KINGDOMS

      Как бы ни было тяжело вернуться в привычный уклад жизни, Гильрея не могла отсиживаться в покоях, прикрываясь отравлением. Грех уже был совершён, и с этим оставалось лишь примириться. Вместе с этим появление кровного наследника переполошило весь двор. К концу весны готовился грандиозный бал в честь этого невероятного события.       Гистус тоже обязан был принять новую волю короля, попрощавшись с последней надеждой хоть когда-нибудь повлиять на события, которые были не в его власти. Знакомство с Омисом было дежурным, но даже от мага не ускользнула полная неготовность парня перенять власть. Омис был невероятно добр и искренен в своих помыслах, но совершенно не имел понятия, что такое быть правителем целого государства. Даже Гистус не в полной мере был готов к этой роли, но Омис? Но что он мог поделать против права крови?       — Господин Гистус, — неуверенно продолжал юноша, с интересом разглядывая высокого колдуна, — я бы хотел, чтобы между нами не было… скрытых обид?       — О каких обидах может идти речь? — вскинул бровь маг. — Вы займёте трон по праву крови. Моё регентство в отсутствии кровного наследника было лишь временным решением. Я в любом случае буду защищать интересы Бронзового Дома.       Омис улыбнулся и кивнул. Последнее время он был вынужден улыбаться и кивать практически на каждое слово, что ему говорили. Мирамид ясно дал понять, что ему нужно познакомиться и сблизиться со всеми, кто имел прямое отношение к власти. И пусть Гистус не был членом совета, но он был хранителем. Судья не скрывал своего недоверия к колдуну, основываясь на том, что магию нельзя изучить или предсказать, к тому же Мирамид был представителем тех людей, кто чтил чистоту крови, а безродный колдун априори не имел никакого ценного родства.       — Полагаю, Вам тяжело, — продолжил Исид, потому что у Омиса так и не хватило духа задать столь личный вопрос в лоб, — ведь в интересах Бронзы выдать Вашу любимую замуж не за Вас. Мне жаль, что я никак не могу повлиять на это решение.       Гистус почувствовал, как под маской равнодушия шевельнулась незаживающая рана. Он внимательнее присмотрелся к юноше. Это была не просто фраза, сказанная по указке Мирамида. Это был точный удар в его самое больное место.       — По моему личному мнению, — продолжил Исид, слегка наклонив голову, — любовь — единственная причина для брака. Но я вырос как простолюдин, а не как принц, и моё суждение здесь для всех является глупым.       Гистус сохранял внешнее спокойствие, но внутри него всё насторожилось. Эта двойственность была поразительна. Только что перед ним был неловкий юноша, а теперь — проницательный наблюдатель, способный не только увидеть чужую боль, но и использовать её как инструмент для разговора.       — Личные мнения редко имеют вес в большой политике, — холодно парировал Гистус, стараясь не выдавать своего волнения. — А Ваша задача теперь учиться думать как принц. Жертва личным ради общего — первое, что Вам предстоит освоить.       — Возможно, — Исид не отступал, — но иногда общее благо рождается из личного счастья. Я бы хотел, чтобы люди были счастливы. Моё появление здесь неожиданно и для меня самого, поверьте, и своим присутствием я бы не хотел рушить чьи-то надежды. У Вас забрали право наследования трона, но как хранитель Вы всё ещё необходимы. И по моей скромной логике… выдать Гильрею за Вас было бы лучшим вложением в Вашу преданность, потому что останься она здесь, Вы бы защищали Бронзу так, как если бы защищали её одну.       — Я и без этого давал клятву защищать Бронзовый Дом, — сухо ответил Гистус. — Не понимаю, почему Вы продолжаете разговор о графине. Позвольте мне непрошенный совет, но подобные личные темы не стоит обсуждать с малознакомыми людьми, это неэтично и не приветствуется в светском обществе. Как Вы сказали, Вы не в силах повлиять на решение короля, а потому Ваши желания лишь пустые слова. Мне не нужно Вашего благословения на то, чему не суждено сбыться.       Он сделал шаг, чтобы уйти и положить конец этому опасному разговору. Но голос Омиса остановил его.       — Ваша правда, — юноша вздохнул, и в его глазах снова мелькнула тень той проницательной, чужой сущности — Исида. Он позволил паузе затянуться, наблюдая, как напряглись плечи мага. — Однако я навещал кузину не так давно, и она была… совершенно ослаблена. Она говорила об отравлении, но что-то… — он сделал ещё одну паузу, — что-то не сходится. Не знаю, как объяснить свою тревогу, но с её здоровьем что-то не так. И мне кажется… что Вы к этому причастны.       Удар был нанесён без злобы, почти с сочувствием, но от этого он оказался лишь точнее и больнее. Гистус замер, ощутив, как пол уходит из-под ног. Он медленно обернулся, и его глаза, обычно скрывавшие все эмоции, теперь пылали от ужаса и гнева.       — Что Вы имеете в виду? — настороженно спросил парень. — Вы всего несколько недель как покинули стены монастыря, осмеливаетесь намекать, будто я, давший клятву защищать этот Дом, причинил вред женщине, которая… — он запнулся, едва не выдав себя, — которая является племянницей короля?       Омис не отступил. Напротив, в его взгляде вспыхнул азарт, будто он наконец-то добрался до сути. Исид праздновал победу.       — Я не намекаю ни на что, господин Гистус, — мягко сказал он. — Я лишь делюсь тревогой. Странно, не правда ли? Вы так яростно отрицаете даже тень намёка, будто задели за живое. Почему бы просто не сказать, что Вам тоже её жаль?       Гистус понял, что попал в ловушку. Любая его реакция — как ярость, так и молчание — будет истолкована против него. Этот юноша видел его насквозь. Он видел вину, отчаяние и страх, тщательно скрытые под маской преданного мага.       — Берегите свои «тревоги» для судьи Мирамида, — прошипел Гистус, отступив на шаг, его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах горело недоверие. — Не переступайте черту, Ваше Высочество. Я никогда в жизни не сделал бы ничего, что могло бы навредить королевству.       На этот раз он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив Омиса одного, хоть это было и дерзко с его стороны. Юноша проводил его взглядом, и на его губах играла задумчивая улыбка. Он получил ответ. Ведь его предчувствие не обмануло его. Нездоровое состояние Гильреи действительно было связано с магом, но почему и зачем? Сомнений в его искренней привязанности к ней у него не было, так зачем же ему ей вредить?

