KINGDOMS

      — Какой Вилмар скучный, — проворчал Обериний, едва за ним закрылась дверь каюты. Он с раздражением сбросил на стул расшитый бархатный камзол. — Этот сукин сын буквально в рубашке родился. Пережил зимнее плавание на Север, пережил покушение, встретился лицом к лицу с кракеном и даже здесь, на этом богом забытом острове, умудрился выжить. У него материал для баллад на десять поколений вперёд, а он ноет, как девица, о том, что половина его команды пошла на обед легендарному спруту. Весь в своего отца, — он закатил глаза, — тот тоже всегда предпочитал рыцарские вздохи вместо трезвого расчёта.       Максвелл, сидевший на краю койки и точивший свой уже и без того идеальный клинок, лишь усмехнулся.       — Он ещё не осознал дух путешествий и рисков. Парень всю жизнь провёл в стенах дворца, изредка выезжая на охоту в пределах своих владений. Для него смерть — это что-то абстрактное. Но он не слаб. Упрямство он унаследовал тоже от отца.       — Упрямство? — фыркнул Обериний, подходя к столу, на котором лежала чаша и графин с водой. — Глупость, Гризли! Чистейшая глупость! Я смотрю на него и вижу Вильгельма в молодости, — его губы слегка искривились, — такой же недальновидный и скорее всего ненадёжный. Тот тоже слово редко держал, особенно данное мне. Сколько раз он обещал поддержку моим экспедициям? А на деле только насмешки над моей «слабостью» и «бесполезным коллекционированием», — в голосе герцога зазвучала застарелая обида. — И из этого юнца выйдет ровно то же самое. Мягкотелый романтик, который похоронит Серебро под грузом своих сантиментов. Этот дурак даже не видит невероятных привилегий своего брака, — продолжал Обериний, с силой поставив графин на стол. Вода из него расплескалась, оставив тёмное пятно на полированном дереве. — Небось, тоже ухватился за какую-нибудь симпатичную юбку и возомнил, что может, подобно отцу, плюнуть на долг и жениться на ком вздумается. Романтик. Идиот.       Максвелл отложил точильный камень, его спокойные глаза изучали хозяина. Он видел не просто раздражение, а старую, глубокую обиду, копившуюся годами.       — Возможно. Но есть одно отличие, — произнёс рыцарь спокойно. — Вильгельм Вас никогда не слушался. Он уже был сформирован, когда Вы пытались до него достучаться. А Вилмар… — Максвелл тяжело поднялся, его тень накрыла герцога. — Вилмар сейчас ломается. Его отец для него — провалившийся авторитет. Парню нужна опора. Кто-то из семьи, кто скажет ему не как король, а как родня. Кто объяснит, как всё устроено на самом деле, — он сделал паузу, — Вы для него лучший вариант. Единственный вариант. Вильгельм обращается к Вам, лишь когда всё уже горит под ногами. А Вилмара ещё можно… направить. Приручить, если угодно.       Обериний замер. Он обернулся на Максвелла и с интересом поджал губы.       — Приручить? — переспросил лорд. — Стать для него тем, кем его отец никогда для него не был? Создать себе идеального союзника… или марионетку?       — Именно так, — кивнул Максвелл. — Он ищет авторитета. Дайте ему его. И он будет Ваш. А с ним и будущее Серебра. Того Серебра, каким Вы его видите.       Цинизм Обериния куда-то улетучился, уступив место хищному азарту. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       — Направлять… — он протянул слово, глядя куда-то в пространство перед собой. — Вылепить из этой податливой глины то, что не удалось с его отцом… Отличная мысль, Гризли. Хорошо. Прикажи капитану отплывать на рассвете. И… приглядывай за ним. Вдруг у этого юного льва всё же есть потенциал. Мне внезапно стало очень интересно, во что можно превратить этого скучного романтика при правильном подходе.       Максвелл молча кивнул. Спасение обретало новые, неожиданные очертания. Для Вилмара оно означало возвращение домой. Для Обериния — начало долгой игры, наконец-то сулящей взять реванш над братом.       «Раздавить Вильгельма руками его собственного сына, которого тот и без того боится, — подумал Обериний, и на его губах заиграла безжалостная улыбка. — Боже, Вильм, как же ты жалок… Твой собственный сын, твоя плоть и кровь, твой наследник… он станет тем, кто не только не воспрепятствует твоему падению, но сам даст тебе такого пинка, после которого ты уже не поднимешься».       Он замер, наслаждаясь терпкостью этой мысли, словно редким вином.       «А там… — размышлял он, — быть может, я избавлюсь и от самого Вила, если мне самому захочется наконец занять твоё место. Не сразу, конечно. Сначала он сделает всю грязную работу. Очистит трон от тебя и твоих прихлебателей. А потом… потом окажется, что юный лев слишком опечален внезапной кончиной своего обожаемого отца и добровольно отрекается от короны в пользу единственного взрослого родственника, способного управлять королевством. Или просто не переживёт очередного «несчастного случая»…»       План выстраивался в его голове в идеальной последовательности. Месть, отложенная на долгие годы, наконец обретала форму. И орудием её должен был стать тот, кого Вильгельм считал своей главной надеждой и опорой. Пусть король и недолюбливал Вилмара и боялся его влияния, но это был его сын, к которому так или иначе перейдёт вся власть.       — И всё же… до чего этот сукин сын удачлив, — усмехнулся Обериний и даже помотал головой с каким-то подобием на восхищение. Он лениво перебирал пальцами амулет на своей груди — древний, потускневший от яркого солнца путешествий артефакт, призванный отводить неудачи. — Если бы не я, он бы точно помер здесь со всей своей командой. Но если бы и здесь судьба ему улыбнулась, если бы он чудом выжил и без меня… мне было бы чертовски непросто объяснить при дворе, почему я, его родной дядя, проплыл мимо и оставил наследника короны умирать с голоду.       — Но Вы и не проплыли, — заметил Максвелл.       — Ну, — Обериний развёл руками, — он же мой единственный племянник. Каким бы ни был болваном. И к тому же наследный принц. Видимо, у высших сил на него действительно большие планы. Раз спустя столько откровенных попыток его прикончить, он всё ещё дышит.       — Он рассказывал Вам о покушении? — с искренним любопытством поднял бровь Гризли, на мгновение оторвавшись от точильного камня.       — Нет, — язвительно скривился Обериний. — Говорю же, у этого дуралея в кармане тысяча и одна захватывающая история, а он таскает их с собой, как ненужный хлам. Его папаша на его месте уже бы вовсю трубил на всех пирах, что лично скрутил кракена в рог изобилия и швырнул обратно в пучину.       — У Вас ещё будет время его расспросить, — почти улыбнулся Максвелл. — И Вам он в глубине души даже нравится.       — Скажем так, с ним ещё не всё потеряно, — сдался Обериний, и в его тоне впервые за вечер прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Посмотрим, каков будет его следующий ход. И как мы сможем обратить эту его безумную удачу… в нашу пользу.       В его голосе не было ни злобы, ни досады. Лишь холодное любопытство игрока, изучающего неожиданный ход противника и уже просчитывающего десять шагов вперёд. Удача Вилмара была просто новым фактором в уравнении. Новым вызовом. А Обериний всегда отвечал на них.       К вечеру, когда первые звёзды уже зажигались на тёмном бархате неба, на борт бережно доставили Иниса. Состояние вора оставалось тяжёлым — он был истощён, бледен и почти всё время спал, но стабильное дыхание и отсутствие жара говорили о том, что кризис миновал. Обериний, с деланной учтивостью испросив разрешения у Тадэуса, распорядился разместить их в одной из своих запасных кают. Места на корабле стало значительно меньше, но младший инквизитор был безмерно благодарен даже за эту тесную обитель.       Когда на палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей и шёпотом волн, Тадэус, убедившись, что Инис спит глубоким сном, вышел из каюты. В руках он сжимал длинный, туго перетянутый ремнями свёрток. Он нашёл Обериния у кормы — герцог стоял, опираясь на перила, и смотрел на лунную дорожку, мерцающую на воде.       — Господин, — тихо произнёс Тадэус, привлекая его внимание.       Обериний обернулся. Его взгляд скользнул по священнику, затем на свёрток.       — Тадэус? Надеюсь, Ваш подопечный не причиняет беспокойства?       — Нет, он отдыхает. Благодаря Вам, — Тадэус сделал шаг вперёд. — Судьба распорядилась так, что мы встретились. И, быть может, не случайно, — он развернул кожаную обёртку.       — О чём это Вы? — вскинул брови лорд Серебра.       В свете луны холодно блеснула сталь изысканного меча в простых, но безупречных ножнах. Но главным было навершие рукояти — голова льва.       Обериний замер. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную любезность или насмешку, на мгновение стало совершенно пустым от изумления. Он молча протянул руку и взял меч.       — Откуда он у Вас? — наконец выдохнул он не без удивления. Он повертел клинок в руках, рассматривая каждую деталь. — Мой заказ… из Гефеста. Я как раз направлялся туда, чтобы выкупить его, когда…       — Я приобрёл его там, — честно ответил Тадэус. — Кузнец сказал, что благородный заказчик опоздал, и он вправе был продать его. Для меня других мечей у него не было, поэтому я рискнул выкупить этот. Уже потом я узнал, что принц Вилмар решил сделать индивидуальный заказ, потому у меня оказалось два меча, — он сделал паузу, выбирая слова. — Я не могу оставить его у себя. Это было бы… недостойно. Да и лев — Ваш символ. Он должен принадлежать Вам.       Обериний медленно кивал, его взгляд всё ещё был прикован к мечу.       — Мастер несколько поторопился с выводами об опоздании, — наконец произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала привычная ирония. — Но… возможно, так было угодно судьбе. Чтобы именно Вы стали тем, кто вернёт его мне, — он перевел взгляд на Тадэуса. — Вы отдаёте его просто так?       — Я отдаю его, потому что это правильно, — кивнул Тадэус. — Вы спасли нам жизни. Это не плата. Это… акт благодарности и справедливости.       — Справедливость… — протянул он. — Редкий и ценный дар в наше время. Я принимаю его, благодарю. И запомню этот жест.       Он повернулся к тёмному силуэту Максвелла, стоявшего чуть поодаль в тени.       — Гризли, — позвал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, торжествующая нотка. — Похоже, твой подарок всё же нашёл тебя. Хотя и весьма причудливым путём.       Он протянул меч рыцарю. Тот молча взял его, хотя понятия не имел, что Обериний заказал для него не просто качественный клинок, а произведение искусства, украшенное символом королевского дома — львом. Это был не подарок, это был знак. Знак доверия, признания и той глубочайшей связи, которую они скрывали ото всех.       — Благодарю, — коротко сказал Максвелл, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Обериния, и в нём промелькнуло всё, что нельзя было сказать вслух. Он плавным движением вытащил клинок из ножен. — До чего же великолепен. Эти кузнецы Гефеста… они точно знают своё дело.       — Это точно, — с лёгкой, одобрительной улыбкой подтвердил Тадэус, наблюдая, как рыцарь проверяет баланс меча. — Их оружие действительно невероятного качества.       — О, да, — язвительно усмехнулся Обериний. Он перевёл взгляд на клинок в руке Максвелла, словно оценивая не только его качество, но и его стоимость. — И Дом Золота не устаёт этим хвастаться, демонстрируя своё богатство. Они не жалеют средств, чтобы снаряжать свои элитные полки такими вот мечами. Но, надо отдать им должное, против хорошо вооружённого противника с полной казной и впрямь сложно спорить. По крайней мере, в открытую.       — Дом Золота действительно умеет производить впечатление, — дипломатично кивнул Тадэус, старательно избегая возможности спровоцировать политический спор. Он чувствовал нарастающую усталость, тяжесть дня давила на плечи. — Позвольте мне откланяться, господа. День выдался… насыщенным. Спокойной ночи.       Он коротко поклонился мужчинам и удалился в сторону каюты, оставив их на палубе одних.       В каюте пахло лекарственными травами и чистой постелью. Инис лежал неподвижно, его дыхание было ровным, но слишком тихим. Лицо, обычно такое живое и насмешливое, теперь казалось бледной маской. Тадэус присел на край койки, смочил тряпицу в тазу с прохладной водой и осторожно промокнул лоб и виски рыжего. Кожа уже не пылала адским жаром. Затем он снял свои сапоги, потушил свечи и лёг рядом на узкое пространство, оставшееся свободным. Он не стал молиться вслух. Вместо этого он просто взял руку Иниса в свою и сжал её.       — Всё будет хорошо, — прошептал он в темноту, и его голос прозвучал хрипло от усталости и подавленных эмоций. — Только держись. Я здесь.       И в тишине каюты, под мерный скрип корабельных досок, эти простые слова звучали куда искреннее и сильнее любой молитвы. Это была не просьба к богу, а обещание человеку. Обещание, которое Тадэус намеревался сдержать любой ценой.       В это же время в скромной, но уютной каюте, отведённой принцу и колдуну, царила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Вилмар сидел на своей койке, поджав ноги, в простой ночной рубахе. Его взгляд был устремлён в пустоту, вглубь собственных тревожных мыслей, подпитанных сегодняшним разговором с дядей.       Лазарий, расположившийся на другой части койки и уже готовившийся ко сну, наблюдал за ним с нарастающим беспокойством. Он видел, как напряжены плечи принца, как его пальцы бессознательно мяли край одеяла.       — Вил? — тихо окликнул он. — О чём так задумался? Уже который час молчишь…       Вилмар медленно поднял на него взгляд. Его глаза были тёмными от усталости и невесёлых дум. Он слабо, почти безжизненно улыбнулся.       — Просто… мы плывём в столицу. А, значит, будем там гораздо раньше, чем я планировал. Гораздо раньше, чем меня там ждут. Отец… вряд ли будет доволен таким поворотом.       — Вил, — вздохнул Лазарий, — мы едва остались в живых. Чудом. Думаю, когда ты расскажешь ему нашу историю о кракене, о крушении, об этом острове, ему будет не до выговоров. И к тому же, — добавил он, — с нами теперь твой дядя. Его свидетельство многого стоит.       — Я потерял большую часть команды в этом нападении, — мрачно начал перечислять Вилмар, словно не слыша утешений. — Я потерял корабль. И мне действительно никто не разрешал покидать Север прошлым летом. Я самовольно ушёл в это плавание.       — Но тебе и не запрещали, — парировал Лазарий, — не было прямого приказа оставаться. Перестань себя казнить. Думай о том, что тебе удалось. Ты сохранил почти половину команды, пожертвовав всего лишь деревянной посудиной. И ещё раз, с нами твой дядя.       — Это вряд ли аргумент в мою пользу, Ларра, — с горькой усмешкой отмахнулся Вилмар. — Ты же не видел, как они общаются. Они друг друга на дух не переносят. Отец считает дядю безответственным чудаком, а дядя… — он запнулся, вспомнив сегодняшний разговор, — а дядя считает отца недальновидным глупцом. Его присутствие может только разозлить отца ещё сильнее.       Он снова умолк, уставившись на пламя свечи, в котором ему мерещились суровые глаза короля. Страх перед отцовским гневом, всегда живший где-то глубоко внутри, после всех пережитых ужасов отступил, но теперь возвращался с новой силой, обретая чёткие очертания. Вилмар хотел вернуться не как побитый щенок, а получалось именно так. Эти мысли угнетали ещё больше.       — В любом случае нам ничего не изменить, — тихо повторил Лазарий и лёг на спину, уставившись в деревянные балки потолка. — Корабль не вернуть, мы так или иначе плывём домой. Беспокоиться сейчас — всё равно что пытаться остановить прилив. Лучше выспись. Уверен, твоя матушка всё сгладит, — он повернулся на бок, чтобы посмотреть на принца. — Уж она-то точно будет без ума от радости, когда увидит тебя живым. После всех этих историй о покушениях, кракенах и кораблекрушениях…       Вилмар слабо улыбнулся, и в этот раз в его улыбке было чуть больше искренности. Образ матери — тёплый, яркий, неизменно любящий — стал тем якорем, за который он мог ухватиться в этом море тревог.       — Да… — выдохнул он, наконец посмотрев на советника. — Ты прав.       Он потянулся и задул свечу, погрузив каюту во мглу. Тишину теперь нарушало лишь их дыхание.       Но даже в темноте, с закрытыми глазами, Вилмар не мог полностью отогнать мысли. Да, мать будет рада. Но её радость и её защита — это стены её покоев. За их пределами его ждал отец. И холодный, расчётливый взгляд дяди, который, казалось, уже видел его лишь пешкой в большой игре.       Он повернулся на бок, спиной к Лазарию, делая вид, что спит. «Буду разбираться со всем постепенно, — сказал он сам себе, — сначала нужно вернуться. Потом… потом разберёмся со всем остальным».       На следующее утро планы принца были решительно перечёркнуты. Обериний, проведя ночь в размышлениях над картами и свитками, пришёл к выводу, что отказываться от главной цели своего плавания — верх нерациональности. Путь до столицы Серебра был долгим, а сезон цветения заветного растения подходил к концу. Ждать следующего года означало рисковать всем: шаткое положение королевства, угроза войны и капризы короля Вильгельма могли лишить его корабля или возможности уплыть снова. Да и Вилмар, что уж греха таить, совсем не горел желанием немедленно предстать перед гневом отца.       За завтраком в каюте лорда, когда Лазарий с интересом изучал карту, а Вилмар молча ковырял вилкой вяленую рыбу, Обериний излил душу:       — Вилмар, — начал он, отложив нож и сложив пальцы домиком. — Ты вчера весьма убедительно доказывал, что не рвёшься в объятия столичных доков и отцовского недовольства. И я, поразмыслив, решил, что будет настоящим кощунством не доплыть до места моего изначального назначения, — он посмотрел на племянника с улыбкой. — Понимаю, тебе может быть… страшно снова бросать вызов судьбе после недавних событий. Это вполне естественно.       — Страшно? — Вилмар резко поднял голову. Гордость, задетая столь очевидным намёком на его трусость, мгновенно перевесила осторожность. — Вовсе нет! Я просто… мыслю практично. Теперь нас на борту вдвое больше, запасы ограничены, а Ваш корабль не бездонный.       — Прекрасное замечание, и я его предвидел, — парировал Обериний, словно разыгрывая заученную партию. — Через пару дней мы будем проходить мимо торговой пристани на островах Бронзы. Мы можем разделиться. Я сниму места на попутном купеческом судне для твоей команды, и они в полной безопасности отправятся домой. Тебе, — он многозначительно посмотрел на Вилмара, — да и мне теперь тоже следует отправить с ними подробные письма. Объясниться. Это снимет остроту конфликта. А затем… затем мы на лёгком ходу отправимся по моему маршруту. Это займёт не так много времени. Моря здесь, в отличие от Северных, спокойные, — он обвёл взглядом присутствующих, стараясь заручиться поддержкой, — мы сможем вернуться уже к концу года или в начале следующего.       Лазарий, молча слушавший диалог, тихо кашлянул. Он с интересом наблюдал, как Обериний мастерски играл на гордости и страхах Вилмара, направляя его в нужное русло. Это было одновременно и отталкивающе, и вызывало невольное восхищение виртуозностью манипуляции.       — Ваша светлость, это… довольно рискованный план, — осторожно вставил он. — Состояние Иниса всё ещё тяжёлое, а…       — А на торговом судне, идущем прямым курсом в столицу, ему будет куда спокойнее, чем на корабле, который может столкнуться с чем угодно, — мягко, но не оставляя возражений, парировал Обериний. — Там будут и другие пассажиры, возможно, даже лекарь. Это самое разумное решение для всех.       Тадэус, сидевший с невозмутимым, но напряжённым лицом, задумчиво поджал губы. Логика герцога была безупречной, и с точки зрения заботы о здоровье Иниса это действительно было лучшим вариантом. Но мысль отправить ещё не окрепшего, беспомощного парня одного заставляла его сердце сжиматься от тревоги. Он не мог этого позволить.       Лазарий, мельком взглянув на него, уловил это мгновенное замешательство и внутренний конфликт. И решил спасти положение:       — Тогда, возможно, Тадэус, — обратился маг к священнику, его голос звучал ровно и участливо, — тебе стоит тоже отправиться с ними. Как доверенное лицо принца и… как человек, который лучше всего знает состояние Азариса, — он пристально посмотрел в глаза Тадэуса, пытаясь передать скрытый посыл. Тот на мгновение растерялся, не понимая, к чему клонит колдун. Лазарий едва заметно кивнул, подсказывая, — твоё плечо… оно ведь всё ещё тебя беспокоит? Тебе тоже нужен покой и наблюдение лекаря.       Тадэус на мгновение замер, затем его взгляд прояснился. Он уловил суть. Это был изящный предлог, позволявший ему не расставаться с Инисом, не вступая в открытый конфликт с Оберинием и даже выглядевший благоразумно.       — Да… — медленно произнёс он, слегка потирая упомянутое плечо, хотя синяк там уже давно сошёл. — Да, оно всё ещё ноет, я могу стать обузой в плавании, если понадобится сила и быстрая реакция.       Обериний, наблюдавший за этим маленьким спектаклем, слегка приподнял бровь. Он прекрасно понял, что его попытались мягко обвести вокруг пальца. Но открыто протестовать против заботы о здоровье священника и раненого человека было бы некрасиво и подозрительно. Он не знал, что связывало этих двоих, но если помощник ему дорог, то копаться глубже этого знания ему даже не хотелось.       — Разумно, — кивнул Обериний, его голос сохранял безупречно вежливую интонацию, — Ваше присутствие действительно придаст уверенности команде и поможет больному. Отличная мысль, Лазарий. В таком случае, письма мы могли бы передать через Вас, Тадэус, и не беспокоиться о конфиденциальности отправлений.       — Разумеется, — твёрдо кивнул инквизитор, чувствуя облегчение от того, что останется с Инисом.       Вилмар, видя, что все вопросы решены к общему удовлетворению, лишь облегчённо вздохнул. Для него это было идеальное решение: его люди в безопасности, а он получал желанную отсрочку.       — Тогда решено, — удовлетворённо проговорил герцог. — Тогда так и поступим, — он повернулся к племяннику, и его выражение лица стало почти отеческим. — И, Вилмар, тебе стоит немного отбросить скорбь о команде и расписать о нападении кракена как можно подробнее, во всех живописных деталях. Это шокирует весь двор, и потеря корабля покажется всего лишь малой платой за невероятное спасение. Я бы хотел прочесть твоё письмо перед тем, как ты его запечатаешь. Если потребуется, помогу… поправить стилистику. Чтобы произвести нужный эффект.       Вилмар, польщённый внезапным вниманием и верящий в искреннюю помощь, кивнул. Но для Лазария эти слова прозвучали совсем иначе. Он сидел, сохраняя маску невозмутимости, однако внутри него всё сжалось от внезапной тревоги. Это было уже не просто советом — это было прямое, наглое вторжение на его территорию.       Он годами выстраивал отношения с Вилмаром, становясь для него не только хранителем, но и советником, тем, кто поможет тому правильно мыслить. Это была тонкая, почти невидимая работа — направлять, а не командовать; подсказывать, а не исправлять. И Вилмар доверял ему. А теперь этот человек собирался влезть в самое святое.       Лазарий понимал, что Обериний — дядя, опытный советник, его статус непререкаем. Но в этот момент он почувствовал не рациональную озабоченность, а ревнивую злость. Он опустил взгляд в свою тарелку, чтобы скрыть вспыхнувший в почти прозрачных глазах огонёк. Тревога и ревность сплелись в тугой узел где-то под рёбрами. Игра внезапно перестала быть абстрактной. Теперь ставкой была не просто безопасность или влияние. Ставкой был сам Вилмар. И Лазарий не собирался уступать его без боя.       После завтрака, когда все разошлись по своим делам, Тадэус тихо постучал и зашёл в каюту к Вилмару. Лазарий был там же.       — Простите за беспокойство, но нужно обсудить детали, — начал Тадэус, закрыв за собой дверь. Его лицо выражало лёгкую озабоченность. — Идея, в целом, разумна… но я сомневаюсь, что Его Величество король оценит, что я вернусь отдельно от вас, да ещё и раньше. Это может быть воспринято как ослушание его воли.       Вилмар, к удивлению обоих, не растерялся. Видно было, что он уже обдумывал этот вопрос.       — В письме я напишу, что, раз мы плывём на корабле дяди с ограниченными ресурсами, было бы целесообразно распустить большую часть моей команды. Это логично, — он говорил уверенно, повторяя ход мыслей Обериния, — что касается тебя… мы сделаем акцент на Инисе. Тот факт, что он буквально подставил себя под обломок ради меня, конечно, сочтут исполнением долга, но… — принц сделал паузу, выбирая слова, — его состояние и правда сейчас не для долгих морских плаваний. А твой «ушиб» мы можем… слегка преувеличить. Сказать, что ты получил серьёзную травму, пытаясь защититься, и тебе тоже требуется срочный покой и лечение в столице, — наследник перевёл взгляд на Тадэуса, — и ещё… я попрошу отца посвятить Иниса в рыцари, если он выживет, — чуть тише добавил Вилмар. — Я уверен, что с ним всё будет хорошо, но тут драматизм не будет лишним. В письме я опишу, что он всё ещё находится между жизнью и смертью, но самая страшная опасность, слава богу, миновала. Это вызовет сочувствие и подчеркнёт значимость его поступка. Учитывая его прошлое… это должно хоть как-то искупить его прошлый проступок и обосновать мою милость.       Лазарий с лёгкой улыбкой слушал юного льва. Он узнавал в его словах и свои собственные подсказки, и зарождающуюся политическую хватку самого Вилмара. Парень учился. Учился использовать обстоятельства, эмоции и драму в свою пользу.       Тадэус внимательно выслушал. План звучал продуманно. Но больше всего его порадовало, что принца даже не пришлось просить о посвящении Азариса в рыцари, Вилмар додумался до этого сам. Посмотрев на мага, он подумал: «Ну или почти сам».       — Это… действительно хороший ход. Акцент на милосердии к раненому спасителю и практической необходимости — сильные аргументы, — мужчина кивнул. — В таком случае больше вопросов нет.       — Отлично, — Вилмар облегчённо выдохнул, явно довольный, что его план одобрили. — Тогда я сегодня же начну черновик. И когда мама зачитает моё письмо, надеюсь, ты успокоишь её и убедишь, что со мной всё в порядке. А это плавание лишь способ не гневить отца. Он не желал видеть меня, поэтому я и не вернулся.       — Полагаю, его всё равно это взбесит, — вздохнул Тадэус.       — Но это его проблемы, — улыбнулся Вил. — Ладно, на этом всё.       Дэус кивнул и покинул каюту, отправившись к себе. Лазарий наконец решил подать голос:       — Неплохо, — произнёс он одобрительно. — Особенно про рыцарство. Это засядет в голове у отца, даже если он сразу и откажет.       Вилмар слабо улыбнулся.       — Надеюсь. Я просто хочу, чтобы их встретили как героев, а не как сбежавших слуг. Да и потом… даже если отец откажет, посвятить в рыцари сможет и Арахни. Думаю, Дэус сможет его уговорить.       В этой фразе проявилась не только расчётливость, но и искренняя забота. Лазарий смотрел на него с новой смесью гордости и тревоги. Вилмар взрослел, и это было неизбежно. Но та среда, в которую его толкал Обериний, могла слишком быстро выжечь из него эту самую заботу, оставив один лишь голый расчёт. И Лазарию предстояло сделать всё, чтобы этого не случилось.

