вопреки здравому смыслу появиться в башне, как он тут же о ней забыл. Перед ним теперь встала новая задача — утешить ревнивого любовника.       Ревность Лазария была почти осязаемой, едкой и горькой, отравляющей каждый вдох. Вилмар наблюдал за магом молча, прислонившись к косяку двери. Он понимал, что должен был бы сейчас быть там, с Гильреей, вести светские беседы или хотя бы демонстрировать интерес. Но иное влечение, более искреннее, привело его сюда. Ему нужно было успокоить это безумие. Доказать, что завтрашняя церемония — лишь формальность, ничего не меняющая в сути.       Лазарий чувствовал себя невероятно глупо: он понимал, что ревновать к долгу бессмысленно, но его убивал факт того, что Вилмар получил именно такую невесту, о которой всегда и мечтал. Он ненавидел себя самого за это иррациональное поведение, за эти жалкие даже для него самого чувства. Но, к сожалению, он видел принца насквозь. И его желание, обращённое в сторону графини, лишь разжигало пожар ревности сильнее.       — Иди ко мне, — голос Вила прозвучал непривычно мягко, почти убаюкивающе.       Он усадил сопротивляющегося мага на свои колени лицом к себе на край узкой постели. Лазарий нахмурился и недовольно скривил губы.       — Вил, это… это ужасная идея. Завтра твоя свадьба. Ты должен…       — Я должен быть там, где я есть, — перебил принц, и его пальцы принялись расстёгивать застёжки на камзоле мага, словно ничего больше его не волновало, а завтра — всего лишь обычный день, каких будет ещё не мало.       Лазарий хотел протестовать, но слова застряли в горле. Это было унизительно и сладко одновременно. Быть нужным здесь и сейчас, накануне того дня, когда всё должно было измениться. Но в голове крутилась мысль, что он желал вовсе не его. Он желал её. А Ларра просто… сейчас доступен, словно инструмент, которым можно на время заменить желаемое.       Тем не менее, он не оттолкнул. Одежда медленно сползла на пол, и кожа коснулась кожи. Лёжа под принцем, охваченный знакомыми, но сегодня болезненными ощущениями, Лазарий инстинктивно опустил ладони на его плечи. Пальцы впились в кожу, готовые оставить свои следы — видимые отметины их тайны. Но Вилмар был начеку. Он тут же перехватил его запястья одной рукой и прижал к постели над головой мага.       — Нет, Лазарий, — выдохнул он, посмотрев колдуну в глаза. — Эту привычку следует убрать.       Лазарий замер. Он прекрасно понял, о чём шла речь. Царапины на спине. Его немые, яростные автографы, которые он оставлял в пик страсти, то ли не владея собой, то ли отчаянно желая закрепить своё право, сделать их связь видимой хоть так. Теперь эти следы могли стать уликой. Теперь это могла сделать только она — законная жена.       Он перестал сопротивляться, позволив руке Вилмара обездвижить его. Он не мог возразить, потому что понимал причину. Их связь должна стать абсолютно невидимой, бесследной. Даже его боль и его ревность не имели права оставлять отметин.       — Прости, я… не всегда это контролирую… — глухо оправдался маг, хотя в данном случае желание оставить след было осознанным. Это был его способ хоть как-то закрепить реальность их связи в мире, который завтра официально будет её отрицать.       Вилмар лишь улыбнулся, снисходительно и немного отстранённо, и наклонился для глубокого и властного поцелуя, чтобы напомнить чернокнижнику об условиях, которые почему-то ставили лишь ему одному. И это было чудовищно несправедливо. Пока Лазарий вынужден был сдерживать каждое движение, каждую инстинктивную попытку заявить о себе, следы от их связи безжалостно отпечатывались на нём самом. На его запястьях краснели отпечатки пальцев принца, сжимавшего их с силой, граничащей с жестокостью. Проникновение, всегда требовавшее подготовки и терпения, сегодня было стремительным, почти дерзким, и оставит после себя не просто мимолётную боль, а тянущий, назойливый дискомфорт в пояснице и глубоко внутри. Даже когда блаженство схлынет, эти физические напоминания останутся.       А Вилмар? Вилмар уйдёт нетронутым. Его кожа останется чистой, его походка — лёгкой и уверенной. Единственными следами для него будут, пожалуй, лишь смутные воспоминания и чувство исполненного долга — успокоил, приласкал, доказал своё первенство. Лазарий же оставался с немыми уликами их греха, которые ему предстояло скрывать не только от чужих глаз, но и от самого себя, притворяясь наутро просто уставшим, а не разбитым и отмеченным. И всё это накануне его свадьбы…       — Прошу тебя, Ларра… перестань надумывать. Я же здесь, — тихо заговорил лев, его губы почти касались уха мага. — Я с тобой… желаю тебя, ласкаю тебя. Посмотри на меня. Перестань анализировать.       Его слова не успокаивали. Маг зажмурился, как будто мог спрятаться, но Вилмар был неумолим.       — Я с тобой и хочу тебя. Ну же… Я безумно тебя желаю, думаю лишь о тебе, как ты сжимаешь меня там, внизу.       Лазарий издал сдавленный звук, не то стон, не то протест. Его щёки и шея пылали огненным румянцем, видимым даже в полумраке комнаты. Как у Вила хватало духу произносить эту вульгарщину вслух?! Это была пытка. Пытка, от которой всё его тело трепетало, а разум мучительно цеплялся за остатки стыда.       — Тебе хорошо? Скажи мне… — голос принца стал низким, настойчивым, проникающим глубже, чем его тело. — Скажи, как там внизу для тебя?       Он двинул бёдрами, медленно и глубоко, заполняя его целиком, и Лазарий невольно выгнулся, вцепившись пальцами в складки простыни.       — Когда я проникаю в тебя вот так… — Вилмар повторил движение, — скажи, тебе это нравится?       