KINGDOMS

      Кабинет совета был воплощением сути правления: функциональным, лишённым излишеств, но безупречно организованным. За массивным дубовым столом сидел сам король. Годы и груз власти согнули его плечи, но взгляд оставался острым и ясным, хотя с последним юстициарий мог бы поспорить. Он стоял перед столом, словно докладчик, и уже в который по счёту раз озвучивал своё несогласие относительно Гистуса.       Кардинал сидел по правую руку от короля и, как всегда, был воплощением сдержанности, его лицо — непроницаемой маской. Судья же, напротив, излучал энергию нетерпения.       — Гистус не просто маг, — голос Каура был глух, он уже бесконечно устал от этого напрасного сопротивления, — он — щит. Тот щит, что понадобится Бронзе, когда на нас обрушится буря. Вы думаете, я не вижу туч на горизонте? Война, которую вы все отрицаете, уже стучит в наши двери. И когда она войдёт, нам понадобится не законный наследник, а воин. Сильнейший из воинов.       — Сильнейший воин не удержит трон, если за его спиной не будет закона, Ваше Величество, — парировал Мирамид, его пальцы сжались в кулаки за спиной. — Народ не примет короля-чужака, короля-еретика. Знать восстанет. Быть может, не сразу, но это случится. Она уже высказывает недовольство. Вы пытаетесь потушить один пожар, подливая масла в другой.       — Я делаю то, что должно быть сделано! — Каур ударил ладонью по столу, и в воздухе повисло эхо. — Чтобы спасти королевство, иногда нужно отступить от догм. Да, он не королевской крови. Но он предан мне. Он предан своей клятве! И он наша лучшая защита против магии Серебра и безжалостной армии Золота.       Мирамид сделал шаг вперёд. Его сдержанность лопнула, как перетянутая струна.       — Наша лучшая защита, Ваше Величество, закон, традиции и право. И у короны есть законный наследник.       Каур усмехнулся, устало потирая переносицу.       — Очередной Тамерлан? — усмехнулся король. — Мирамид, я уже потерял счет этим «принцам». За каждого обещано золото, и алчность рождает чудеса изобретательности. Кого Вы на этот раз откопали? Внука двоюродной тётки моего прадеда?       — Нет, — Мирамид выдержал паузу. — Я нашёл Вашего сына.       Воздух в комнате застыл. Каур медленно поднял голову, в упор посмотрев в глаза судьи.       — У меня нет сыновей. Только погибший уже давно Тамерлан. Вам ли не знать? Или Вы забыли?       — Я не забыл. Но Вы забыли. Или позволили себя обмануть. Вам сказали, что ребёнок умер. Вам солгали.       Король замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх или даже боль.       — О чём Вы? — его голос стал едва слышным от напряжения.       — О Вашем сыне. Рождённом Вашей сестрой, если уж говорить откровенно. Ребёнке, зачатом в грехе, но несущем в себе чистую кровь Бронзового Дома. Вам сказали, что он умер при родах. Но монахини сжалились над младенцем. Они выходили его и скрыли в глухом монастыре, чтобы спасти от Вашего… решения.       Каур побледнел. Его взгляд метнулся от непоколебимого лица Мирамида к спокойному лицу Стэла.       — Моего решения?! — Каур резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул огонь былой ярости, тут же погасший под грузом воспоминаний. — Я хотел забрать его! Устроить… дать ему жизнь!       — Значит, от решения совета, — безразлично пожал плечами судья. Этот жест был оскорбительнее любых слов. Он словно говорил: «неважно, чья именно воля, результат один».       — Это… невозможно, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности.       — Это так, — тихо произнёс Стэл. Голос кардинала прозвучал уверенно, но без эмоций. — Я видел юношу. Я беседовал с ним.       Мирамид, видя, что защита короля рухнула, нанёс решающий удар. Его тон изменился — из обвиняющего он стал почти что проповедническим:       — Мальчика зовут Омис. Он жив. И он — единственная законная надежда Бронзы. Гистус может быть его мечом и щитом, верным хранителем. Но трон… трон должен принадлежать ему. По праву крови. По закону, который мы, Ваше Величество, призваны защищать. Моя позиция против Гистуса была слабой, раз уж Гильрею Вы короновать отказались, но теперь, имея кровного наследника, пусть и бастарда, Вы не имеете морального права передавать власть в руки язычника, каким бы верным Вы его ни считали. Омис, если так угодно, был найден именно сейчас, когда Бронза нуждается в нём больше всего, сам господь сохранил его бренное тело на этой земле, чтобы он сыграл свою роль. И эта роль — не роль бедного монаха, а роль правителя, раз уж другого наследника у нас не имеется.       — Он здоров? — чуть отойдя от шока, спросил Каур. — Он знает о…       — Знает, — коротко ответил судья, начисто проигнорировав сентиментальный порыв, — и факт его кровосмесительного зачатия поверг его в такой ужас, что он решил свести счёты с жизнью. Но слава богу всё обошлось.       Стэл, сидевший молча, едва заметно вздрогнул. Его взгляд не без упрёка на мгновение остановился на профиле судьи. «Зачем так жестоко? Можно было смягчить удар…» — промелькнуло у него в голове. Но Мирамид безжалостно раскачивал лодку, в которой тонуло сердце старого короля. Он не давал Кауру опомниться, не давал укрыться в радостном известии, тут же указывая на чудовищную цену, которую уже заплатил их «спасённый» наследник.       И он достиг цели. Слова судьи обрушились на Каура неподъёмной ношей. Не радость, не облегчение, а удушающий ужас вины. В его памяти всплыли образы, которые он десятилетиями пытался похоронить в самых тёмных уголках памяти. Атэя. Её смех, её глаза, так похожие на его собственные… Их пагубная, запретная страсть, что жгла их изнутри, против которой они были бессильны. Его настойчивость, его одержимость, что сломала ей жизнь, а потом… потом и вовсе её прервала. Он был виновен в её смерти так же, как если бы вонзил в неё кинжал собственноручно. Их грех был мёртв. Он в этом уверял себя все эти годы. Но нет. Грех дал жизнь. Жизнь, которую он считал мёртвой. И эта жизнь, его сын, существовал, страдал и пытался её уничтожить, не в силах вынести тяжести своего происхождения.       «Он жив… Мой сын жив… Это ли не счастье?» — отчаянно попыталась вынырнуть из пучины одна мысль. У Бронзы есть наследник! Законный по крови, пусть и незаконный по рождению. Кауру захотелось потребовать немедленно привести к нему мальчика, увидеть в нём черты Атэи… Но следом накатила беспросветная реальность. «Как?» Как преподнести это совету и знати? Как объявить, что их будущий король — плод кровосмесительной связи, осквернившей саму основу их династии? Раскрыть перед всем миром свой самый грязный секрет? Очернить, опозорить память единственной женщины, которую он по-настоящему любил, выставив её грешницей на потеху всему миру?       — Что же мне теперь делать, Мирамид? — его голос сорвался на шёпот. — Объявить, что я… что мы… Он не выживет. Его растерзают. И её имя… её имя превратят в грязь.       