***

      Когда гонец прибыл в замок столицы Серебра, купеческий корабль уже давно пришвартовался у главных доков, вызвав пересуды и недоумение. Инис, к тому времени пришедший в себя, был чертовски слаб. Его смертельная рана зажила так, словно её никогда не было, но жизненные силы, потраченные на борьбу со смертью и горячкой, были истощены; теперь ему требовались недели, если не месяцы, покоя и восстановления.       В тронном зале, где Вильгельм принимал доклады, воцарилась тишина, едва доложили о прибытии команды принца во главе с младшим инквизитором. Король, уже раздражённый очередными донесениями о долгах, оторопел от шока, увидев входящих. Его лицо исказилось от неподдельного изумления.       — Они на пути сюда, Ваше Величество, — поклонился главный гвардеец, — вся оставшаяся команда принца, кроме…       — Где он? — голос Вильгельма прозвучал с такой сдерживаемой яростью, что у придворных перехватило дыхание. Он не видел ни гвардейца, ни Тадэуса. Он видел лишь подтверждение своих худших подозрений. — Где этот сукин сын?!       Его последнее письмо с Севера, отправленное лекарями, гласило, что Вилмар самовольно, без всякого позволения, отправился в морское плавание. А теперь вот это: команда возвращается, а наследника нет?       В этот момент тяжёлые двери тронного зала с грохотом распахнулись. В проёме возникла королева Оливера, её обычно безупречные волосы были слегка растрёпаны, а на лице застыла смесь надежды и ужаса. За её спиной виднелась высокая, худая фигура Арахни. Увидев бледного, но живого сына, Арахни дрогнул, сделал импульсивный шаг вперёд, но тут же взял себя в руки и занял позицию в тени колонны.       — Тадэус?! — воскликнула Оливера, её голос дрогнул, не в силах скрыть страх. Она обвела взглядом зал, и её охватила леденящая душу паника. — Где… где Вилмар?       Её материнское сердце отказывалось верить, что сына нет здесь, если только с ним не случилось самое страшное.       Тадэус поспешил успокоить:       — Ваше Высочество, принц жив и находится в полном здравии, — он низко поклонился. — В письмах, которые я привёз, всё описано.       — Что мне его письма? — прошипел Вильгельм, с силой ударив кулаком по подлокотнику трона. Его терпение лопнуло. — Я требую услышать это из твоих уст! Что случилось?! Докладывай сейчас же!       Придворные замерли, затаив дыхание. Конфликт между королём и наследником только-только утих, но теперь он вырывался на поверхность с новой силой.       Тадэус мысленно вознёс короткую молитву. История о кракене казалась невероятной даже ему, пережившему это. Но деваться было некуда.       — Как Вы, вероятно, уже знаете, — осторожно начал он, выбирая каждое слово, — Его Высочество принял решение отплыть из Северных владений в конце лета. Однако на середине нашего пути… нам повстречался кракен.       В зале раздался общий сдавленный вздох, кто-то ахнул. На лицах придворных отразилось недоверие. Король Вильгельм скептически сморщился, его губы искривились в гримасе презрения.       — Это что за шутка такая? Ты решил списать гибель корабля на сказки для матросов?       — Ваше Величество, — голос Тадэуса звучал устало, но твёрдо. Он распрямил плечи, посмотрев королю прямо в глаза. — Я понимаю, как это звучит. Но я клянусь перед Богом, что говорю правду. Я видел это чудовище собственными глазами. Я чувствовал его запах, я видел, как его щупальца ломали мачты, как будто это были тростинки. Половина нашей команды погибла, защищая корабль. Мы чудом уцелели.       Оливера, бледная как полотно, поднесла руку ко рту. В её глазах читался ужас от услышанного. Она уже соединяла факты: команда здесь, Вилмара нет, упоминание Обериния…       — И… мой сын? — едва слышно переспросила она, боясь услышать ответ.       — Принц сражался как лев, Ваше Высочество, — повернулся к ней Тадэус. — Он был примером для всех нас. И он жив. Сейчас он находится под защитой герцога Обериния, чей корабль случайно оказался неподалёку и спас нас.       Упоминание имени Обериния заставило Вильгельма поморщиться.       — И по какой же причине ты здесь, а Вилмар до сих пор бороздит моря? — голос Вильгельма прозвучал как удар хлыста. — Он совсем с ума сошёл, оставаясь в море, если все эти твои байки о чудище и впрямь правдивы?!       Король откинулся на спинку трона. Тадэус, чувствуя на себе тяжесть взгляда льва, сохранял ледяное спокойствие.       — Его Высочество убеждён, что Вы не пожелали бы видеть его раньше оговорённого срока, — ответил он. — Потому он счёл разумным присоединиться к маршруту Его светлости, дабы… провести время с пользой. Более подробно всё изложено в письмах, Ваше Величество. Я, к сожалению, не располагаю содержанием послания от герцога Обериния.       — Тадэус, — тихо, но настойчиво перебила королева, её глаза впились в инквизитора с материнской тревогой, затмевающей все политические расчёты. — С Вилмаром точно всё в порядке? Его ранение… после покушения… Оно не дало о себе знать?       На её лице читался неподдельный страх, что старые травмы могли открыться в такой ужасной ситуации.       — Уверяю Вас, госпожа, — Тадэус смягчил свой строгий тон, обращаясь к ней, и на его губах мелькнула слабая улыбка, — с ним всё в полном порядке. Принц не только полностью оправился от прошлых ран, но и проявил невероятную стойкость во время нападения чудовища. Он избежал серьёзных увечий, в отличие от многих других.       Оливера облегчённо выдохнула, и её плечи слегка опустились. Она протянула руку, и слуга поспешил передать ей письма из рук Тадэуса. Её пальцы сжали пергамент так крепко, будто она держала самого сына. Но вслед за облегчением накатило недоумение.       «Везение?» — пронеслось у неё в голове. Как вообще можно назвать везением то, что её ребёнка атаковало мифическое чудовище? Это была какая-то извращённая удача, больше похожая на проклятие. И тот факт, что теперь её сын оказался на корабле человека, которого Вильгельм ненавидел, не сулил ничего хорошего. Она взглянула на мужа и лишь убедилась в своих мыслях.       Недовольство короля вынудило всех присутствующих ретироваться. Не нужно было даже формального приказа — один лишь взгляд Вильгельма заставил придворных поспешно покинуть тронный зал, оставив лишь королевскую чету, Тадэуса и старшего Первосвященника.       Как только тяжёлые двери закрылись, сдержанность Арахни рухнула. Он стремительно подошёл к сыну и горячо обнял его, сжав в объятиях.       — Рад видеть тебя в здравии, сын мой, — выдохнул он, и его обычно спокойный голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. Глаза его блестели. — Как ты себя чувствуешь? Я сейчас же распоряжусь, чтобы тебе подготовили покои и…       — Отец, прошу, перестань, — мягко остановил его Тадэус, отступив на шаг. Его собственное лицо было бледным от усталости. — Со мной всё хорошо. Более того, если это возможно, я бы хотел на время отправиться в наш фамильный дом, в деревню. Чтобы… поправить здоровье в тишине.       — Что? — обеспокоенно вырвалось у Арахни. Его брови поползли вверх. Отъезд сына сейчас, когда он только вернулся из этой несправедливой ссылки, казался ему как минимум странным.       В этот момент Оливера, успевшая пробежать глазами по тщательно выверенным строкам письма от Вилмара, прижала пергамент к груди с коротким, облегчённым вздохом. Сын был жив, он писал твёрдой рукой, подробно описывая ужас нападения и цену выживания. Но её материнский слух уловил и разговор рядом.       — Тадэус, — вмешалась она, её голос прозвучал участливо и мягко. Она вспомнила строчку из письма о «раненом плече инквизитора». — Как твоё плечо? Ты нуждаешься в лечении?       Тадэус, поймав её взгляд, с лёгким смущением опустил глаза. Ему было неловко лгать королеве.       — Уже лучше, Ваше Высочество, спасибо за заботу. Мне стыдно признаться, но я нуждаюсь не столько в лекаре, сколько в отдыхе. Если это возможно, я бы хотел отлучиться в наш фамильный дом. Я давно там не был, — он сделал небольшую паузу, — это было бы лучшим лекарством.       Арахни хотел что-то возразить, его взгляд метнулся к королю, который, нахмурившись, вскрывал конверт с печатью Обериния, но Оливера опередила мужа.       — Конечно, — сказала она твёрдо и быстро, бросив предупредительный взгляд на Вильгельма, который мог из чистой вредности отказать, чтобы продемонстрировать свою власть. — Ты заслужил это сполна. Ты вернулся к нам с вестями и спасёнными людьми. Поезжай, восстанови силы. Мы вышлем за тобой, как только будет нужно.       Её решение было стремительным и безоговорочным. Оно убивало двух зайцев: проявляло милость к верному слуге и, что было куда важнее, удаляло Тадэуса и, следовательно, Иниса из-под пристального взгляда Вильгельма.       Тадэус с благодарностью поклонился. Арахни, поняв скрытый манёвр королевы, вздохнул и кивнул, смирившись. Взгляд его, однако, выражал гордость за сына и нескрываемое беспокойство.       — Что касается юноши, — продолжила она, поджав губы, — мы благодарны ему за его подвиг. Желание сына будет исполнено, как только он оправится до конца. Надеюсь, с ним всё хорошо?       — Благодарю, госпожа, — поклонился молодой мужчина, — да, он жив, но очень слаб. Я возьму опеку над ним, как и планировал ранее с принцем. В конце концов, я отвечаю за него.       — Да будет так, — кивнула женщина, — а теперь… отдохни. У тебя был непростой путь и неблизкий.       — С Вашего позволения, — поклонился Тадэус.       Арахни тоже поклонился королю и королеве и поспешил отправиться за сыном, чтобы узнать все подробности лично.       Тяжёлые дубовые двери тронного зала закрылись, оставив королевскую чету в напряжённой тишине. Оливера вновь погрузилась в письмо сына, вчитываясь в каждое слово, словно пытаясь разглядеть между строк его истинное состояние — не только физическое, но и душевное. Вильгельм же, сжав в руке изящный, но ядовитый по содержанию лист от брата, скользил по нему взглядом, и с каждой прочитанной строчкой его лицо становилось мрачнее.       Обериний с присущим ему изяществом подтверждал версию Тадэуса: да, по невероятному стечению обстоятельств, почти божественному провидению, он проплывал мимо и спас «беднягу Вилмара». Он любезно сообщал, что его «небольшая экспедиция» закончится к концу года, и он тогда же «с неизменной радостью» вернёт принца в целости и сохранности. «Если, конечно, — с язвительной улыбкой, читавшейся между строк, — и на наш корабль не нападёт кракен, но, как говорится, молния не бьёт дважды в одно место».       — Обериний не хуже меня знает, что Вилмар должен жениться на этой девчонке Каура до конца сезона, — прорычал Вильгельм. — И всё равно потащил его с собой на поиски своей… своей одуряющей чуши! Он издевается!       Оливера резко развернулась к нему, оторвавшись от письма. Её глаза, ещё мгновение назад полные материнской тревоги, вспыхнули холодным гневом.       — Вильгельм! — её голос прозвучал резко. — Наш сын только что чудом избежал гибели в пасти чудовища, о котором мы читали лишь в сказках! Он видел, как десятки людей погибли у него на глазах! А тебя волнует только этот проклятый брак?!       — Мы нуждаемся в этом браке! — закричал он в ответ, вскочив с трона. — Ты вообще понимаешь, в каком мы положении?! Чем раньше он женится, и мы получим приданое, тем лучше! Мы полагали, что он умирает на Севере, и лишь потому я внял твоим слезам и позволил ему задержаться на год! И что в итоге?! — он сделал шаг к ней, тыча пальцем в сторону, где стоял Тадэус. — Он не стал ждать и дня! Отплыл сразу, как только прибыл новый наместник! Устроил себе увеселительное путешествие? Он загубил десятки людей, потерял корабль и теперь разгуливает где-то с этим интриганом, который только и ждёт, чтобы всадить мне нож в спину!       Оливера стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на мужа даже не с гневом, а с искренним потрясением и омерзением. В его словах не было ни капли благодарности за спасение сына, ни тени сочувствия к пережитому им ужасу. Был лишь холодный, циничный подсчёт потерь и выгод. В этот момент пропасть между ними стала бездонной.       — Боже правый, — наконец прошептала она, отступив на шаг, будто отшатнувшись от чего-то заразного. — Ты… ты просто невыносим.       — Разве я не прав?! — его голос прозвучал не как вопрос, а как обвинение, брошенное ей в лицо.       Оливера замерла на месте.       — Вильгельм, — её голос стал тихим и холодным, — наше плачевное положение — дело твоих рук, а не Вилмара! Это всё последствия твоих безрассудных решений и тех подхалимов, что втираются в доверие, лишь бы пополнять свои карманы, поддакивая твоим глупостям! Ты женишь сына на девушке, с которой он не обменялся и словом! Вспомни себя в его годы! Ты бы возненавидел любого, кто попытался бы навязать тебе подобное!       — И что это дало? — мужчина бесстрастно, почти отстранённо посмотрел на неё, и в его взгляде не было уже горячего гнева, лишь накопленная за годы усталость и разочарование. — Я послушался своего сердца. Женился на тебе по любви, плюнув на все правила, на волю отца, на выгоду для королевства. И что? Наш брак не оправдал и десятой доли тех жертв, что я принёс ради него, — он медленно подошёл к колдунье. — И мне плевать, кто именно виноват в наших долгах — я, ты или злой рок. Даже если это я. Мне следовало слушать отца и жениться на той, кто была этого достойна и могла принести короне реальную пользу. Я короновал тебя. И что я получил? Ты двадцать лет не исполняешь долг супруги. Тебя спасает лишь твой дар. Ты великолепная колдунья, Оливера, я никогда не умалял твоей силы. Но как жена… ты оказалась никудышной. Вилмар сейчас как раз в том возрасте, когда может натворить таких же романтических глупостей. Я не позволю ему повторить мою ошибку. И, — он горько усмехнулся, — ни у него, ни у меня сейчас попросту нет выбора. Так что хватит попрекать меня этим браком. Будь у нас ещё дети, я бы, быть может, нашёл другого кандидата. Но ты родила лишь его. Так что уж теперь пеняй на себя.       Его слова повисли в воздухе, как обвинение и исповедь одновременно. Оливера стояла неподвижно, чувствуя, как каждое его слово откалывается куском от её сердца. Он не просто злился — он подводил черту под всей их совместной жизнью, объявляя её ошибкой. И самым страшным упрёком был не упрёк в её холодности, а тот, что был скрыт за словами «ты родила лишь его».       Она больше не сказала ни слова. Медленно, с королевским достоинством, которое не могли сломить даже эти жестокие слова, она развернулась и вышла из зала. Но в её душе что-то надломилось окончательно. Теперь она знала: её борьба будет не только за сына, но и против мужа, который видел в их семье лишь одну сплошную ошибку. Она провалилась как жена, но как мать она была ещё в деле.