Слова застряли в горле мага комком. «Да» было бы слишком мало и слишком постыдно. «Нет» — невозможной, чудовищной ложью, которую его тело тут же предало бы постыдным расслаблением и жаром. Он мог только беззвучно открыть рот, его дыхание превратилось в прерывистые, влажные всхлипы. Ответом была дрожь, бегущая по его коже, и то, как его тело, вопреки воле и гордости, отзывалось на каждый толчок, на каждый низкий, настойчивый шёпот принца. Это было блаженство, замешанное на унижении, и он тонул в нём, не в силах ни вымолвить слово, ни остановить то, что с ним происходило.       Вилмара захлестнула новая волна возбуждения от осознания простой истины: даже после всего, что они прошли, Лазария всё ещё можно было довести до такого смущения. Эта власть над его стыдом, над его потерянным дыханием была почти сладострастной.       — Ну же, скажи мне, как тебе нравится? — он повторил, намеренно замедляя движения, заставляя мага прочувствовать каждую долю проникновения. — Когда я медленно вхожу в тебя? Или когда быстро? Когда я нежен или…       Он не договорил, а вместо слов резко, почти грубо подался вперёд, одним глубоким толчком полностью заполняя Лазария собой, вырывая у того короткий, обрывистый стон. Вилмар уже знал его тело. Знал, что маг предпочитал не нежность, а выматывающий, интенсивный темп, который требовал от самого Вилмара полной отдачи и выносливости, и он готов был предоставить всё это сполна. Но сейчас им двигало иное желание. На пике этой животной, сжигающей всё на своём пути страсти, ему хотелось сорваться. Сорваться с той утончённой игры, с полунамёков и сдавленных стонов. Из его груди рвались низкие, грязные слова, прямое и грубое требование обладания. Ему хотелось услышать в ответ не робкое «возьми меня», а что-то вульгарное, откровенное, что стёрло бы последние границы между ними, оставив только двух существ, слитых в слепой, всепоглощающей жажде.       Вил стиснул зубы, сдерживая этот порыв. Нет. Это была та черта, которую он не позволял себе переступать. Их связь и без того была грехом, тайной, чем-то выходящим за рамки. Но опуститься до откровенной скверны слов… что-то внутри него удерживало его. Он удовлетворялся тем, что видел, как Лазарий терял контроль по-другому — как его тело само отвечало на каждый жёсткий толчок, как в его глазах, полных наслаждения, гасла последняя искра анализа. Это и было его «трахни». Немое, всеобъемлющее, и от того ещё более мощное.       Вилмар чувствовал, что Лазарий был ему нужен — не как воздух или вода, а как огонь в ледяную ночь: болезненно, опасно, но жизненно. Его тяга к колдуну была такой всепоглощающей, что не укладывалась в обычные слова. Можно было бы назвать это любовью, но Вилмар никогда не терял голову от любви — этого сладкого, удобного чувства, о котором слагали баллады. То, что он испытывал, было иным — более острым, более властным, почти насильственным по своей силе.       «Любовь — удел слабых», — думал он с привычным высокомерием. Любовь была для родителей, для будущих детей, для законной жены — она существовала в рамках, в условностях, в тихом домашнем очаге. А между ним и Лазарием не было никаких рамок. Они сломали их все одним своим существованием, превратив свою связь в нечто запретное, тёмное и невероятно живое. Вилмар обладал магом, заявлял на него права, но и сам оказывался в плену — в плену этой жестокой нежности, этой боли, этого невозможного доверия.       И самое странное было в том, что Лазарий, казалось, не осознавал своей власти. Вилмар чувствовал её каждой клеткой — то, как его мысли всегда возвращались к башне, как его решения невольно сверялись с возможной реакцией мага, как даже в объятиях других он искал ту же силу притяжения и не находил. Ни Агата с её щенячьей покорностью, ни даже ослепительная Гильрея с её законным правом на него не имели и десятой доли этого влияния. Они были украшениями, утешениями, частью пейзажа его жизни. Лазарий же был самой почвой под ногами — неровной, опасной, но единственной, на которой он мог стоять, не чувствуя фальши.       И Вилмар не понимал, почему маг, обладая такой необъяснимой силой над ним, продолжал сомневаться, ревновать и страдать. Разве он не видел? Разве не чувствовал, что Вилмар был у его ног больше, чем перед кем-либо другим в своей жизни? Это было его слабостью и вместе с этим ещё одной формой обладания, столь же абсолютной, сколь и взаимной. И, возможно, именно поэтому он так яростно отрицал слово «любовь». Оно было слишком малым для того, что сжигало их обоих.       — Ну же, скажи, как тебе нравится? — продолжал выпытывать лев, шепча эти непристойности ему на ухо.       Лазарий глухо выдохнул, не в силах выдержать этот натиск. Вместо слов он сжал бёдра принца ногами, пытаясь контролировать ритм, глубину, пытаясь хоть как-то удержать своё стремительное погружение в этот водоворот. Но это движение только раззадорило Вилмара ещё больше.       Принц снова подался вперёд, с жадностью вдыхая запах его кожи. Он провёл языком по линии его подбородка и закончил движение на его алых, прикушенных губах, заставляя их разомкнуться для короткого, влажного поцелуя.       — Скажи, как тебе нравится, — повторил он уже не вопросом, а требованием, высказанным прямо в его губы. — Я сделаю так, как хочешь ты… Медленно? Или чтобы ты забыл, как дышать? Скажи. И это будет. Только для тебя.       Это предложение было самой жестокой пыткой. Обещание исполнить любое его желание в тот самый момент, когда все его желания были запретными, постыдными и невозможными. Лазарий зажмурился, чувствуя, как по его вискам струится пот, а где-то глубоко в горле рождается тот самый звук — сдавленный, хриплый, лишённый слов, но полный такого отчаянного поражения, что в нём было больше правды, чем в любом признании. Его пальцы рефлекторно впились в плечи Вилмара и, несмотря на запрет, он провёл ногтями по взмокшей коже, оставляя жгучие красные следы.       — Да… — наконец вырвалось у него одно-единственное, разбитое слово, больше похожее на стон. И этого было достаточно. И пусть спину жгло от отметин, Вил был и сам не в силах этому противостоять. Быть может, пару мгновений назад он бы ещё остановил мага, но сейчас и его нещадно вело от происходящего.       