Мирамид выдержал паузу, давая королю в полной мере прочувствовать всю бездну отчаяния. Затем он вздохнул, не с сочувствием, а с демонстративной, почти святой усталостью человека, взвалившего на себя неподъёмный груз ответственности.       — Именно поэтому я настоял, чтобы нас было трое, — произнёс он, и в его голосе зазвучала тень искренней озабоченности, скрывающая сухой расчёт. — Лишь нам троим известно об Омисе. Полагаю, ещё это известно Моро, но не в его интересах раскрывать эту тайну. Его светлость слишком дорожит стабильностью короны, чтобы подрывать её таким скандалом. Омиса следует объявить как сына умершей от лихорадки любовницы. Без имени, без титула, без прошлого. Просто… женщина. Вы должны будете лишь подтвердить, что такая связь была. Да, новость породит тысячу грязных догадок и сплетен. Но, Ваше Величество, — он посмотрел Кауру прямо в глаза, — лучше уж бастард от проститутки, чем правда о бастарде от сестры. Так мы сохраним хоть что-то. Мы спасём имя госпожи Атэи от позора.       Это был мастерский ход. Мирамид предлагал не просто ложь. Он предлагал искупительную ложь. Он давал Кауру шанс спасти единственное, что у него осталось от той истории — светлый образ любимой женщины. Он играл на самой глубокой, самой болезненной струне в душе короля, предлагая спасти честь мёртвой сестры ценой чести никому неизвестной, вымышленной женщины.       Взгляд Каура метнулся к Стэлу, ища если не поддержки, то хоть какого-то знака. Но кардинал хранил молчание, а его лицо было каменной маской. Его присутствие здесь было молчаливым одобрением этого грязного компромисса. Церковь в его лице давала согласие на ложь ради спасения большей, как ему казалось, цели — законности наследования трона.       Каур сломался. Он медленно кивнул, опустив голову. Это был не кивок согласия короля. Это была покорность человека, слишком уставшего, чтобы бороться с призраками прошлого.       — Хорошо, — прошептал он. — Когда я могу его увидеть?       Мирамид не изменился в лице. Его ответ был быстрым и не оставлял места для сантиментов. Он уже составлял новый план, следующий пункт в его стратегии.       — Я привезу его в скором времени, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как констатация факта. — А пока, — его голос приобрёл стальные нотки, — прошу, сообщите о новых планах Гистусу самостоятельно. И сожгите завещание, где Вы вверяете корону в его руки. Сегодня же.       Это был приказ. Тонкий, завуалированный вежливостью, но приказ. Мирамид знал, что нельзя оставлять королю ни малейшей лазейки для отступления, ни единого материального свидетельства его прежних намерений. Сожжённое завещание становилось точкой невозврата. Каур должен был собственными руками уничтожить своё прежнее решение, чтобы новый порядок стал необратимым.       Стэл, наблюдавший эту сцену, оставался безмолвным стражем приговора. Он видел, как боль в глазах Каура сменилась пустотой, и понимал, что только что стал свидетелем не политической сделки, а некоего ритуального умерщвления воли старого короля. И он, кардинал, своей молчаливой поддержкой скрепил этот приговор.

***

      Бронзу сотрясла новость, ударившая, как обух по голове. Слух о кровном претенденте пополз по дворцу быстрее чумы, разносясь из уст в уста, обрастая дикими подробностями. Знать раскололась. Одни, всегда с опаской смотревшие на возвышение язычника-мага, вздохнули с облегчением. Законность и кровь торжествовали. Другие же пребывали в смятении: бастард? От кого? Имя матери тщательно скрывалось, и это молчание рождало самые грязные догадки. «От безымянной женщины» — эта формулировка была хуже любого обвинения. Она оставляла простор для самого порочного воображения. Но как бы то ни было, на доске появилась новая фигура, и игра за корону началась заново.       Гистус воспринял новость с каменным лицом, но внутри него всё перевернулось. Удар был двойным. Крушение честолюбивых планов оказалось на удивление лёгкой ношей по сравнению с другой, страшной тяжестью, давившей на душу. Весть о преемнике прозвучала для него не политическим провалом, а жестокой насмешкой судьбы.       «Напрасным… всё было напрасным», — пронеслось в его голове.       Все его думы теперь занимала Гильрея. Всего несколько дней назад он… нет, он старался не произносить это даже мысленно. Он избавил её чрево от своего же семени, от своего же ребенка. Он убедил себя, что это необходимость, жертва во имя великой цели — короны, которая позволила бы ему однажды, сбросив оковы договора с Серебром, быть с ней наравне. Теперь эта цель рассыпалась в прах. И выходило, что он совершил чудовищный акт зря. Если бы он знал, что трон ему не светит… Может, тогда всё сложилось бы иначе? Может, Каур, получив законного наследника, смягчился бы и дал согласие на их союз, видя в нём уже не угрозу династии, а просто могущественного покровителя при юном короле?       Горькая усмешка застыла на его губах. Нет. Ничего бы не изменилось. Железная логика реальности была неумолима. Нерушимый договор с королевством Серебра, скреплённый печатью, не аннулировался из-за смены претендента на трон. Гильрея так или иначе будет отправлена в Серебро, как заложница этого союза. Её судьба была предрешена.       Он стоял у окна, глядя на залитые солнцем сады, но не видел их. Он видел её лицо — бледное, искажённое болью и непониманием в ту ночь, когда он… Он сжал кулаки, и по его телу пробежала судорога. Он лишил их обоих будущего дважды: сначала — уничтожив их плоть и кровь, а теперь — потеряв тот единственный призрачный шанс, который мог бы всё изменить. И теперь ему оставалось лишь с холодным смирением наблюдать, как женщина, которую он любил, готовится к браку с другим, пока он, всемогущий маг, был бессилен разорвать эти цепи.       Гильрея же оплакивала своё несостоявшееся материнство. Скудный мазок крови на простыне несколькими днями позднее выпитого яда был единственным материальным напоминанием о том страшном грехе, который они совершили. Новость о бастарде сначала обрадовала её, но всё было уже сделано, а потому ей ничего не оставалось, кроме смиренного ожидания, что же ещё произойдёт в стенах этого проклятого дворца?       Моро, узнавший о бастарде со всеми остальными, испытал не просто потрясение. Пока другие ломали головы над личностью таинственной любовницы, он, сопоставив даты и монастырь, с ужасающей ясностью понял, о каком именно бастарде шла речь. Тот самый ребёнок, о котором он предпочёл забыть, решив, что проблема разрешилась сама собой.       Короткий и напряжённый диалог с Мирамидом и Стэлом подтвердил его догадки. Выйдя от них, Моро чувствовал себя не казначеем, а старым, затравленным зверем. И тут его взгляд упал на сына. На Гайро, который старался выглядеть так же удивлённо, как и все, но в его глазах читалась совершенно другая и несвойственная ему эмоция — вина.       — Ты, — голос Моро прозвучал хрипло, когда они остались наедине. — Ты знал.       Гайро замер. Все его привычные уловки, остроумие и обаяние разбились о каменное лицо отца.       — Отец, я… — он попытался найти оправдание, но слова застряли в горле. Да, он знал. Узнал вместе со Стэлом в той злополучной поездке. Сначала молчание было обещанием, данным кардиналу. А потом… потом стало стыдно. Стыдно, что он утаил нечто столь важное от собственного отца. И с каждым днём признаваться становилось всё труднее. — Мне пришлось молчать, — наконец выдохнул он, опустив голову. — Я дал слово.       — Слово?! — Моро горько усмехнулся. — Ты дал слово чужим людям и скрыл от меня информацию?! От собственного отца?! Ты видел, что творится? Мирамид ведёт свою игру, и мы все в неё втянуты! А ты… ты играл в преданного рыцаря при кардинале? С каких пор Стэл стал для тебя человеком, кому ты даёшь своё слово?!       В этот момент Гайро впервые по-настоящему осознал тяжесть своего проступка. Это была не детская шалость, не скрытая проказа. Это был его собственный просчёт.       — Я думал, я… — он скомкал фразу, понимая, что любые оправдания тщетны.       — Молчи, — Моро поднял руку, и в его голосе внезапно появилась странная, почти отеческая усталость. — Возможно, это и к лучшему. Возможно, твоё неведение… наше общее неведение в чём-то большем… было нашей единственной защитой. По крайней мере этот переворот совершили не мы, и если что-то у этих двоих пойдёт не так, с них и спрос.       Он отвернулся и подошёл к окну.       — Кардинал был прав, не посвящая тебя во все детали. С другой стороны, он и не должен был, — усмехнулся мужчина. Действительно, какие у кардинала могли быть обязательства перед его сыном?       Они со Стэлом, каждый по-своему, пытались его уберечь. Кардинал — из личных, смутных чувств, в которых смешались привязанность и долг. Моро — из холодного, прагматичного расчёта, осознавая чудовищную природу тайны, в которую был посвящён.       — Разве кровный наследник не лучшее решение для Бронзы сейчас? — осторожно спросил Гайро.       — Возможно. Но лучше в это не лезть. Даже слепому видно, что Омис, если уж о нём рассказали правду, не готов стать королём, а, значит, Мирамид будет править из тени, как планировал Гелиус, желая женить сына на Гильрее. Какая выгода у церкви в этом тоже большой вопрос, но я надеюсь, что Стэл сможет хоть как-то влиять на Мирамида, если его решения будут неугодны совету. Хотя, — он тяжело вздохнул, — кто его знает, что Стэл считает «угодным»…       В его словах прозвучала не просто отстранённость, а настороженность. Моро видел картину шире: не просто смену наследника, а смещение всего баланса сил, где его семья рисковала стать разменной монетой в игре между всемогущим судьёй и церковью, чьи истинные мотивы были туманны. И его сын, по глупости или по наивности, уже оказался вплетён в эту опасную паутину.

***

      Зал совета был почти в полном составе. Воздух гудел от сдержанных голосов, в которых смешивались любопытство, скепсис и напряжённое ожидание. Когда двери распахнулись, и в зал вошёл Мирамид, а следом за ним щуплый юноша в изысканном наряде, разговоры стихли, сменившись густой тишиной.       Омис шёл, опустив взгляд, его плечи были немного ссутулены, а движения скованны и неуверенны. Годы, проведённые в монастырских стенах, читались в каждом его жесте. Он был живым укором тому, что сейчас должно было случиться. Мирамид, шедший рядом, казался воплощением уверенности и силы, но эта сила лишь подчёркивала хрупкость его протеже. Одного взгляда юстициария на бывшего монаха хватило, чтобы он собрался и выпрямился, расправив плечи.       Каур, сидевший во главе стола, поднялся. Его лицо было бледным, это была вторая встреча с сыном, о существовании которого ещё недавно он даже не догадывался. Мирамид желал представить Омиса совету как можно скорее, а не разыгрывать семейное воссоединение неделями. Однако старый мужчина внимательно осмотрел юношу, снова и снова находя в нём невероятное сходство с Атэей. Присутствие членов совета сдерживало его от сентиментальных проявлений, хотя взгляд у короля стал влажным.       Сам Омис, увидев мужчин за столом и короля во главе, сильно занервничал. Он уже был представлен Кауру отдельно, и та встреча тоже была волнительной. Как бы его ни готовили, встретиться с глазу на глаз со своим отцом, которым оказался сам король Бронзового Дома, при этом знать подробности своего грязного происхождения, было для него тяжёлым испытанием.       — Члены совета, — голос Каура прозвучал громче, чем можно было ожидать от человека с таким измождённым лицом. — Перед вами Омис. Мой сын и единственный законный наследник Бронзового Дома.       Все в зале направили свои взгляды на парня, что стоял рядом с Мирамидом. Они изучали юношу, ища в его чертах сходство с королём. Его светлые волосы, его хрупкое сложение, его потупленный взгляд, разный цвет глаз — всё это вызывало больше вопросов, чем ответов.       — Я составил новое завещание, — продолжал Каур, не обращая внимания на шёпот. — После моей смерти корона перейдёт к нему. Да, он не воспитывался при дворе. Да, ему многому предстоит научиться. Но его кровь — кровь наших королей. И я уверен, что с вашей помощью, с вашей мудростью и верностью, он вырастет в достойного правителя.       Мирамид шагнул вперёд, его уверенный голос заполнил зал.       — Его Святейшество кардинал Стэл может подтвердить подлинность его происхождения, — он кивнул в сторону молчаливого прелата, который ответил коротким, едва заметным кивком. — Юноша обладает искренним сердцем и большим желанием служить Бронзе. А всё остальное — наука, управление, этикет — мы, его верные слуги, поможем ему постичь.       Омис, будто по команде, неуверенно поднял голову и окинул всех взглядом. Получилось плохо. Его взгляд скользнул по собравшимся и снова устремился на паркетный пол. Он был бледен и, казалось, вот-вот лишится чувств от переполнявшего его страха.       Саламон, сидевший недалеко от короля, наблюдал за этой сценой с привычной для себя мягкой, но внимательной улыбкой. Его проницательный взгляд скользнул с несчастного Омиса на уверенного Мирамида, затем на уставшего Каура и, наконец, на бесстрастное лицо кардинала. Он, как всегда, был готов поддержать решение короля — таков был его долг. Он кивнул, когда Каур посмотрел на него, дав своё молчаливое согласие.       Но за этой внешней поддержкой скрывалось ясное понимание. Саламон видел не просто робкого юношу. Он видел идеальную марионетку. Он видел, как Мирамид, не произнося прямых приказов, уже направлял Омиса взглядом, как тот инстинктивно искал его одобрения. Судья не просто «помогал» — он готовился дергать за ниточки. И Саламон задавался вопросом, который, он был уверен, крутился в головах всех присутствующих: чью именно волю будет выражать этот «воспитанный» правитель? Бронзы или своего могущественного покровителя?       