***

      Пока в тронном зале гремели королевские страсти, в скромных покоях Тадэуса царила не менее напряжённая атмосфера. Арахни, отбросив официальность, хлопотал вокруг сына, расспрашивая о подробностях долгого отсутствия с тревогой и обидой.       — Зачем тебе отправляться сегодня же? Ты едва стоишь на ногах! — негодовал Первосвященник, поправляя складки на покрывале, хотя в этом не было нужды. — Тебя так долго не было… Ты не успел вернуться и уже бросаешь меня снова!       — Отец, так будет лучше. И безопаснее. Для всех, и для меня в том числе, — устало ответил Тадэус, сидя на краю кровати.       — Снова этот парень? — Арахни тяжело вздохнул и возвёл очи к потолку, словно взывая к небесам о терпении. — Сын… и ты ещё поддерживаешь эту безумную идею принца, даровать ему титул рыцаря? Вору?       — Это даже не моё решение, — отрезал Тадэус, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Но если бы принц не предложил этого сам, я бы лично вышел с такой просьбой. Ты не знаешь, что было на Севере. Инис был единственным, кому можно было доверять, когда мы оказались в окружении тех, кто в любой момент мог воткнуть нож в спину. И он спас принца от верной смерти, подставив себя под удар! Едва не заплатив за это жизнью!       — Это его чёртов долг перед короной! — вспылил Арахни. — Ему даровали жизнь вместо виселицы, и это меньшее, чем он мог отплатить!       — Он расплатился сполна. Собственной кровью. И его верность в будущем стоит куда больше, чем «жалкий» титул рыцаря, — с усмешкой парировал Дэус.       Арахни хотел возразить, разгораясь, но его сын резко поднял руку, останавливая его.       — Отец, прошу, примирись с этим, — он замолчал, собираясь с духом, — и раз уж речь зашла о нём… я хотел бы попросить тебя кое о чём.       — Если ты ждёшь моего благословения, то ты его не получишь, — сурово изрёк Первосвященник, скрестив руки на груди. — Я принимаю твой выбор, потому что не могу его изменить. Но это не значит, что я с ним согласен. Я лишь умоляю тебя быть осторожнее. Чтобы твоё решение не погубило в первую очередь тебя самого.       — Я всё это понимаю. Но я прошу не благословения, — тихо сказал Тадэус. — Я прошу наказания.       Арахни удивлённо уставился на сына, не веря своим ушам.       — Прости… что?       — Я вмешался в материю, в которую не должен был, — продолжил Тадэус, глядя прямо в глаза отцу. — Нарушил естественный порядок, волю господа. Азарис должен был умереть. Его судьба была предрешена в тот миг, когда обломок пронзил его грудь. Но я не дал этому случиться, — он сделал паузу. — Я попросил Лазария использовать заклинание, которое… определённо не является светлой магией защиты. Я уверен, это было нечто тёмное, запретное. Потому что второй человек, на котором его опробовали, умер в страшных муках. Но это мой грех. Моё решение. Моя воля.       — О чём ты говоришь? — нахмурился мужчина.       — Я не хочу, чтобы божья кара пала на того, кто был лишь орудием в моих руках. Я пообещал господу в своих молитвах, что приму наказание сам. И ты… — его голос дрогнул, — ты должен его мне выдать. Не как любящий отец. А как суровый инквизитор, верный своим принципам.       Арахни замер. Он смотрел на сына, и в его глазах читалась буря эмоций — ужас, боль, растерянность и… горькая гордость. Его мальчик, всегда такой правильный, такой несгибаемый в своей вере, дошёл до крайности, переступил черту — и теперь с холодной, страшной ясностью требовал расплаты. Это был акт высшего покаяния и высшего мужества.       — Наказание… — тяжело выдохнул Арахни, — оно уже с тобой. Внутри сидит. Искупление искать будешь до конца дней. Моего добавления не требуется.       — Это слова моего отца, а не инквизитора, — с упрёком сказал Тадэус.       — Я и есть твой отец, — Арахни тяжело опустился на кровать рядом, — Тадэус, думаешь, я способен наказать тебя? За такой грех, который мне известен, — он горько усмехнулся, — тебе полагается позорная смерть. Всё остальное меркнет.       — Потому я и прошу дать мне наказание, которое я смогу понести, даже если…       — Нет, — перебил его Арахни. — Твой выбор — твой крест. Свою ношу неси сам. Не перекладывай её на меня. Всё, что связано с этим человеком — твой путь. И как по нему идти и чем платить за ошибки, решать тебе, — он тяжело вздохнул и посмотрел на сына с долей сожаления, но без осуждения. — Помни лишь одно, господь милостив к тем, кем движет искреннее добро. Я молюсь, чтобы это было так. Больше мне не на что уповать.       Первосвященник поднялся и, не оглядываясь, вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тадэус остался один. Гнетущая тишина комнаты давила на него. Отец был прав. Но впервые в жизни Тадэусу, всегда нёсшему свой крест с гордым достоинством, до смерти захотелось скинуть его с плеч и попросить о помощи.       Чуть позже лекарь, осмотрев Иниса, настоятельно рекомендовал полный покой как минимум на сутки. Дорога и волнения дались ему тяжело. Тадэус, видя бледность и усталость на лице вора, сдался. Распорядившись подготовить всё в дорогу к утру, он отправил пару писем, чтобы в фамильном доме уже начать разбираться с делами. К ужину он и сам почувствовал, как усталость валит его с ног. Едва добравшись до своей комнаты, он рухнул на кровать и провалился в глубокий сон.       Его разбудил тихий стук в дверь уже вечером. На пороге стоял Арахни. В его руках был небольшой холщовый мешок.       — Лекарства, — коротко проговорил он, протягивая его. — Укрепляющие и для сна. Твой… гость… должен принимать их трижды в день, — он не стал называть имени, но его интонация была лишена осуждения, лишь практическая забота.       Тадэус, всё ещё мутный от сна, молча принял мешок. Он понимал, что стояло за этим жестом. Арахни мог не одобрять, мог желать сыну другой, менее тернистой судьбы, но игнорировать его привязанность, ту, что длилась уже несколько лет и за которую сын был готов на всё, он не мог. Забота об этом человеке была единственным способом позаботиться о собственном сыне, проникнуть за ту стену, которую Тадэус выстроил вокруг себя с детства. Это был язык их семьи — язык действий, а не слов.       — Спасибо, отец, — тихо сказал Тадэус.       Арахни лишь кивнул, его лицо смягчилось на мгновение.       — Отдыхай. Завтра всё будет выглядеть яснее.       И снова, не добавляя лишних слов, он развернулся и ушёл, оставив Тадэуса с мешочком трав и сложной смесью вины, облегчения и той неуклюжей любви, которая была единственно возможной между ними.       Утром, когда едва рассвело, Дэус уже собирался в дорогу. Пока Вильгельм не опомнился и не отменил решения королевы, нужно было действовать.       Когда Иниса, всё ещё бледного и нуждающегося в поддержке, усадили в карету, Тадэус, устроившись напротив, не мог сдержать слабой, но искренней улыбки. Узкая полоска света падала на лицо рыжего, и в его глазах уже не было лихорадочного блеска, лишь усталость и тень привычного озорства.       — Лекарь передал, что ты чувствуешь себя лучше, — проговорил Тадэус, поправляя складки своей сутаны. — Отец выдал мне нужные отвары. Будем укреплять твоё здоровье.       — Как те, от которых немеет всё тело? — усмехнулся Инис, с трудом находя удобное положение. Он вспомнил одно из снадобий Первосвященника, которым его когда-то опоил Дэус.       — Нет, — Тадэус покачал головой, но его улыбка стала чуть шире. — На сей раз чтобы вернуть силы. Ведь от того отвара, что ставил на ноги принца, ты наотрез отказался.       — Конечно, отказался, — фыркнул вор, закрыв глаза от покачивания кареты. — У бедолаги Вила от этого пойла чуть хозяйство не отсохло. Я своим дорожу, знаешь ли, хоть и не использую его с толком…       Тадэус выразительно посмотрел на него, на его исхудавшее, но оживающее лицо, и смущённо кашлянул в кулак, чтобы скрыть смешок и лёгкий румянец.       — Вижу, тебе и правда лучше, — сухо заметил он, глядя в окно на проплывающие мимо улицы столицы, — раз находятся силы на такие… шутки.       — Какие шутки? — с напускной серьёзностью ответил разбойник. — С такими вещами не шутят.       Дорога была долгой. Тадэус то и дело беспокоился: не нужно ли остановиться, не стало ли хуже, как самочувствие. Инис терпел стоически, отмахиваясь, но к полудню силы окончательно оставили его. Он развалился на сиденье как тряпичная кукла и погрузился в тяжёлую дрёму.       