Его губы расползлись в улыбке победителя, хозяина, человека, получившего своё, и он исполнил обещанное, начав двигаться именно так, как только что просил Лазарий всем своим податливым телом. Это было обладание, обоюдное и разрушительное, и в нём на мгновение стёрлось всё — и завтрашняя свадьба, и ревность, и страх. Осталась только эта ядовитая, пьянящая правда: здесь и сейчас они принадлежали только друг другу.       — Ты мой, Лазарий, только мой, — прохрипел он на диалекте язычников.       Слова, как раскалённое клеймо, вжались в сознание мага, ввергая его в полубред, в транс, где стиралась грань между болью и экстазом. В этом языке не было утончённости придворной речи, была лишь грубая, первобытная правда обладания.       Движения принца стали окончательно беспощадными, лишёнными последних следов удерживающей нежности. Каждый толчок был заявлением, каждое глубокое проникновение — границей, которую он переступал снова и снова. И в этом вихре Лазарий нашёл свою погибель и своё спасение. Ему нравилось это. Нравилась сила, которая ломала его сопротивление. Нравилась грубость, стиравшая сложность их мучительных отношений до простого акта власти. Нравился вес его тела, пригвождавший к постели, и та самая плоть, что пронизывала его, заставляя всё внутри сжиматься и гореть невыносимым пламенем.       Его затрясло. Сначала мелкая, предательская дрожь в кончиках пальцев, впившихся в плечи Вилмара, затем глубокие, судорожные спазмы, пробежавшие по всему телу, выгибая спину и сводя мышцы в болезненном напряжении. От острого и всепоглощающего наслаждения у него перехватило дыхание. Горло сжалось, выдав лишь сдавленные, хриплые стоны, лишённые слов, почти бессознательные. Он потерял дар речи, потерял способность мыслить, осталась только животная реакция на каждое движение, на каждое властное слово, на эту пожирающую его целиком силу. Мир сузился до точки боли и наслаждения где-то в самой глубине, до хриплого дыхания над ухом и до всепоглощающего чувства, что он действительно без остатка принадлежит ему. И в этом не было места ни для ревности, ни для страха завтрашнего дня — только огненное, безоговорочное сейчас.

***

      Для Лазария утро началось не с рассвета, а с прикосновения. Было ещё темно, когда он сквозь сон почувствовал, как губы скользнули по его плечу, шее, а приглушённый голос прозвучал прямо в ухо:       — Мне пора, Ларра…       На узкой постели в башне им вряд ли было удобно, но в эту колючую, северную зиму близость обнажённых тел согревала лучше любого очага. Вилмар засуетился, вылез из-под одеяла и начал натягивать разбросанные по полу вещи. Лазарий сонно повернулся на бок, следя за ним взглядом, и укутался в одеяло, ещё хранившее тепло их тел. Он ничего не сказал, даже когда принц снова наклонился, оставив на его губах короткий, поспешный прощальный поцелуй. После этого осталась не просто пустота, а обжигающее послевкусие ласки, смешанное с горечью бегства.       С другой стороны, было в этой ночи что-то нестерпимо порочное, грязное, но принадлежавшее лишь им двоим. Вопреки церемонии, которая по всем законам природы должна будоражить сознание, Вилмар провёл эту ночь с ним. Он должен был посвятить вечер невесте в бессмысленных беседах или попытках узнать друг друга лучше, но пренебрёг этим, оставшись с ним. Лазарий не знал, насколько ужасно прошёл бы прошлый вечер, если бы Вилмар не пришёл к нему. Их тайная связь этой ночью пусть и была грязной, но была очень кстати. Она помогла колдуну заткнуть эту выедающую душу ревность, ведь, как ни крути, принц был здесь.       Маг тяжело выдохнул и, поёжившись, высунул руку в сторону давно потухшего камина. Произнеся заклинание, он направил поток энергии в сторону поленьев, и пламя вспыхнуло, начав прогревать эту холодную и одинокую башню. А Ларра продолжал лежать и смотреть в потолок. Его тело помнило не только властную страсть ночи, но и эту утреннюю нежность, которая ранила даже сильнее. Тянущая боль в пояснице и ноющая пустота внутри были теперь смешаны со вкусом его последнего поцелуя. «Жена ничего не изменит», — твердил он про себя, повторяя мантру Вилмара, но не веря ни единому слову. «Будь боги чуть милостивее ко мне, — думал он с горькой усмешкой, — они бы послали ему ту уродину с портрета». Некрасивая жена отталкивала бы его одним своим видом. Гильрея же привлекала. Даже если это влечение было низменным и мимолётным, сам факт его существования был для Лазария ножом под рёбра.       — Я не могу ревновать к супруге… это нелогично, он всё равно бы женился рано или поздно, — пробормотал он уже вслух, с тяжёлым вздохом зарываясь с головой под одеяло.       Постель густо пахла ими. Их голой, искренней и запретной страстью. Её свидетельствами были отметины на его запястьях и бёдрах, липкое семя внутри, тупая боль в каждом движении и, наверное, синева под глазами. Они почти не спали.       В этот момент губы Лазария даже расползлись в едкой усмешке. Вряд ли богобоязненная графиня способна выдержать такую ночь с мужем, с ней он не будет таким. Просто не сможет, потому что соитие в браках знати преследовало лишь одну цель — продолжение рода. Все излишества будут в её глазах извращениями, а Вилмар… Вил жаждал этих излишеств. И магу казалось, что только он мог дать это принцу сполна. Или, по крайней мере, только он один должен это давать. Вот только как монополизировать постель наследника, он не знал. Он даже не подозревал, что Гильрея в этот момент не была его соперницей — ни в постели, ни в сердце.       Для Гильреи это утро началось с тишины и планомерно настигающего ужаса. От беспокойства она почти не сомкнула глаз, а с первыми лучами серого света в её покои ворвались горничные.       