Гайро, которого допустили до столь важного мероприятия, сидел тихо, но с интересом осматривал юношу. «Так вот какой ты», — только и подумал он. Омис, конечно, наделал немало шуму, но сам оказался довольно посредственным. На фоне Мирамида он выглядел настолько неуверенным, что инстинктивно не вызывал ровно никакого уважения или восхищения. Даже дорогая одежда на нём казалась чужой, хоть и была сшита лично для него. Гайро в этот момент вспомнил тот бедный монастырь и его нищенское убранство, потёртую и заношенную одежду монахов, а после припомнил и Тибиля. «Да уж, Тибилю бы больше подошёл этот наряд, — усмехнулся про себя парень, — а этот даже в дорогой одежде не выглядит господином».       Франт невольно перевёл взгляд на Стэла, но здесь, за столом совета, это был совершенно не тот Стэл, которого он узнал. Сейчас за столом сидел член совета, кардинал церкви, который смотрел на Омиса беспристрастно. Но Гайро знал, что Стэл переживал из-за всей этой истории, переживал о мотивах Мирамида, да и вообще сокрушался, что ему необходимо теперь следить за судьёй и предугадывать все шаги, которые тот мог сделать в корыстных интересах. Уже хватало его своеобразного чувства справедливости, которым он покрывал суд, но теперь его власть легла и на корону. Однако сейчас Стэл выглядел спокойным, словно на всё одна лишь воля бога. Гайро в который раз восхитился его умением вести себя так, как требовала ситуация.       — Совет принимает волю своего короля, — произнёс Саламон после того, как все негласно кивнули. Его слова были формальностью, но это требовалось озвучить вслух.       — Благодарю за ваше доверие, — сбито проговорил Омис, — надеюсь на вашу поддержку на всём пути моей подготовки и правления.       Мирамид улыбнулся краем рта. Пока всё шло так, как он планировал. Совсем скоро знать примирится с новым порядком, Гистус перестанет быть костью в горле, Гильрею отправят в Серебро и останется лишь старый король, увлечённый жизнью своего бастарда. Весь двор превратится в театр кукол, где каждый станет марионеткой в той или иной степени.       Саламон перевёл взгляд с Каура на Мирамида и обратно. Появление наследника по крови не было бы столь тревожным, если бы не столь явное влияние судьи на этого мальчишку. Он видел тень, которая отныне будет править Бронзой, прикрываясь именем несчастного юноши, рождённого от греха и принесённого к власти ещё большим грехом — грехом честолюбия.       — Отныне этот юноша наследный принц, — обозначил Мирамид статус своего подопечного, — прошу не забывать этого. Он будет теперь неотлучен от двора и присутствовать везде, где представится возможность. Нам не стоит скрывать его от послов или гостей. Королевский бал этого сезона должен быть в его честь, так как для Бронзы кровный наследник великая благодать. Знать должна и будет чтить будущего короля.       Повисла короткая пауза, в которой слышалось лёгкое напряжение. И тут Саламон, наклонив голову, мягко спросил:       — Готов ли Омис к балу?       Всё его внимание было устремлено на принца, который, казалось, и так уже достиг предела своих сил. При упоминании бала юноша заметно побледнел, будто его окунули в ледяную воду. Было видно, каких нечеловеческих трудов ему стоило просто стоять здесь и выдерживать любопытные и оценивающие взгляды. Бал же означал десятки таких взглядов, постоянное внимание, необходимость поддерживать беседу и следить за каждым своим движением.       Омис невольно сделал крошечный шаг назад, к Мирамиду, как к единственной опоре в этом враждебном мире. Его глаза метнулись к судье с немым ужасом. Они не обсуждали никакой бал!       Мирамид не дрогнул. Его лицо сохраняло уверенное спокойствие. Вопрос Саламона был неудобным, но было бы странно, если бы он его не задал.       — Каждый должен с чего-то начинать, господин Саламон, — гладко парировал судья, — бал — это не экзамен, а праздник в честь долгожданного для всей Бронзы события. Мы, разумеется, подготовим принца к этому важному событию. Этикету можно научить. Искреннюю радость знати и верность подданных — нельзя подделать или отрепетировать. И именно её мы все здесь сегодня ощущаем, не так ли?       Он обвёл зал взглядом. Этот ответ был гениален по своей циничности: он переводил разговор с недостатков Омиса на его «неоспоримые достоинства» (кровь) и на «единодушную поддержку» знати, которую теперь было опасно отрицать. Но Саламон не отступал. Его мягкая улыбка не дрогнула.       — Разумеется, Ваша милость. Я нисколько не сомневаюсь в радости знати. Я лишь выражаю заботу о комфорте самого принца. Публичное появление — тяжкий труд для неподготовленного ума. Мы все хотим, чтобы его первое появление перед всем двором было… безупречным.       Он снова посмотрел на Омиса, и в его взгляде читалось не злорадство, а нечто похожее на жалость. Он видел, как юноша почти физически сжимался от ужаса при мысли о бале. И все в зале теперь видели это тоже.       Мирамид понял, что отступление будет выглядеть слабостью.       — Безупречность — цель, к которой мы все стремимся, — холодно ответил он. — И принц Омис её достигнет. Бал состоится. И он станет для Бронзы символом нового начала. Омис прекрасно обучается, нет ничего сложного в том, чтобы нанять танцмейстера. Принцу не обязательно танцевать, он должен быть официально представлен знати, — уточнил Мирамид и глянул на юношу, который с облегчением выдохнул от его последних слов.       — Можно приставить к нему Гайро, — вдруг подал голос кардинал.       Предложение прозвучало так неожиданно, что Гайро уставился на Стэла, на мгновение забыв и о принце, и о совете.       Стэл, поймав на себе всеобщее внимание, продолжил с лёгкой усмешкой, будто между ним и Гаем по-прежнему существовали лишь формальные отношения:       — У герцога подходящий возраст и… неоспоримый опыт во всех подобных мероприятиях. И даже больше, — он сделал небольшую паузу, — принц и без того испытывает сильное волнение. Общение с кем-то ближе по духу и годам, несомненно, поможет ему подготовиться к балу и светским знакомствам. Разве я не прав?       Моро недовольно сжал губы, уловив в словах кардинала намёк на репутацию сына.       — Сочту за честь, — дипломатично кивнул Гайро, переводя взгляд на Омиса и одаривая того обезоруживающей улыбкой, за которой скрывалось лёгкое недоумение.       Мирамид оценивающе посмотрел на франта, его лицо оставалось невозмутимым.       — Герцог, бесспорно, знаток придворных развлечений, — произнёс судья ровным тоном без тени иронии. — И если он сможет направить свою страсть к кутежам в русло наставничества, это будет полезно.       