Когда карета наконец свернула с ухабистой дороги на ухоженную подъездную аллею, Инис проснулся от смены ритма. Он лениво пододвинулся к окну, протирая глаза. Проплывали аккуратные поля, затем появился парк с древними дубами. А потом… потом поля закончились, и взору открылось величественное здание из светлого камня, с островерхими башнями и длинными галереями. Оно, конечно, уступало в размерах королевскому дворцу, но дышало такой же неприступной, вековой роскошью.       Инис оторопело уставился на Тадэуса.       — Ты говорил, что мы едем к тебе домой… — произнёс он, и в его голосе прозвучало чистейшее недоумение.       — Это и есть мой дом, — спокойно ответил Тадэус, глядя на знакомые с детства очертания. — Я ведь говорил тебе, что моя семья… обеспечена.       — У меня было довольно ограниченное представление о масштабах этого «обеспечения», — честно признался вор, не отрывая взгляда от приближающегося замка.       — Это всё принадлежит не мне, а моему отцу, — уточнил Тадэус с лёгкой улыбкой.       — Ну да, ну да, — иронично протянул проказник, — а то тебя папаша совсем уж обделяет… И всё же, Дэус, оказывается, ты и правда ходячий мешок с золотом! — он свистнул. — Мне стоило грабить тебя, а не лезть во дворец. Это было бы куда выгоднее!       — Азарис! — с лёгкой укоризной воскликнул священник, но не смог сдержать улыбки.       — Шучу… Или нет? — Инис снова прильнул к окну. — С ума сойти… Имея такой дом… добровольно торчать в каменной коробке королевского замка — это, наверное, то ещё наказание. Я бы отсюда ни ногой.       — Ну вот и насладишься моим гостеприимством, — улыбнулся Тадэус. — Надеюсь, тебе здесь понравится.       — Ой, не переживай, — Инис с игривым блеском в глазах окинул взглядом величественный фасад. — Мне-то уж точно понравится.       Карета плавно остановилась у парадного входа. Их встретил сам дворецкий Годрик — пожилой, подтянутый мужчина с лицом, хранящим вековые традиции этого дома. Он знал Тадэуса с тех пор, как тот был ребёнком, бегавшим по этим галереям.       — Добро пожаловать домой, господин Тадэус, — почтительно склонил он голову. Его взгляд на мгновение скользнул по Инису, оценивая его бледность, но не выразил ни малейшего удивления.       — Спасибо, Годрик. Это мой гость, Азарис. Ему требуется покой и уход для восстановления после тяжёлого ранения, — представил Тадэус, его голос был ровным и деловым. Слуги, выстроившиеся в прихожей, сохраняли безупречно нейтральные выражения лиц. В таком доме умение не видеть и не слышать лишнего было важнейшим профессиональным навыком.       Воспоминание об утреннем разговоре с отцом пронеслось в голове Тадэуса: «Никто не должен узнать о твоей слабости… даже слуги не должны догадаться».       Первым делом, не дожидаясь, пока их проводят в комнаты, Тадэус обратился к дворецкому прямо в гостиной. Он сделал это спокойно, с лёгкой усталостью в голосе, как человек, утомившийся в пути.       — Годрик, я желаю, чтобы на втором этаже никого не было, — заявил он, окинув взглядом знакомые портреты предков. — За исключением тех случаев, когда я или мой гость лично вызовем кого-либо. Пока я нахожусь наверху, никакой уборки, стирки или иных работ. Мне необходимо абсолютное спокойствие и уверенность, что я в этом доме один. Это ясно?       Годрик почтительно склонил голову. Для него в этой просьбе не было ничего необычного. Молодой господин всегда был нелюдим, даже в детстве предпочитая тишину библиотеки или своей комнаты шумным приёмам. Его требования уединения были давно известны.       — Вполне, господин Тадэус. Распоряжения будут отданы немедленно. Слуги будут появляться там только по Вашему звонку.       Инис, прислонившись к косяку двери, с лёгкой иронией наблюдал за этой церемонией. За месяцы, проведённые рядом с Тадэусом, он изучил многие его привычки, но впервые видел, как тот взаимодействовал с миром, который был ему родным, миром безупречного обслуживания. Для вора, выросшего в борьбе за каждый кусок хлеба, где никто и никогда не услуживал ему просто так, эта сцена была одновременно забавной и чуждой.       Он знал, что иные вельможи буквально купались в подобном внимании, обожая, когда вокруг них вьётся целый рой слуг, предугадывающих любое желание. Но Тадэус был другим. Его просьба об уединении не была прихотью. Это была давняя, важная часть его натуры — потребность в тишине и контроле над личным пространством, которую Инис подмечал и раньше. Однако сейчас он понимал и другую, более острую причину такого распоряжения. Речь шла не только о старых привычках. Это была тщательно продуманная забота. Стена из молчания и отсутствия посторонних глаз возводилась не просто для покоя, а для того, чтобы сама тень их отношений, их близость, не стала достоянием даже самых верных слуг. В этом доме их связь должна была оставаться невидимой.       — Ну и жути ты наводишь на своих слуг, — хохотнул Инис, с нескрываемым интересом озирая предоставленную ему спальню. Роскошь была сдержанной, но безупречной: тяжёлые портьеры, массивная резная кровать, камин из тёмного камня. Таких хором у него в жизни не бывало. Дверь в смежную спальню Тадэуса, расположенную буквально в соседней стене, казалась многообещающе близкой.       — Вовсе нет, — пожал плечами Тадэус. Он стоял на пороге, наблюдая, как вор изучал новое пространство. — Это вполне обычное моё требование. Наоборот, в этот раз я был более открыт… ведь позвонить в колокольчик можешь и ты, если тебе что-то срочно понадобится.       Инис повернулся к нему, удивлённо подняв бровь.       — А ты что, никогда их не вызываешь? Никогда-никогда? — в его голосе звучало неподдельное любопытство.       — Ну… — Тадэус слегка смутился и отвёл взгляд в сторону. — Уже долгие годы нет. Если мне что-то требуется, я обычно оставляю распоряжения Годрику с вечера, перед тем как отойти ко сну. Утром всё бывает готово. Привык обходиться собственными силами.       Это была простая констатация факта. Эта самостоятельность, выработанная за годы, стала его второй натурой. Привычка к уединению и самодостаточности была для него такой же естественной, как для Иниса умение выживать на улицах.       — Понятно. Значит, я тут буду единственным бездельником, который будет звонить в колокольчик, чтобы попросить ещё одно одеяло, — парень осторожно провёл ладонью по шнурку, который вызывал слуг. — Смотри, как бы твои предки с портретов не свалились от такого кощунства.       — Думаю, они переживут, — улыбнулся Тадэус. В этой странной, новой для них обоих обстановке эти мелкие бытовые различия казались не барьером, а забавными деталями, которые делали их связь ещё реальнее. Тадэусу было приятно, что он вообще смог привезти Иниса в отчий дом, а уединение, какое доступно лишь здесь, было настоящим сокровищем.       Мужчина мельком глянул за открытую дверь, а потом поманил парня к себе жестом. Азарис с улыбкой подошёл ближе.       — Что-то хочешь добавить? — тихо спросил плут, но Дэус молча покачал головой и мягко поцеловал парня в висок, крепко его обняв.       — Мне слов не подобрать, как я рад, что всё обошлось, — тихо проговорил он, — и сколько для меня значит твоё присутствие здесь. Пока у нас есть время, я прошу тебя насладиться гостеприимством этого дома, но в первую очередь я желаю, чтобы ты хорошо отдохнул. Больше никаких кают, качки, экипажей… У тебя постельный режим.       — Уся, — улыбнулся Инис, и от этого имени у мужчины что-то сжалось внутри, — у тебя оказывается такой огромный дом, а ты мне предлагаешь лежать в одной спальне?       — Ты потерял много сил, тебе нужно восстановиться, потому что второго шанса не будет, — рассудительно ответил инквизитор, — и потом… тебе никто не мешает изучить каждый уголок этого дома позже. Но сегодня отдохни. И не стесняйся просить слуг о помощи.       — Уж не беспокойся об этом, — хохотнул вор, — уж я им работёнки подкину, не переживай!       Рыжий чуть отстранился от мужчины и присел на мягкую постель. Парню хотелось как можно быстрее пройтись по дому, где вырос Тадэус, но дорога была долгой и утомительной. Не сдержав зевка, Инис с долей вины и досады посмотрел на мужчину, и тот с пониманием провёл по его щеке ладонью.       — Отдохни. Ты устал, да и я тоже. Я буду в соседней спальне, дверь запирать не стану. Если что-то понадобится, дёрни за шнурок, — напутствовал он, — если станет нехорошо, зови меня.       — Спасибо, — искренне ответил Азарис.       Тадэус улыбнулся и вышел, направившись вниз, чтобы дать последние указания Годрику. Помимо отдыха, у него были дела. Ещё в столице он тайно отправил записку одному человеку, который мог бы помочь найти следы матери Иниса. Если тот в городе, стоило ждать его визита для обсуждения деталей.       