Её облачили в тяжёлое платье, расшитое серебром и жемчугом Бронзы, но она чувствовала себя не невестой, а жертвой, которую готовят к виселице. Горничные, затягивающие шнуровку корсета, казались палачами. Каждый укол булавки, каждый локон, уложенный с безупречной точностью, отдалял её от самой себя.       Она мысленно повторяла наставления Стэла: смущение, робость, неведение. Её тело, знавшее огонь и тайну других рук, должно было изображать нетронутый холст. А вечером… Мысль о брачной ночи вызывала тошноту. Она вспоминала не Вилмара, а Гистуса. Его терпеливые ласки, его голос, дыхание, которое касалось её кожи. То, как он знал её. Как доводил до исступления, не спеша, пока мир не сужался до точки наслаждения. Вилмар же был чужим. Красивым, статным, но чужим. Его прикосновения, какими бы искусными их ни воспевала молва, казались бы ей святотатством. Грязным актом предательства по отношению к единственной любви, которую её сердце признавало.       — Дитя моё, — тихо поприветствовал Стэл, вошедший в её покои. В его руках была драгоценная шкатулка, внутри которой оказалась фамильная тиара дома Бронзы. — Подарок Его Величества Каура к этому дню.       Гильрея с интересом осмотрела драгоценную тиару, усыпанную алмазами и сапфирами. Эта тиара была не хуже, чем у Олимпии, и этот жест родовой гордости и щедрости Каура согревал её ледяное сердце горькой искоркой утешения.       — Вы ослепительны, госпожа, — искренне выдохнул прелат и водрузил холодный и увесистый груз на её голову, — я бы хотел благословить Вас перед церемонией, если Вы пожелаете.       — Конечно, — кивнула девушка, разглядывая себя в зеркало за спиной у мужчины. О, как она мечтала, чтобы у алтаря её ждал Гистус! — Как я могу быть против?       «Всё, что угодно, лишь бы это быстрее закончилось», — вздохнула она про себя.       Стэл подошёл ближе и достал из складок рясы небольшой серебряный флакон с освящённым елеем — густой, золотистой жидкостью с терпким, сладковатым запахом ладана и мирры.       — Склони голову, дитя, — сказал он мягко. Служанки послушно ретировались к дальней стене, чтобы не мешать таинству.       Гильрея послушно опустила подбородок, чувствуя, как холодная тяжесть тиары слегка сместилась.       Стэл встряхнул пузырьком елея, смочив кончик большого пальца правой руки, и поднёс его ко лбу девушки. Прикосновение было прохладным, почти ледяным, но след, который он оставил, казалось, жёг кожу живым огнём веры и долга.       — Да возведёт тебя Господь в чистоте на ложе супружеское, — начал он, и его низкий, бархатный голос зазвучал как приговор, — и да ниспошлёт тебе терпение в послушании, мудрость в молчании и благодать в материнстве.       Он провёл намазанным пальцем от центра её лба к переносице, затем — от одной брови к другой, очерчивая невидимый, священный знак.       — Да освятит Он союз твой и дарует плод, достойный двух великих Домов. Да устоишь ты, как устоит медь Бронзы, и воссияешь, как воссияет серебро Севера.       Он коснулся её губ, замкнув круг благословения. Вкус елея был горьковатым и даже показался ей затхлым. Гильрея закрыла глаза, но не в благоговении, а в попытке спрятаться. Слова Стэла обретали для неё двойное значение. «Чистота» — означало ложь, которую ей предстоит нести всю жизнь. «Плод» — напоминало о Ксавье, её истинном, но тайном сыне. «Два великих Дома» — были клеткой, в которую её заточали навсегда.       — Иди с миром, дитя, — заключил он, и в его голосе прозвучала не только формальность, но искреннее сострадание. — И помни, твой путь освящён. Держись его.       Он отступил на шаг, завершив обряд. Гильрея медленно открыла глаза. Знак на лбу казался ей не защитой, а клеймом. Благословение было произнесено, путь определён. Оставалось лишь пройти его до конца — с опущенной головой и ледяным сердцем.

***

      В большом зале царил торжественный полумрак, разбавленный мерцанием сотен свечей. Зимние сквозняки, пробирающиеся сквозь узкие окна, заставляли придворных кутаться в меховые накидки. Тяжёлые гобелены с изображением гербов двух династий едва приглушали гул ветра, гуляющего по каменным коридорам замка.       В центре зала возвышался украшенный алтарь. У его подножия уже стоял принц в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебряной нитью. Его светлые волосы были уложены в безупречную причёску, а на груди поблёскивал фамильный медальон Дома Серебра с изображением льва.       Церемония была не в храме, что немного удивило Гильрею, ведь даже Эдмарион женился в церкви.       — Храм при дворе уступает убранству замка, потому решили, что лучше будет провести её здесь, — тихо объяснил прелат, — главное, что этот союз совершится на небесах.       Гильрея слабо усмехнулась. Хорош же союз для небесной канцелярии: повеса, отлученный от престола, и падшая дева, что отдала свою честь другому мужчине.       — Готовы? — заботливо спросил Стэл, заглянув невесте в глаза.       Они стояли перед тяжёлыми дверями, такими же тяжёлыми обещались быть все годы здесь. Гильрея кивнула. Она глубоко вдохнула морозный воздух и расправила плечи. Слуги распахнули двери, и девушка в сопровождении Первосвященника вошла в залу.       Приглашённая знать с любопытством развернула головы, разглядывая чужеземку. Среди незнакомых лиц графиня искала лишь один лик — Гайро. Она искала герцога по рядам, увидев его уже ближе к алтарю. Он стоял в первом ряду среди знати Серебра.       — Ты прекрасна, — одними губами прошептал парень и улыбнулся, желая её подбодрить. Им не дали возможности пообщаться, да и странно это выглядело бы в глазах придворных, а потому Гайро искренне желал поддержать подругу в этот трудный час. О том, что час трудный, он знал точно, потому что не могло быть иначе. На мгновение их взгляды встретились, и она почувствовала, как тревога немного отступила.       