В зале воцарилась неловкая тишина. Никто не был уверен, прозвучала ли в его словах язвительная шутка или это было просто неудачное, но буквальное высказывание. Даже Гайро замер с застывшей улыбкой, не зная, как реагировать.       — Я постараюсь оказаться… неподражаемым примером, Ваша милость, — нашёлся наконец герцог, сделав лёгкий кивок головой, в котором угадывалась насмешка, но не вызывающее неповиновение.       Стэл, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой, призывая к сдержанности, но в уголках его глаз заплясали знакомые Гайро искорки, те самые, что вспыхивали в их уединённых беседах. Кардинал снова надел маску бесстрастия, но между ними на мгновение пробежала та самая нить понимания, что делала их сообщниками в этом зале полном чужих людей.       Когда зал совета начал пустеть, и официальная часть знакомства с принцем подошла к концу, Гайро улучил момент, чтобы приблизиться к Стэлу. Приглушив голос до шепота, он прошипел:       — Вы меня нянькой приставили к принцу?       Стэл, не меняя выражения лица, лишь чуть приподнял брови, будто удивляясь вопросу. Однако в его глазах мелькнула тёплая улыбка, видимая только Гайро.       — Ты ведь сам так рвался быть в гуще событий, — тихо парировал прелат, делая вид, что поправляет складки своей мантии. — Я просто дал тебе законный предлог наблюдать за Омисом вблизи. Если Мирамид будет единственным наставником и руководителем во всём, он станет для парня единственным неоспоримым авторитетом. А так… — Стэл чуть склонил голову, и его следующая фраза прозвучала уже без тени шутки, — так у него появится друг. Или, по крайней мере, тот, кто сможет стать альтернативным источником информации. Заручись доверием будущего короля, Гайро. Это выгодно и общему делу, и… тебе лично.       Он не стал уточнять, что подразумевал под «личной выгодой». Была ли это забота о безопасности самого Гайро, желание дать ему политический вес или нечто более глубокое — кардинал оставил это загадкой. Но в его взгляде читалась неподдельная серьёзность. Это был не просто совет, это была стратегия, и Стэл сознательно ставил Гайро на одну из ключевых клеток этой шахматной доски.       — То есть посвящать меня в дела Вы не желаете, а как нужна моя помощь, так сразу бросаете меня в самую гущу? — усмехнулся франт, скрестив руки на груди.       — А ты недоволен? — усмехнулся Стэл.       — Да нет, — пожал плечами парень, делая вид, что это его совершенно не трогает. Он бросил взгляд в сторону удаляющегося Омиса. — Просто Омис скучный… у него же всё на лице написано. Прям как открытая книга. Прочёл одну страницу — и уже знаешь всю историю.       Стэл покачал головой, и в его голосе прозвучали знакомые Гайро нотки наставничества, смешанные с лёгким укором.       — Омис — богобоязненный и чистый юноша, — мягко поправил кардинал. — Просто ты слишком испорчен и потому видишь в искренности лишь скуку. Несправедливо судить книгу по её первой главе, особенно если ты привык к иного рода… чтиву.       В последних словах прозвучал намёк, от которого Гайро невольно улыбнулся. Кардинал, даже читая мораль, умудрялся делать это с присущим ему шармом.       — Что ж, — протянул герцог, делая шаг ближе, чтобы их беседу не услышали посторонние. — Постараюсь перелистнуть ещё пару страниц. Вдруг обнаружу там что-то… интересное. А если нет, Вы будете мне должны за испорченные вечера.       — Это тебе решать, что ты там обнаружишь, — парировал Стэл с улыбкой. — А долги… я предпочитаю возвращать иными способами.       С этими словами кардинал развернулся и пошёл прочь, оставив Гайро с лёгкой досадой, смешанной с предвкушением новой игры. Возможно, присмотр за принцем окажется не таким уж скучным делом, если Стэл действительно расплатится с ним как следует.

***

      Кабинет Мирамида встретил их гробовой тишиной, контрастирующей с недавним напряжением зала совета. Омис стоял у двери, будто не решаясь сделать и шаг без разрешения. Его пальцы нервно теребили край дорогого камзола — одежда всё ещё казалась ему чужой и неудобной.       — Садитесь, — Мирамид указал на кресло. Он изучающе смотрел на юношу, ожидая привычных для него самоуничижительных нот или, что более вероятно, молчаливой подавленности. Однако в этот раз Омис сумел его удивить:       — Укажите мне на ошибки, которые я допустил на совете, — голос Омиса прозвучал ровно, без тени прежней робости. — Если они были.       Мирамид медленно обернулся на парня. Снова эта внезапная смена поведения. Мужчина внимательно посмотрел юноше в глаза. Это был не Омис. Во всяком случае, не тот, кого он впервые встретил в монастыре.       — Ошибки? — переспросил судья. — Вы были… скованны. Слишком часто опускали взгляд. Это выдает неуверенность. Но для первого раза… сойдёт.       Он не ожидал такой прямой реакции на критику. Вместо того чтобы съежиться, Омис лишь кивнул, впитывая информацию, как губка.       — Хорошо. Я буду работать над этим, — затем он перевёл взгляд прямо на Мирамида. — Расскажите мне про Гайро. Что мне от него ожидать и как с ним себя вести.       Судья удивлённо вскинул брови, но быстро вернул себе самообладание. В груди даже приятно кольнуло, ведь принц спрашивал совета и задавал правильные вопросы. Сам Мир тоже не знал, зачем Стэлу понадобилось приставлять Гайро к Омису, но всё это выглядело вполне безобидно. Парню и без этого наставления следовало ближе познакомиться с обитателями замка.       — Герцог Гайро — ветреный щёголь, но не глупец, — начал Мирамид, выбирая слова. — Он остроумен, обаятелен и пользуется бешеным успехом у женщин. Не ждите от него глубоких философских бесед, но он — идеальный проводник в мир придворных интриг и светских условностей. Держитесь с ним на равных, но не раскрывайте всех карт. Его лояльность… покупаема. У всех есть цена, просто надо узнать, что ему интересно. И, судя по всему, кардинал уже сделал свой ход, приставив его к Вам.       Омис слушал, не прерывая, его лицо оставалось сосредоточенным. Точнее, слушал и запоминал Исид, а вот Омис был в ужасе. Ему было непривычно находиться в центре дворцовых интриг, всё происходящее было наполнено ложью и лицемерием, что буквально физически было неприятно бывшему монаху. Исид, напротив, словно находился в своей стихии: никаких подлинных чувств и человеколюбия. Тому, кто и так всё своё существование вынужден был «изображать искренность», не составит труда играть в любезности с этими напыщенными людишками.       Затем он задал вопрос, который заставил сердце Мирамида на мгновение сжаться от предвкушения:       — И… я надеюсь, вы меня не бросите? Вы же останетесь во дворце, чтобы направлять меня?       — Я никуда не денусь, — голос Мирамида прозвучал почти нежно. — Я буду здесь. Всегда.       Омис кивнул, и в его взгляде читалось облегчение. Но следующая фраза судьи вернула его в реальность.       — Вам также следует проводить больше времени с отцом, — заметил Мирамид, наблюдая за реакцией. — Король должен видеть в Вас не только наследника, но и сына.       Лицо Омиса мгновенно остыло. При мыслях об отце Омис разрывался от смеси чувств, но, к сожалению, по большей части все они были негативные. И где-то в глубине души парень хотел бы поближе познакомиться с единственным живым родителем и узнать его получше, но это желание тут же меркло, когда Омис вспоминал о грехе, который король совершил. Исид же и вовсе считал, что им не о чем разговаривать с «мужиком, который надругался над своей сестрой, а затем сослал ту в монастырь».       — Мне не особо хочется, — отозвался он, но в его голосе не было ни каприза, ни обиды. Лишь правда, ведь общение с отцом было ему неприятным как раз по той причине, что он постоянно возвращался к мыслям о его грехе. — Я лучше с Вами останусь. Мне общение с Вами намного ближе и приятнее, — не изменив тона, повёл плечами парень.       Мирамид удовлетворённо прикрыл глаза, наслаждаясь коротким мгновением власти над принцем.       — Но если того требует дело… — Омис тяжело вздохнул, словно принимая горькое лекарство, — …то хорошо. Я сделаю это.       И в этот момент Мирамид позволил себе едва заметную улыбку. Он снова поймал себя на мысли, насколько эта личность, будь то Омис или тот, кто иногда глядит его глазами, была удобнее, чем он мог предположить. Он был не просто марионеткой. Он был марионеткой, которая сама просила, чтобы за её ниточки держались покрепче.       — Вы можете осуждать грехи прошлого, но от этого ровным счётом ничего не изменится, — дипломатично заметил мужчина, — для дела действительно требуется Ваше искреннее участие. Каур стар, важно заручиться не только его признанием, какое уже в наших руках, но и его любовью.       Омис молча слушал, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, казалось, промелькнула тень чего-то тёмного и колючего при упоминании матери. Мирамид, однако, сделал вид, что не заметил этого.       — Поверьте, — продолжил судья, смягчив голос, — какими бы греховными ни были его помыслы в прошлом, он любил Вашу мать. Искренне. Вы плод не только порока, но и любви. Сильной, запретной, губительной, но любви. Старайтесь думать об этом, когда будете с ним. Не о грехе, а о той силе, что свела их. Это укрепит и Ваше положение, — вернулся Мирамид к прагматичным доводам. — Важно показать всем в совете, что король выбрал Вас не только потому, что не было иного выхода, хотя так оно и есть, но и потому, что он действительно питает к Вам отеческие чувства. Искренняя привязанность стареющего отца к внезапно обретённому сыну… Это трогательная история. Она вызовет сочувствие, развеет последние подозрения в том, что Вы самозванец, и сделает Ваше восхождение на трон не только законным, но и… правильным в глазах людей. Они должны видеть не просто наследника. Они должны видеть сына, нашедшего отца.       Омис выслушал всё, не проронив ни слова. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, будто он взвешивал каждое слово, примеряя на себя роль «сына, нашедшего отца», как примеряют новый, неудобный кафтан.       — Я понял, — наконец произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали знакомые Мирамиду покорные нотки. — Я постараюсь. Ради дела.       — Вам также следует познакомиться с графиней Гильреей, пока она при дворе, — продолжил наставлять Мирамид, наблюдая за Омисом. — Это Ваша кузина.       При слове «кузина» лицо Омиса на мгновение оживилось. В его глазах мелькнула смесь надежды и робкой радости от возможности обрести хоть какую-то связь, хоть клочок настоящей семьи в этом чужом и враждебном мире. Но судья тут же оборвал это зарождающееся чувство.       — В скором времени её выдадут замуж за принца Серебра, и она покинет Бронзу навсегда. Политическая необходимость, — произнёс он ровным, лишённым эмоций тоном, как если бы объявлял о расписании придворных приёмов.       Надежда в глазах Омиса погасла так же быстро, как и вспыхнула. Его черты вновь застыли в бесстрастной маске, но теперь в них читалась не просто отстранённость, а лёгкое разочарование. Он словно вновь получил подтверждение: здесь ничто не принадлежит ему по-настоящему. Ни титул, ни положение, ни даже члены его новой, внезапно обретённой семьи. Всё было временным, условным и подчинённым холодной логике власти. Но внутренний голос был другого мнения: «Так даже лучше. На одного человека меньше, перед кем придётся разыгрывать этот сопливый семейный спектакль».       — Я понимаю, — тихо ответил он. — Следует ли мне проявлять к ней особое внимание, учитывая её скорый отъезд?       — Достаточно обычной учтивости, — сказал судья. — Пусть это знакомство будет кратким, но тёплым. Она должна унести с собой в Серебро приятные воспоминания о дворе Бронзы и о своём новообретённом родственнике. Это тоже часть образа, который мы создаём.       Омис кивнул, и в его покорном взгляде читалась полная готовность исполнять свою роль. Но где-то в глубине, за этой маской послушания, таилось понимание, что его семья — это не люди, а инструменты. И что его собственное сердце и чувства, похоже, тоже должны стать одними из них.       — У Вас будет время наладить с ней отношения, — мягко вставил судья, видя мгновенное угасание интереса в глазах Омиса. — Как мне известно, её брак состоится лишь через год. Но, — он сделал лёгкую, значимую паузу, — быть может, если она продолжит доставлять всем проблемы, её отправят в Серебро раньше, чтобы она дожидалась своего брака там, под присмотром будущих родственников.       — Проблемы? — удивился Омис, и в его голосе прозвучал неподдельный, живой интерес. В его разноцветных глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгким облегчением. Неужели не он один доставляет двору неудобства? Не он один оказывается слабым звеном, объектом для перешёптываний и осуждения?       Мирамид позволил себе короткую, сухую усмешку.       — Женщины всегда доставляют проблемы, — ответил он с философской убеждённостью. — Капризы, слёзы, излишняя эмоциональность, неспособность принять жёсткие решения… Впрочем, — он посмотрел на Омиса, — если Вы наладите с ней общение, Вы сами всё поймёте. Сочтите это… практическим уроком.       Омис задумался. Возможно, эта кузина, эта Гильрея, была не столько потенциальным другом, сколько ещё одним фрагментом мозаики, которую ему предстояло изучить. Ещё одним типом людей, с которым ему нужно научиться взаимодействовать. И если она и вправду была проблемой, то, быть может, наблюдая за ней, он сможет лучше понять, как не следует себя вести. Как не стать тем, кто мешает «делу».       — Я постараюсь понять, — кивнул принц. Урок Мирамида был усвоен: личные привязанности — роскошь, которую он не мог себе позволить. Всё, даже общение с единственной кровной родственницей, было частью обучения.