***

      С переездом Омиса во дворец жизнь Стэла вернулась в привычное русло — он был почти неотлучен от двора, погружен в бесконечный поток служб, заседаний и дипломатических встреч. Но теперь, когда главные политические бури утихли, в его расписании наконец-то появились островки тишины. И первое, что пришло ему в голову, посвятить это время Гайро.       Блестящий предлог у него уже был. После совета, где он лично предложил кандидатуру герцога в наставники принцу, Стэл мог теперь совершенно естественно поинтересоваться успехами. Поймав Гайро в одном из переходов, он с деловой непринужденностью спросил о впечатлениях от Омиса.       — Никак не могу его раскусить, — без шуток ответил Гайро.       — Что ты имеешь в виду? — вскинул брови прелат. — Разве он не открытая книга, как ты ранее выразился?       — Да, но… — Гайро усмехнулся, — но парень действительно странный. Он вроде и правда чрезмерно набожный, но иногда настолько циничный и иронизирующий, будто я разговариваю с Мирамидом, у которого вдруг появилось чувство юмора. Это точно сын Каура? Может, это ребёнок Мира?       Стэл оценил иронию и чуть покачал головой.       — Боюсь, Мирамид и чувство юмора столь несовместимы, что это не передалось бы даже его сыну, будь он в самом деле у него, — с улыбкой заметил кардинал, — но я понимаю, о чём ты говоришь. Если помнишь, ещё в монастыре нам указали на некоторую его особенность. Я думаю, что дело в этом.       Герцог задумчиво свёл брови, припомнив рассказ о голосах ангелов, которые направляли этого посланника бога.       — Да, это многое объясняет, — усмехнулся франт.       — Кстати, — как бы невзначай обронил Стэл и заговорил совсем тихо, — завтра я намерен навестить старого друга. Возможно, тебе будет по пути.       Фраза была произнесена с идеальной дозой небрежности, но оба прекрасно понимали, о каком «друге» и каком «пути» шла речь. У Гайро даже ключ теперь имелся.       Герцог к удивлению Стэла лишь сдержанно кивнул. В его характере было рваться навстречу желанию сломя голову, но сейчас что-то удержало его. Возможно, обида на то, что кардинал так долго держал его на расстоянии. Или расчётливая мысль, что пусть теперь сам почувствует, каково это ждать.       На следующий вечер Гайро действительно собирался отправиться на встречу. Но сначала задержали дела, подкинутые отцом, а потом в голове зазвучал тот самый ядовитый шёпот: «А пусть подождёт. Пусть поймёт, что не один он умеет откладывать и хранить молчание». Мысль о том, чтобы дать Стэлу почувствовать на себе жажду ожидания, показалась ему справедливой и даже забавной.       Стэл же, проведя вечер в тщательно подготовленном уединении, был сперва озадачен, а затем оскорблён до глубины души. Он впервые за долгое время пошёл навстречу, подстроил свой график, последовал невысказанным, но очевидным просьбам самого Гайро о внимании! И что в ответ? Оскорбительное игнорирование. В его картине мира, где каждое действие имело причину и следствие, эта неявка была вопиющей неблагодарностью и глупостью. Ребячеством, о котором он не уставал напоминать себе и франту.       Краем сознания, не лишённом милосердия и терпения, он давал всему этому разумное оправдание. Возможно, у Гайро появились неотложные дела, и у него не было ровно ни одного шанса уведомить об этом. Ведь если Стэл был по уши завален обязанностями, то у парня могла быть ровно такая же ситуация. Потому Стэл не стал даже упрекать или высказывать своё негодование по этому поводу, когда они встретились уже в стенах дворца. Вместо этого он назначил вторую встречу. На сей раз более откровенно, через доверенного слугу отправил записку, где, как и Гайро ранее, обозначил милую просьбу наведаться к купцу. И через этого слугу он получил ясный ответ, что Гайро исполнит данное поручение.       Признаться, франт был в восторге от инициативы прелата. «Вот видишь, дорогой, — заключил он про себя, — когда есть желание, находится и время, и способ, как всё устроить». Он даже похвалил себя за то, что не пошёл на поводу у своего соблазна явиться на встречу в прошлый раз, ведь, судя по всему, урок Стэл усвоил.       Однако судьба, казалось, решила проверить на прочность желания самого герцога — в тот вечер Моро лично встал на пути сына, завалив его неотложными делами по казначейству, и из-под опеки отца Гайро физически не мог улизнуть.       