Мысли её, однако, иногда отскакивали к внешней стороне происходящего. Её собственная церемония, конечно, не могла сравниться с той, что она видела в Доме Золота. Здесь всё было сдержаннее, строже, по-северному холодным. Но… достойно. Король Вильгельм, а скорее королева Оливера, явно не поскупились.       Когда они дошли до алтаря, Стэл бережно помог ей подняться к принцу и отступил в сторону. Арахни благосклонно кивнул девушке и начал церемонию. Его глубокий голос, усиленный акустикой зала, разносился по всему помещению. Вилмар, разглядывающий свою будущую супругу, не мог скрыть лёгкого удивления — реальность превзошла все его ожидания.       Лазарий стоял в первых рядах свиты, среди прочих придворных, одетый в своё лучшее, но всё равно скромное тёмное одеяние. Он не желал здесь находиться, хотя здоровое любопытство так или иначе всё равно привело бы его сюда. И, тем не менее, его присутствие было обязательным. Для него происходящее походило на какой-то сюр. Стоило ему моргнуть, как перед глазами вспыхивали откровенные отрывки минувшей ночи, о которой так же напоминала тянущая боль в пояснице. Ему казалось, что даже запах их тел тянулся за ним тонким шлейфом, и, быть может, не за ним одним. Лазарий с интересом смотрел на принца, на его плечи, которые до сих пор хранили следы их страсти. Он даже тихо усмехнулся, что принцу придётся столкнуться с этим неудобством. Если Гильрея увидит эти отметины в первую брачную ночь, она, он надеялся, должна будет сильно оскорбиться. Ведь Вилмар проявил к ней вопиющее неуважение. Разве он не мог обуздать своё желание в близости, когда она вот-вот будет принадлежать ему?       Внезапно у мага пересохло во рту настолько, что он был вынужден тихо кашлянуть в кулак. Ревность снова сжала его горло. Или зависть? Ведь сейчас происходило таинство, которое делало этих двоих законной парой перед всеми. «Публичное признание. То, чего у нас никогда не будет», — подумал он с унынием.       — Дети мои, мы собрались перед ликом Создателя, чтобы благословить союз двух душ, двух кровей и двух великих Домов…       Лазарий не слышал слов. Он видел, как Гильрея опустилась на колени перед алтарём, как Вилмар сделал то же самое рядом. Как Арахни взял их руки и соединил. Рука Вилмара закрыла собой тонкие, обтянутые в перчатку пальцы Гильреи.       Клятвы верности были произнесены безжизненными голосами. Лазарий замер, когда Вилмар взял кольцо и, стянув перчатку, надел его на палец Гильреи. Это было так просто. Так естественно для него.       — …то, что сочеталось пред лицом небес, да не разлучит ни один смертный, — прогремел голос Арахни. — Объявляю вас мужем и женой, принцем и принцессой Серебряного Дома. Мир вам и благословение.       Зал взорвался гулом одобрения. Музыканты ударили в струны. Вилмар повернулся к своей жене, и на его лице расцвела ослепительная улыбка, которую знал весь двор. Он на мгновение замер, разглядывая безупречные черты и ясные голубые глаза, смотревшие куда-то в пространство поверх его плеча. Затем он наклонился и поцеловал её в щёку — почтительный, светский поцелуй супруга. Приличный, сдержанный и неестественный для него, потому что Лазарий знал, что это всего лишь игра. Такие учтивые поцелуи для принца лишь бессмысленный ритуал, ведь целовался он совершенно иначе.       Для Гильреи этот поцелуй был прикосновением чужака. Она почувствовала тепло его кожи и ничего более. Внутри была лишь ледяная пустота и одно-единственное чувство — долгожданное завершение. Первая часть испытания пройдена. Теперь предстояла вторая.

***

      Пир грохотал, как отдалённая гроза. Для Гильреи он прошёл в густом, безликом тумане. Она сидела на возвышении рядом с Вилмаром, отвечая на бесконечные тосты и поздравления светской улыбкой и кивками. Звуки лютни и смеха, звон кубков, цветные вспышки нарядов — всё это сливалось в одно назойливое, оглушительное пятно. Её губы касались края серебряного кубка с вином, но она не чувствовала вкуса. Тяжёлая тиара давила на виски, напоминая о долге, о Бронзе, о Ксавье. Она ловила на себе восхищённые, завистливые или оценивающие взгляды и думала только об одном: когда же это кончится.       Искоса она наблюдала за Вилмаром. Он был в своей стихии: улыбался, шутил, легко парировал колкости, его карие глаза блестели от вина и всеобщего внимания. Иногда его взгляд скользил по ней, и в нём читалось омерзительное предвкушение. От этого её тошнило ещё сильнее.       Когда церемониальный распорядитель объявил о завершении пира, Гильрею, уже почти онемевшую от усталости и напряжения, проводили в её покои. Едва дверь закрылась, как исчезла и последняя маска. Тишина здесь была оглушительной. Алиа уже ждала, держа в руках небольшой ларец.       — Всё готово, госпожа, — тихо сказала Алиа, не глядя ей в глаза.       Она открыла ларец. Внутри на тёмном бархате лежали два странных предмета: комок белого мха, замоченный в бордовой жиже, и небольшой, скрученный прозрачный пузырь, тоже наполненный тёмной жидкостью.       — Мох нужно… поместить глубже, — Алиа говорила шёпотом, её пальцы дрожали. — А это… он лопнет от давления. Это создаст… эффект.       Гильрея смотрела на эти предметы с брезгливым интересом, как будто это принадлежало не ей. Она молча позволила Алие сделать свою работу. Было стыдно, унизительно, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало её впереди. Физический дискомфорт от посторонних предметов внутри стал просто ещё одним слоем отвращения поверх основного.       В это время в одной из придворных гостиных Стэл учтиво вёл беседу с Первосвященником Арахни и Тадэусом.       — Ритуал проверки консумации, — говорил Стэл осторожно, — возможно, немного старомоден для ваших северных нравов. Но Его Величество Каур человек традиций. Он желает неоспоримого доказательства, что брак скреплён не только словами перед алтарём, но и… плотью. Чтобы союз был завершённым.       