Но была и другая, более насущная задача. Отец отказался стать его судьёй, оставив ношу искупления на нём самом. Бог милостив и терпелив, но коль скоро Тадэус дал клятву искупить своё лицемерие и вмешательство в волю господа, медлить было нельзя. Чувство вины грызло его изнутри, и единственным известным ему языком покаяния был язык суровой физической расплаты.       Он зашёл в просторный кабинет, где у него был собственный письменный стол. Его пальцы прошлись по корешкам фолиантов — богословские трактаты, исторические хроники, труды по праву. Среди них он нашёл то, что искал: несколько старых манускриптов, описывающих практики самобичевания и умерщвления плоти как способ очищения души от тяжких грехов. Его взгляд задержался на главе, посвящённой флагеллантству. В родовом имении инквизиторов, где поколения его предков вершили суд, не могло не быть этих предметов. Они хранились не как орудия пыток, а как мрачные реликвии, напоминание о бренности и греховности плоти. Он спустился в подвал, в хранилище семейных архивов и старых вещей. В дальнем углу, в запылённом сундуке с кожаными ремнями, он нашёл его. Флагеллум. Несколько кожаных плетей с узелками, осколками камней и металлическими пластинами на концах, покрытых ржавчиной от времени и, возможно, следами чужой крови.       Взяв его, Тадэус растянул кожаные плети. Он никогда раньше даже не помышлял, что с ним может такое произойти. Однако это был долг. Цена за спасённую жизнь, за нарушенный порядок, за ту любовь, которая оказалась сильнее его веры. Его выбор требовал искупления, и час расплаты настал уже давно.       Там, наверху, в тёплой и безопасной комнате, засыпал человек, ради которого он брал на себя этот грех и это наказание. Два полюса одной души, разорванной между долгом и чувством, между верой и любовью. Он должен был это сделать, но плеть в руке была настолько тяжёлой, что сквозь решимость пробился примитивный страх. Не боязнь боли, хотя и её тоже, а страх перед самим актом саморазрушения, голос инстинкта, яростно протестующий против насилия над собственным телом. Эта трусость, естественная и неконтролируемая, делала предстоящее искупление по-настоящему искренним.       В конце концов, он вершил суд над людьми и подписывал указы о наказаниях куда страшнее, чем несколько ударов плетью. Он отправлял людей на колесование и на костры, видя в этом высшую справедливость. А теперь дрожал перед кожаным хлыстом?       «Сейчас самое время, Инис спит, и», — мысль оборвалась, когда вниз спустился Годрик. От чужих шагов сердце мужчины пропустило удар, и он резко обернулся, спрятав плеть в складках своей сутаны.       — Господин, накрыли на стол, — оповестил дворецкий, — прошу к столу. Если Вам что-то требуется, я найду.       — Благодарю, — тихо ответил Тадэус, — ничего не требуется. Я скоро буду.       Годрик задержался ещё на мгновение, но после без лишних вопросов поднялся наверх, оставив Дэуса в уединении. Инквизитор тяжело выдохнул. Если он нашёл орудие для своего искупления, то теперь ему необходимо было найти место. В этом доме незаметно подобное провернуть будет сложно.       По дороге в столовую Тадэус остановился у окна, вид из которого открывался на ухоженную территорию и небольшую часовню в отдалении. На него буквально снизошло прозрение — что могло быть лучше часовни? Вечерняя молитва, искреннее покаяние прямо перед святыней, где его не смогут прервать, ведь молитва — это самое уединённое и интимное мероприятие, на какое он мог здесь рассчитывать. Даже Инис не сможет прервать его или как-либо помешать. Он крепче сжал свёрток старой рубахи, в которую спрятал флагеллум.       Дэус поужинал в тишине, почти не замечая вкуса еды, его мысли были уже там, в прохладном полумраке часовни. Когда трапеза закончилась, он поднялся, чтобы проверить Иниса, но тот был так измучен дорогой, что всё ещё спал. Убедившись, что с ним всё в порядке, Тадэус взял спрятанный флагеллум и твёрдыми шагами направился через сад к одинокому каменному зданию с узкими витражными окнами.       Часовня встретила его тишиной и запахом ладана, застывшим в прохладном вечернем воздухе. Он зажёг несколько свечей у алтаря, и их колеблющийся свет заиграл на стенах, украшенных строгими фресками. Это было идеальное место — одновременно священное и отстранённое от мирской жизни дома.       Он встал на колени на каменный пол, ощущая его прохладу сквозь тонкую ткань сутаны. Достав флагеллум, он не сразу поднял его. Сначала он снял верхнюю часть одежды, сложил руки, опустив голову, и его тихий голос еле слышно зазвучал в тишине.       — Господи, Отче Милосердный, я пришёл к тебе, чтобы принять свой крест, — начал он. — Я согрешил против твоего закона, против естественного порядка, вверенного тобой. Я возжелал того, что не должно было принадлежать мне — самой жизни, которую ты предназначил забрать. Я встал на путь лицемерия, оправдывая свой поступок любовью, но грех остаётся грехом. Я признаю его и принимаю всю тяжесть наказания, какое ты сочтёшь нужным ниспослать на меня, — Тадэус опустил руку и сжал рукоять плети так, что пальцы побелели. — Но умоляю тебя, всем сердцем умоляю… направь свой гнев лишь на меня. Не отнимай жизнь у того, кто был лишь орудием в моих руках. Не посылай ему новых испытаний за моё ослушание, — голос его дрогнул, — ты уже забрал одну жизнь, которую я должен был принять как волю твою… Ты уже забрал человека, который был мне дорог, и я не посмел оспаривать твой суд. Но теперь… теперь я молю о милости. Я молю о возможности… о крошечном кусочке рая здесь, на земле. О возможности быть рядом с тем, кого моя грешная душа возжелала вопреки всему.       Он поднял голову, и в его глазах, отражавших мерцание свечей, горела мучительная надежда.       — И за эту милость, за эту возможность я обязуюсь нести свой крест до конца своих дней. Я буду служить тебе, буду следовать твоим путям, буду вершить правосудие от имени твоего. Вся моя жизнь отныне будет посвящена великой миссии, которую ты уготовал нашему роду. Я приму это наказание не как конец, а как начало искупления. Прими же эту жертву, господи, как знак моего раскаяния и моей преданности.       С этими словами он с силой занёс флагеллум за спину. Первый удар прозвучал глухим шлепком, но острая боль пришла мгновенно, заставив его сжать зубы. Второй удар был сильнее, и металлические пластины впились в плоть, оставляя на коже рваные полосы. Он не кричал, лишь тяжело дышал, повторяя про себя слова покаяния и обета. Каждый удар был не просто болью — это была искупительная жертва, плата за спасённую жизнь, за его счастье, купленное ценой греха.       Тадэус, как и велел отец, сам назначил себе наказание. И после дюжины ударов он уже горько пожалел о той цифре, которую мысленно определил для начала. Кожа на спине пылала сплошным огнём, каждый новый взмах отзывался в мозгу предчувствием агонии, а дыхание стало прерывистым и хриплым.       Он уже отчётливо понимал: сегодняшний вечер будет самым лёгким из всех предстоящих. Ибо завтра и послезавтра, и все вечера, что он определил для этого искупления, каждый удар станет в разы мучительнее. Борьба с инстинктом самосохранения, который сейчас кричал в нём, требовал остановиться, была самой беспощадной. Сегодня он бил по целой и здоровой плоти. Завтра ему предстояло обрушить плеть на воспалённую, покрытую кровавыми полосами и синяками спину. Сама мысль об этом вызывала ужас. Но смягчать наказание он не имел права. Никто не стоял над ним. Никто не проверял бы количество ударов. Он был один на один со своей верой и со своей совестью. Обмануть он мог бы кого угодно, но только не себя самого. И потому ему придётся вытерпеть всё до конца. До последнего назначенного им самим удара. Чем мучительнее будет каждый следующий раз, тем большая жертва будет принесена. Тем весомее она будет на незримых весах справедливости. Жертва, принесённая во имя отношений, которые его бог не одобрял.       «Это меньшее, что я могу сделать», — промелькнула в его сознании мысль, полная горького смирения и фанатичной решимости.       Собрав волю в кулак, стиснув зубы до скрипа, он снова занёс флагеллум за спину, преодолевая отчаянный внутренний протест всего своего существа. Свист плетей в воздухе и обжигающий удар слились воедино. Он не закричал даже в этот раз. Лишь тихо простонал, наконец отпустив рукоять плети. Дэус согнулся, упершись в камень пола ладонями, и сморгнул слёзы. И в этой позе раскаяния, с окровавленной спиной и душой, удар за ударом он вымаливал прощение, которое, как он верил, можно было купить только такой ценой.