***

      На следующий день после заседания совета Гайро, следуя наставлению Стэла, устроил в коридорах дворца «случайную» встречу с новоявленным принцем. Омис, направлявшийся в библиотеку под чутким присмотром одного из людей Мирамида, замер на месте, увидев улыбающегося франта.       — Ваше Высочество, какая приятная встреча! — Гайро щёлкнул каблуками с той небрежной элегантностью, которой позавидовал бы любой придворный щёголь. — Позвольте составить Вам компанию? Скучные дела могут и подождать.       Омис кивнул с лёгким замешательством.       — Я как раз собирался навестить Вашу кузину, графиню Гильрею, — продолжил Гайро, ловко направляя их шаги в сторону её покоев. — Сам давно не видел бедняжку. Составите мне компанию? Думаю, ей будет приятно увидеть своего родственника.       Омис слегка напрягся. Он полагал, что встреча с ней должна носить более официальный характер.       — Это ничего, что мы к ней явимся без предупреждения?       — Думаю, она будет польщена Вашим визитом, — любезно парировал Гайро, — только хочу предупредить, что графиня несколько…       — Несколько? — настороженно переспросил Омис.       — Опечалена, — нашёлся Гай, сделав многозначительную паузу. — И потому может обрушить на нас всю горечь своей женской участи. Это просто следует перетерпеть.       — О чём это Вы? — спросил Омис, хотя в его памяти тут же всплыли холодные слова Мирамида о «проблемах», которые доставляла графиня.       — Ну, Вы ещё многого не знаете, — вздохнул Гайро. — Гильрея ни разу не в восторге от необходимости выйти замуж за принца Серебра.       — Отчего же? — удивился Омис. Искренне. В его монастырском мире брак был либо благословением, либо данностью, но не трагедией.       — Да честно сказать, сам не знаю, — Гайро развёл руками. — Судя по портрету, принц — шикарная партия. Но эти женщины… — он снисходительно покачал головой. — Она влюблена в Гистуса, а Ваш отец категорически против их союза.       Внутри Омиса что-то дрогнуло. Ему было жаль девушку. Ведь брак должен основываться на любви. Как в священных текстах… Но тут же, из самых тёмных уголков его сознания, донёсся язвительный внутренний смешок. «У знати всегда так, наивный ты монашек, — усмехнулся Исид. — Браки заключаются не на небесах, а в кабинетах таких, как наш благодетель. Любовь — последнее, что имеет значение».       Они подошли к покоям Гильреи. Горничная, увидев принца, поспешно пропустила их внутрь.       Гильрея была вынуждена их принять, хотя её душевное состояние было далеко от радушного. Она поднялась из кресла у окна, бледная, как полотно, в тёмном платье, которое лишь подчёркивало восковую прозрачность её кожи. В её глазах, обычно таких ярких, не было ни огня, ни жизни. Она была убита горем, и это горе было двойным: и от грядущей свадьбы, и от недавней, насильственно оборванной беременности, чью пустоту она ощущала каждой клеткой своего тела. Её не взбудоражил даже гость, хотя где-то внутри проснулось банальное любопытство.       — Ваше Высочество, — её голос прозвучал глухо, без интонаций. — Герцог. Какой неожиданный визит.       Её взгляд скользнул по Омису, и на мгновение в нём мелькнуло что-то похожее на интерес, тут же погасшее под грузом апатии. Она была здесь, но её мысли и душа витали где-то далеко, в мире сломленных надежд и тихой, всепоглощающей боли.       Гайро удивлённо окинул графиню взглядом. Такой подавленной, такой… выцветшей он не видел её никогда. Прежняя Гильрея, пусть и склонная к меланхолии, всегда имела в себе огонь буйного темперамента или хотя бы дежурную светскую улыбку. Сейчас же перед ним была тень, бледная и почти прозрачная.       Омис, увидев кузину, и вовсе растерялся. Пока они шли, он представлял себе некую абстрактную «родственницу», может быть, немного грустную, как и подсказывал Гайро. Но живая оказалась куда более сложной и пугающей. Его мозг, привыкший к строгим рясам монахинь и суровым лицам братьев, застопорился при виде этой светской женщины. Её красота была яркой и болезненной, как её огненно-рыжие волосы, а платье…       Его взгляд, непроизвольно скользнув с бледного, но прекрасного лица вниз, к изящной шее, застрял на откровенном вырезе платья, который отнюдь не скрывал, а скорее подчёркивал соблазнительную округлость груди. Кровь ударила в лицо. Внутри всё перевернулось от стыда и смущения. Он едва не шлёпнул себя по глазам, как это делал в монастыре, когда ловил себя на греховной мысли, но вовремя овладел собой, резко отведя взгляд в сторону и чувствуя, как уши наливаются жаром. В голове хором захохотали мерзкие голоса. «Смотри, в обморок не рухни от стыда, — один из голосов как и всегда звучал отчетливее остальных, — ну и дамочки здесь, конечно. Вся «богобоязненность» на лицо».       Гайро, уловив этот изучающий взгляд и последующую борьбу принца с самим собой, едва сдержал смешок. «Господи, ну и простак, — подумал франт. — Сложно же тебе придётся при дворе, если от одного декольте тебя в жар бросает».       — Гильрея, — Гайро, спасая ситуацию, сделал изящный поклон, — Вы позволите представить Вам Вашего кузена, Его Высочество принца Омиса? Он очень хотел с Вами познакомиться.       Гильрея медленно перевела на Омиса свой пустой взгляд. Она заметила его смущение, его горящие уши, его отведённые в пол глаза. Это даже её позабавило.       — Ваше Высочество, — её голос прозвучал тихо, но учтиво. — Для меня честь познакомиться с Вами, я рада Вашему визиту. Присаживайтесь.       — Благодарю, я тоже… очень рад, — еле выдавил из себя парень и послушно присел на край указанного кресла, словно боялся занять его целиком. Ситуация была настолько неловкой, что он буквально не знал, куда деть руки и как вести себя дальше.       Гайро, пользуясь тем, что стоял уже за спиной у принца, не сдержал усмешки и посмотрел в глаза девушки с явным намёком: «Ну что, я же говорил?». Гильрея слабо кивнула в ответ и снова опустилась в кресло, будто даже эта короткая церемония отняла у неё последние силы.       — Хотите ли чаю или вина? — поинтересовалась она из вежливости, скорее по привычке, чем из истинного желания что-либо предлагать.       Омис на мгновение задумался, его пальцы сцепились в замок на коленях.       — Честно сказать… — начал он, и его голос внезапно приобрёл лёгкую, почти неуловимую уверенность, хотя поза оставалась такой же скованной, — наверное, мне следует поинтересоваться, всегда ли вы оба соблюдаете столько формальностей? Наверняка вы дружны, а, значит, общаетесь более непринуждённо? Прошу, позвольте и мне отпустить эти правила, чувствую себя очень неловко.       Гайро удивлённо поджал губы и, отбросив церемонии, присел на канапе напротив. Тон парня будто бы изменился, стал проще, хотя в его глазах всё ещё читалась лёгкая растерянность.       — Если это не оскорбит Вас, — пожала плечами девушка, в её голосе впервые прозвучал слабый отзвук искренности.       — Конечно нет, ведь мы семья, — улыбнулся Омис, — я понимаю, что появился внезапно и мне далеко до… до поддержания светских бесед.       — Однако такие беседы придётся вести, — заметил франт, но без привычной насмешки, скорее с лёгким сочувствием.       — Но необязательно здесь, — слабо улыбнулась Гильрея, и её лицо смягчилось. — Неформальная речь сейчас — лучшее, что вы оба можете сделать. Я рада, что вы пришли, правда… И, Омис, я безумно рада, что ты есть, жаль, что ты не нашёлся раньше. Будь у дяди кровный наследник раньше, быть может, он бы позволил мне выйти замуж за Гистуса…       Гайро перевёл взгляд на принца с видом «Я предупреждал».       — А почему Вы… то есть ты не хочешь выйти замуж за принца? — наивно спросил Омис.       — Потому что я его не люблю, — выгнула брови графиня, как если бы это было самое очевидное объяснение в мире.       — Но ведь можешь и полюбить… — логично предположил парень.       Гильрея замолкла, потому что не ожидала такого ответа. Зачем ей любить кого-то ещё, если её сердце уже испытало это яркое, всепоглощающее чувство? Как объяснить тому, кто, судя по всему, никогда не любил?       — Омис, когда полюбишь ты, тогда и поймёшь, что сердцу приказать ой как непросто, — только и ответила она, и в её голосе снова прозвучала усталость. — Но если вдруг ты сможешь убедить своего отца всё отменить, это было бы… было бы чудесно. Меня он не слушает, но, может, послушает тебя. Ведь, как мне известно, ты рождён от простолюдинки? — она чуть расправила плечи. — Не сочти за оскорбление, я наоборот рада тому, что это так. Ведь я хочу замуж тоже за человека, кто обладает лишь статусом хранителя, он не имеет ни богатств, ни титула. Но разве это важно для искренней любви?       В её словах была горькая ирония: она, аристократка до мозга костей, искала поддержки у бастарда от «простушки», чтобы отстоять своё право на любовь с человеком без титула. И в этот момент она видела в Омисе не принца, а единственного возможного союзника в своей безнадёжной борьбе. Омис в свою очередь с горечью подумал о том, что любовь его родителей была тоже искренняя, более того, его мать была чистых кровей. Но как об этом расскажешь, если эта грязная особенность держалась в секрете?       Он так же вспомнил наставление Мирамида обрасти связями. Сделать Гайро и Гильрею если не друзьями, то союзниками. И сейчас девушка, сама того не ведая, давала ему такую возможность, изливая душу. Это было хорошо. Но судья советовал держаться в рамках, не поддаваться сантиментам и не поощрять слезливые капризы. Однако вид Гильреи, её подавленное состояние, вся её осанка, кричащая о несчастье человека, вынужденного идти против сердца, всё это вызывало в Омисе искреннее, почти физическое сочувствие. Он видел перед собой страдающую душу.       — Вероятно, твой брак с Серебром выгоден для Бронзового Дома, — осторожно начал он, пытаясь вернуть разговор в более нейтральное русло, как учил Мирамид. — Я, к сожалению, ещё не в курсе сути этой выгоды. Мне предстоит многое изучить.       Гильрея фыркнула.       — Выгоды? Какой? — её голос прозвучал язвительно. — Принца позорно не короновали и сослали на чёртов Север, где его пытались убить его же подданные. Слышала, он теперь чуть ли не в осаде живёт в своих покоях, боится даже теней. Тоже мне муж мечты. Блестящая партия для племянницы короля Бронзы.       В её словах сквозилa не просто обида, а искреннее презрение к политической необходимости, которая ломала её жизнь, скрепляя союз с изгоем и неудачником.       Омис слушал, и его собственные представления о долге и справедливости, воспитанные в монастыре, вступали в мучительный конфликт с безжалостными правилами высшего света. Он видел, что выгода для Бронзы оборачивалась личной катастрофой для человека. И этот человек сидел напротив, с глазами, полными безнадёжности.       — Я… я понимаю, — вздохнул парень. — Это должно быть очень непростое решение для всех.       Гайро, видя, как Гильрея снова погружается в трясину своего отчаяния, а Омис явно тонет в этой атмосфере, мягко вмешался:       — Гильрея, полно, — вздохнул он, покачивая головой. — Это же всего лишь ваша первая встреча, а ты сразу заговорила о своём браке. Пощади принца, — он перевёл взгляд на Омиса. — Он вряд ли сможет уговорить Каура изменить своё решение, ведь сейчас у него пока нет реальной власти что-либо изменить. Да и потом, — Гайро слегка наклонился вперёд, обращаясь уже непосредственно к девушке, — как я уже говорил, чем быстрее ты смиришься, тем легче тебе самой станет. Раз дело решённое, то зачем ты себя так терзаешь?       Он внимательно посмотрел на её бледное, исхудавшее лицо с синевой под глазами.       — Честно говоря, ты выглядишь действительно измождённой, — тихо добавил он, и в его голосе впервые за этот визит прозвучала не притворная забота.       Омис чувствовал себя ещё более потерянным. С одной стороны, он понимал здравый смысл в словах Гайро — борьба с неизбежным действительно казалась бесполезной и истощающей. С другой, его монастырское воспитание твердило, что нельзя так легко отказываться от борьбы за то, что считаешь правильным, даже если шансов нет. И вид Гильреи, её безжизненные глаза, подтверждал: смирение не принесло ей покоя, оно лишь выжгло её изнутри.       — Да, я не очень хорошо себя чувствую, — сдалась девушка, опуская глаза и нервно проводя пальцем по рукаву платья. — Недавно я съела что-то не то, и мне стало дурно. До сих пор не могу прийти в себя, — солгала она, использовав проверенную отговорку, чтобы скрыть куда более страшную правду.       Гайро изучающе посмотрел на неё. Он не был лекарем, но знал Гильрею достаточно долго, чтобы понять, её измождённый вид не был следствием простого расстройства желудка. Скорее девушка довела себя до такого состояния своими истериками.       — Так, может, мы зря тебя навестили? — вскинул брови франт. В его голосе слышалось искреннее беспокойство. — Наверное, вместо общения с нами тебе не мешало бы отдохнуть. Позвать лекаря?       Омис почувствовал себя ещё более неуместно. Он видел, что за словами Гильреи скрывалось что-то большее, но не смел спросить. Её бледность, дрожь в руках, которую она пыталась скрыть, всё это говорило о глубоком страдании, в котором он был не в силах помочь.       — Нет, нет, не нужно лекаря, — поспешно ответила Гильрея, слабо махнув рукой. — Просто… просто да, вы правы. Мне бы немного покоя.       Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Омиса. Она словно просила прощения за то, что не могла быть той радушной, светской кузиной, которой должна была бы быть. За то, что её горе оказалось сильнее долга. И Омис не смел её в этом винить, ведь вопреки всему он был удовлетворён знакомством. Гильрея хоть и была светской женщиной, но сохранила в себе искренность.       «И что ей это дало? — усмехнулся Исид. — Посмотри, как она несчастна».       Гайро кивнул и поднялся с канапе.       — Тогда мы не будем тебя больше утомлять, — сказал он. — Отдохни, Гильрея. Принц, — он повернулся к Омису, — полагаю, нам пора.       Омис послушно встал, чувствуя странную смесь облегчения и беспокойства. Он бросил последний взгляд на кузину, сидевшую в кресле, и в его сердце вновь шевельнулось острое сочувствие. Ему хотелось сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле. Всё, что он мог сделать, это последовать за Гайро, оставив её одну.       — Бедняжка, — вздохнул Гайро, когда они вышли в пустынный коридор, и дверь в покои Гильреи закрылась за ними. — Иногда мне её искренне жаль.       — Иногда? — удивился Омис, искренне не понимая такой избирательной жалости.       Гайро пожал плечами.       — У нас у всех есть долг… его следует принять, — произнес он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Ей, конечно, это очень плохо даётся. Но, надеюсь, бал её развеселит. Она всегда обожала балы, наряды, музыку… — он замолчал, словно осознав, что эти воспоминания о сияющей Гильрее лишь подчеркивали глубину её нынешнего падения.       — Бал… — тихо повторил Омис. Его мысли явно были далеко от возможного веселья. Он обернулся к закрытой двери, а потом снова посмотрел на Гайро, и в его глазах читалась неподдельная растерянность. — Наряды женщин будут такие же, как у Гильреи? — выдохнул он. — Не слишком ли это? Ей бы прикрыться хоть немного…       В его голосе звучало не осуждение, а искреннее смущение, смешанное с беспокойством. Для человека, чьи глаза привыкли к простым, скрывающим каждую линию тела монашеским рясам, откровенный наряд кузины был шоком, нарушающим все представления о приличиях.       Гайро сначала хмыкнул, но, увидев настоящее замешательство на лице принца, смягчился:       — О, Ваше Высочество, — покачал он головой, — это ещё вполне скромный наряд по меркам двора. На балу Вы увидите куда более… впечатляющие декольте. Придётся привыкать, — он лукаво подмигнул. — Считайте это частью Вашего образования. И, поверьте, после десятка таких балов вы перестанете замечать это в первое же мгновение.