Арахни кивнул. Тадэус нахмурился.       — Прошу прощения за бестактность, но насколько… консервативен король Каур? Он настаивает на… личном присутствии свидетелей во время? — в его голосе прозвучала лёгкая, но искренняя тревога.       — О, что Вы, нет! Не настолько. Древние варварские обычаи остались в глухих веках. Достаточно формального подтверждения от самого принца и… вещественного доказательства. Уверен, Его Высочество справится с этой ролью безупречно, — льстиво проговорил прелат. — Молод, полон сил… и, скажем прямо, его супруга более чем способна разжечь любой мужской пыл. С этой стороны проблем быть не должно.       Тадэус лишь хмыкнул в ответ, в душе соглашаясь. Репутация Вилмара говорила сама за себя. Проблема была не в его способностях, а в том, захочет ли столь набожная невеста эти способности принять. Но это уже были детали, в которые никто из присутствующих мужчин вдаваться не собирался.       — Церковь понимает заботу о прочности династических уз, — благосклонно ответил Арахни. — Пускай молодые удалятся, у дверей покоев будет дежурить доверенный слуга. По завершении принц подтвердит успешную… консумацию брака. Никаких проблем возникнуть не должно. Вилмару известно, что первая брачная ночь должна быть короткой, символизирующей именно завершение церемонии, а не нечто… иное.       В покоях принца царила бестолковая, раздражающая суета. Слуги сновали с тазами для омовения, кувшинами с тёплой водой, бельём и одеяниями. Это мельтешение вызывало у него лишь глухое раздражение. Он уже переоделся в простую рубашку и мягкие штаны, и теперь, стоя у камина, встряхивал влажные после омовения светлые пряди волос.       — Ох, Вилмар, — раздался у порога мягкий голос матери. В комнату вошла королева Оливера. — Встань поближе к огню, просушишься. На дворе-то не лето.       Принц едва заметно закатил глаза, но сделал шаг к камину, подставив спину теплу пламени.       — Зачем ты пришла? — спросил он, не оборачиваясь. — Избавь меня, пожалуйста, от этих унизительных материнских напутствий. Я не мальчишка.       — Вилмар, — с тихой укоризной выдохнула Оливера. — Гильрея — твоя законная супруга. Ты должен отнестись к ней с должным почтением и терпением. Она… она не из твоего привычного круга. Её воспитание, её опыт — это нечто совершенно иное.       — Мама, — оборвал её принц резким, но тихим жестом руки. — Хватит. Я прекрасно знаю, что мне предстоит сделать.       В этот момент в покои, словно подтверждая мысль Вилмара о проходном дворе, вошёл Тадэус. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало лёгкую озабоченность.       — Рад это слышать, Ваше Высочество, — кивнул инквизитор. — Меня направили сюда с инструкциями.       — Вы все с ума посходили? — Вилмар повернулся к ним, его карие глаза сверкнули от возмущения. — Серьёзно полагаете, что я не в курсе своих супружеских обязанностей?       — Конечно, нет, Вил, — взволнованно парировала Оливера. — Но речь не только об обязанностях…       — Я скорее хотел напомнить о нюансах, — вмешался Тадэус. — Его Величество Каур настоял на формальном подтверждении консумации брака. Это налагает определённые… рамки. Ваш союз должен быть именно что формальным. И, что важно, коротким. Церемониальным актом, а не… — он слегка запнулся, подбирая слово, — не полноценной брачной ночью в Вашем привычном понимании.       — В смысле? — Вилмар скривился, его высокомерное спокойствие начало давать трещину. — Что за старомодный бред? Вы что, собираетесь стоять у постели со свечкой?       — Бог милостив, нет, — поспешил успокоить его Тадэус. — Но Его Преосвященство Стэл и я будем ожидать в соседней комнате. Вам нужно будет просто… сообщить, когда всё будет завершено. И, само собой, предоставить… визуальное подтверждение на простынях.       — Именно поэтому тебе нужно быть особенно бережным, — снова заговорила Оливера, её голос стал мягче, почти умоляющим. — Вилмар, пойми, она из очень религиозной и строгой семьи. Первый опыт для женщины — это боль и страх. Прояви сострадание. Не увлекайся. Сделай только то, что необходимо, и оставь её в покое. Дай ей прийти в себя, — она положила руку ему на рукав. — Твоя задача сейчас — не наслаждение, а исполнение долга. После вы успеете насладиться друг другом.       Вилмар отвёл взгляд, глядя на языки пламени в камине. Всё его естество протестовало против этой устаревшей традиции. Он видел перед собой образ Гильреи — её алые волосы, ясные голубые глаза, изящный стан — и желал её так, как желают красивую, новую вещь, на которую имели полное право. А ему предлагали превратить это в быструю, бездушную формальность. Он вовсе не этого так ждал.       — Я всё понял, — отрезал он наконец, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая досада. — Можете идти. Я знаю, что делать.       Оливера хотела что-то добавить, но встретив его предупреждающий взгляд, лишь печально вздохнула. Тадэус сделал почтительный поклон. Они вышли, оставив его одного во внезапно наступившей тишине.       — Проклятье, — тяжело вздохнул наследник. «Да, Ларра, твои молитвы услышаны, ведь весь твой вид на церемонии кричал именно об этом. Чтобы я лишней секунды не провёл в её покоях», — усмехнулся лев про себя.       Когда он посетил покои своей уже супруги, Гильрея сидела на краю огромной кровати под тяжёлым балдахином, опустив голову так, что распущенные рыжие волосы скрывали её лицо. На ней была ночная сорочка с кружевными вставками, изящная, но намертво скрывавшая каждую линию ее тела. Она не шевельнулась при его появлении, не подняла взгляд. Казалось, она даже не дышала.       Вил слегка прикусил губу. Вероятно, она действительно очень боялась. Он окинул взглядом покои и остановил глаза на графине с вином. На пиру вина текли рекой, но он почему-то даже не мог припомнить, пила ли Гильрея в самом деле или просто смачивала губы. Он вроде бы не отводил от неё взгляда, любуясь её образом, но совершенно упустил этот момент.       — Гильрея, — тихо позвал он, налив в кубок терпкий напиток. — Тебе не стоит сильно тревожиться, это естественный процесс… но, полагаю, ты очень напугана.       Она медленно подняла голову. Ее лицо было бледным, как мрамор, а глаза огромными, ясными голубыми озерами. Ему казалось, что она настолько непорочна, что даже понятия не имела, что её ждало.       — Ваше Высочество, — она не сделала движения, чтобы встать или поклониться. Просто сидела, как прекрасная, застывшая статуя.       Вилмар протянул ей кубок, и она покорно его приняла, но пить не стала. Ему казалось, что эта неопытность и волнение его очаруют, но этого не произошло. Принц почему-то ощущал странное раздражение от ситуации. Быть может, потому что эта ночь не пройдёт так, как он её представлял.       — Сделай пару глотков, это поможет немного унять волнение, — посоветовал он и присел с ней рядом. — Твой дядя… настоял на очень старомодной традиции. Тебе известно об этом? О том, что сейчас произойдёт?       Гильрея вместо ответа сделала два добрых глотка вина и поморщилась. О, она знала! И сейчас её одолевало раскаяние, что у неё с Гистусом не было возможности пройти и это. Ведь она всё равно больше не девственница, но любимому мужчине она так и не отдалась. В чём был резон обманывать судьбу, если их близость всё равно привела к зачатию ребёнка?       — Не уверена, что моих знаний достаточно, чтобы описать предстоящее, — нахмурилась девушка, — мне было велено лежать и ждать… когда Вы сами всё сделаете.       Вилмар тяжело выдохнул. Нехотя он даже признал, что Гильрея действительно была чем-то совершенно новым для него. По крайней мере, по какой-то невероятной причине она была не без ума от него, не проявляла интереса даже в известных ей формах близости. «Как скучно», — пронеслось у него в голове, а затем он вспомнил Лазария. Его неопытность была другого формата, но даже через сопротивление он вызывал в Вилмаре целый вихрь ощущений.       Принц сам отставил кубок в сторону и, подхватив руку девушки, мягко поцеловал её пальцы. Он понимал, что она совершенно не знала, чего ожидать, а это значило, что ему следовало проявить терпение. Разве он не этого желал? В конце концов, она невинна, и он будет для неё первым опытом.       Гильрея поджала губы, когда поцелуи принца спустились к запястью. Он был аккуратен и нежен, наверное, стоило это оценить? Но почему-то она думала лишь о том, что он был слишком уж спокоен и опытен в этот момент. Гистус тоже имел опыт с женщинами, но их близость была совершенно другой, да и он так бережно к ней относился, что это пленяло совершенно на ином уровне. Или всё дело было в том, что она любила его?       Она следовала чётким указаниям Стэла и сопоставляла их с памятными моментами, как всё это происходило с ней впервые. Гистус тоже целовал её руку, она и не помнила, как он осмелился на поцелуй в губы. Когда Вилмар накрыл её губы своими, Гильрея лишь хрипло вдохнула, пытаясь представить на его месте другого. И, как и тогда, она просто раскрыла уста, словно не знала, что нужно делать дальше.       — Ты так красива, — шепнул он тихо, осторожно уложив её на спину. Нависнув сверху, он провёл кончиками пальцев по её распущенным огненным волосам и, подхватив локон, опустился по нему ниже, остановив ладонь где-то в районе груди. — Позволишь?       Вил потянул за шнурок на груди, чтобы раскрыть волнующий разрез ткани. Гильрея от волнения вся сжалась и отвела взгляд в сторону.       — Нельзя? — улыбнулся принц.       — Стыдно, — ответила девушка, так и не посмотрев на него.       — Стыдно, — повторил он без интонации, и его рука всё же развязала узелок. Ткань расступилась, обнажив бледную кожу и изящные изгибы. Она не сопротивлялась, лишь напряглась ещё сильнее. Её дыхание стало чуть слышным, прерывистым, но не от страсти, а от сдерживаемой паники.       Вилмар склонился, и его губы коснулись её ключицы. Он попытался вести себя так, как считал правильным с неопытной девушкой: медленно, терпеливо, давая привыкнуть. Но каждое его прикосновение встречало абсолютную пассивность. Её тело не отзывалось, не искало встречи. Оно просто существовало под его руками, прекрасное и безжизненное.       Он снова поцеловал её, уже глубже, пытаясь разжечь хоть какую-то искру. Её губы были мягкими, но безответными. Она позволяла ему действовать, но не участвовала. Это было настолько пресно, что едва ли волновало и его самого.       — Расслабься, — прошептал он ей в губы уже почти отчаянно. — Я не причиню тебе зла.       — Я знаю, — её ответ был тихим, как дуновение, и от этого ещё более невыносимым. Она знала. И всё равно не предпринимала ровно никаких действий. Где-то это было продиктовано страхом: Гильрея двинуться боялась, вдруг мох внутри неё уже выделил слишком много крови, и пятно проступило на сорочке? Где-то она боялась проявить инициативу, выдать хоть намёком, что она знает, как это может быть. А главное, она совершенно этого не хотела, и всё её существо противилось происходящему, не позволяя телу откликнуться на эти осторожные, настойчивые попытки принца сломать стену между ними.       Вилмар при этом не мог взять в толк, как эта огненная фурия могла быть настолько холодной, настолько безжизненной?! Он представлял всё совершенно иначе, а потому его терпение начало лопаться. Все его попытки быть нежным, заботливым, «правильным» мужем разбивались о её ледяную крепость. Что же, пусть будет так, тогда оставалось лишь то, что он знал лучше всего — властность, желание просто взять своё. Если не было взаимности, пусть будет хотя бы факт. Ведь именно факт интересовал и Каура, и его собственного отца.       Гильрея судорожно выдохнула, когда принц резко отпрянул и стал раздеваться. Он скинул сапоги, штаны упали на пол, но рубашка свисала ниже бёдер, а потому Гильрея даже ничего не увидела. Она отвела взгляд в сторону от смущения, потому что впервые видела другого мужчину почти обнажённым. Но Вилмара больше не пленяла эта очаровательная робость. Его движения стали менее церемонными, более целеустремлёнными. Он не стал стягивать с неё сорочку, хотя это было как раз то, чего он желал, когда увидел её в ней.       — Приподнимись, — шепнул он и задрал её одежду выше, устроившись между её ног. Он снова поцеловал её, но это было настолько бессмысленно, словно он целовал деревянную куклу, которая не умела отвечать на ласку. Гильрея только раскрывала рот и морщилась, иногда вяло шевеля языком, но больше отворачивалась и тяжело дышала. Её всю пробрало от того, что она знала, что сейчас произойдёт, и единственное, на что её хватило — это сжать ладонями его плечи поверх рубахи.       — Это больно? — испуганно спросила она, когда почувствовала, как плоть принца притирается к её промежности, абсолютно сухой, потому что её совершенно ничего не взволновало.       — Не очень, — безразлично ответил Вил и одним толчком подался в неё. Это произошло так внезапно, что ей не пришлось даже симулировать стон. Она громко выдохнула от неожиданности и вся зажалась от непривычного, давящего чувства. Мгновением позже Вилмар с холодным сожалением взглянул на неё. Он не хотел быть грубым, но лишь так, казалось, можно было сломить эту раздражающую непоколебимость, заставить её почувствовать.       Гильрея вся замерла, сжалась, напряглась до предела. Внутри всё невероятно саднило, но почему? Она ведь вовсе не дева. Почему это настолько неприятно? Вилмар замер на мгновение, давая ей привыкнуть, но её неподвижность и это стеклянное выражение лица даже с закрытыми глазами, выводили его из себя.       Он начал двигаться, и это было не похоже ни на что из его опыта. Не было страстного ответа, не было тихих стонов, не было того взаимного огня, который превращал близость в нечто большее. Это было одинокое действие. Он чувствовал лишь тепло её тела и собственное нарастающее разочарование. Кто бы мог подумать, что желанное соитие с супругой окажется настолько ужасным?       Когда он увидел её слёзы, конечно, воспринял это как реакцию на боль. И Гильрее действительно было физически больно, но сильнее плоти болела душа, разрываемая на этом чудовищном алтаре брачного ложа. Пока он двигался, она едва сдерживала истерику. Весь стресс, боль и отчаяние нашли выход именно сейчас, когда полагалось издавать томные вздохи, а выходили лишь жалобные, подавленные всхлипы.       Вилмар закончил быстро, почти с облегчением, что это наконец закончилось. Физическая разрядка пусть и была приятной, но настолько вымученной, что не принесла ровно никакого удовлетворения. Он отстранился, глядя на неё. Девушка лежала неподвижно, лишь грудь слегка вздымалась. Он ничего не запомнил от этой ночи, кроме того, что это было ужасно. Не было ничего волнующего в её невинности, ничего примечательного в её неопытности. Она была настолько карикатурной женой, что это вгоняло его в ужас.       — Вероятно, это больнее, чем я думал, но… — он всё же попытался её утешить, — поверь, после это будет иначе. Я оставлю тебя, чтобы ты смогла прийти в себя, а завтра… мы попробуем лучше узнать друг друга. Ты моя жена, Гильрея. И я бы искренне хотел, чтобы ты была довольна этим.       — Я… — она не знала, что сказать в ответ.       — Ничего… — перебил он её и наклонился, чтобы учтиво поцеловать её в щеку. — Тебе нужно отдохнуть. Мне только… нужно забрать эту чёртову простынь, чтобы передать её вашему Первосвященнику, как доказательство консумации брака.       Гильрея только кивнула и отодвинулась в сторону, с ужасом отметив, что простынь была абсолютно чиста. Не было крови. За это мгновение она чуть не потеряла сознание от ужаса, что уловка не сработала. Сердце забилось в груди так сильно, что, казалось, было слышно по всему замку.       — Н-ничего нет… — она не верила, что всё было напрасным. С опаской подняв взгляд на принца, она даже не поняла, почему он улыбнулся. Ему явно не понравилась их близость, вдруг он обвинит её в обмане и вернёт в Бронзу с позором?! Но Вилмар лишь потянул её за руку, чтобы она встала на колени, и почти сразу Гильрея замерла, оцепенев, не в силах пошевелиться от стыда и отвращения. Опустив взгляд вниз, она увидела, как семя принца покинуло её лоно, смешанное с кровью, и потекло по ногам, капая на простынь.       Вилмар не стал ничего говорить, не попытался обнять или сказать хоть одно ласковое слово. Он лишь сдержанно улыбнулся, а затем начал собираться. Гильрея молча стояла рядом с постелью, сжимая ноги, чтобы остановить это унизительное «кровотечение».       — Отдохни. Наверное, ты сегодня очень устала… — выдохнул он напоследок, и когда Алиа сложила для него простынь, взял её и вышел из покоев. Ему хотелось швырнуть её в лицо прелата, просто из принципа, но, конечно же, он не мог себе этого позволить. Когда его проводили в комнату, где его ожидали Стэл и Тадэус, он только передал первому сложенную простынь, где виднелись следы крови.       — Брак консумирован, — безжизненно выдохнул Вил.       — Это замечательная новость, — улыбнулся Стэл, с плеч которого по ощущениям свалился огромный валун. — Поздравляю Вас, Ваше Высочество. Да пошлёт бог счастье и радость в Ваш брак.       Вилмар сдержанно улыбнулся и перевёл взгляд на Тадэуса.       — День был длинным, прошу меня извинить, я бы хотел отправиться к себе.       — Конечно, Ваше Высочество, — поддержали его оба. — Доброй ночи.       Наконец-то этот день закончился. Когда Вилмар вернулся к себе и лёг на постель, он бездумно уставился в балдахин, который без освещения казался сплошной тьмой. «Не зря я не хотел жениться, господи…» — вздохнул он про себя.