Для Стэла это стало последней каплей. Рациональные доводы рухнули, уступив место ярости. Самое простое и горькое объяснение было на поверхности — ветреный Гайро нашёл себе новую забаву. Как и обещал, он «исчез из его жизни». Исчез легко, без объяснений, как будто ничего между ними и не было. Но зачем тогда подтверждать свой визит? Чтобы унизить? Потому что кроме унижения Стэл не видел в этом жесте ровно ничего другого. Гайро, видимо, желал показать, что всё закончено, и у него появился кто-то, кто важнее прежних договорённостей. А ведь прошло всего ничего времени!       И именно в этот момент, когда он представил себе Гайро с кем-то другим, Стэл с поразительной ясностью осознал, его это не устраивало. Категорически. Ведь это он пошёл на огромный риск, это он — лучший, самый безопасный и выгодный вариант для этого наглеца! Он, кардинал, который хранил его секреты, не требовал ничего взамен и… и вообще, как этот мальчишка посмел его отвергнуть?!       Мысли жгли изнутри. Хладнокровие дало трещину. Ревнивые мысли возродили в его памяти то, о чём он старался не вспоминать. Ведь когда-то он был женат, и женат был на неверной женщине. Он проглотил измены супруги тогда, но сейчас терпеть этого был не намерен. Да кем он себя возомнил?!       Поймав Гайро после службы в церкви, Стэл подошёл к нему практически сразу, лишив того возможности улизнуть вместе с отцом.       — Гайро, — его голос звучал тихо и спокойно, — уделите мне немного Вашего времени в кабинете. Нам необходимо кое-что обсудить.       Гайро, явившийся на службу исключительно в надежде мельком увидеть Стэла, почувствовал, как у него ёкнуло сердце, когда тот подошёл. Он тут же согласился на разговор, быстрым шагом отыскал в толпе отца и, пробормотав что-то о срочных вопросах, попросил не ждать. Всю дорогу до кабинета он обдумывал объяснение. Правдивое на этот раз. Его действительно завалили делами, он не виноват.       Но едва дверь кабинета закрылась, изолировав их от внешнего мира, воздух вокруг изменился. Добродушная, спокойная маска служителя церкви с лица Стэла спала, будто её сорвало порывом ветра. Он резко развернулся, и прежде чем Гайро успел издать слово, перед его лицом оказался вытянутый указательный палец, а в уши ударил сдавленный от ярости поток слов.       — Ты за кого меня принимаешь?! — его голос был низким и негромким, чтобы никто не смог их услышать, даже если окажется рядом с кабинетом. — Решил, что я теперь и слова не смогу тебе сказать, раз делю эту тайну? Думаешь, что можешь играть вот так со мной, как позволяют обводить себя вокруг пальца эти набитые дурочки?       Гайро отшатнулся, глаза его расширились от неожиданности. Он видел Стэла строгим, ироничным, даже отстранённо-жестоким, но таким разгневанным никогда.       — Так я скажу тебе сразу, — продолжал кардинал, его палец дрожал в воздухе, — я не спущу тебе с рук всего этого! Какого чёрта ты разыгрывал этот спектакль, как всё это важно для тебя, а теперь, когда я оказался втянут, решил отказаться от своих слов?       Он сделал шаг вперёд, заставляя Гайро инстинктивно отступить к двери.       — Это что для тебя, потеха? Способ самоутвердиться за мой счёт?! Показать, что можешь добиться внимания кардинала, а потом с лёгкостью его отбросить, как только интерес угас?!       В его глазах помимо гнева читалось и другое: уязвлённая гордость, страх быть использованным и, что самое страшное для него, осознание того, насколько он вообще позволил этому юнцу в себя втереться. Он чувствовал себя одураченным, круглым идиотом, поверившим человеку, который никогда не говорил правды.       — Я… — парень попытался найти слова, но нахлынувшая волна эмоций спутала все мысли. Поведение Стэла застало его врасплох. С одной стороны, он отчётливо чувствовал, как сердце забилось в груди от испуга — он боялся, что Стэл усомнился в серьёзности его намерений, боялся, что одним неверным шагом разрушил всё, что с таким трудом было между ними построено. Но с другой стороны… сквозь этот гнев он наконец-то увидел нечто иное. Он увидел, что кардинал тоже боялся. Боялся потерять их связь. Перед ним был не бесстрастный прелат, а живой и ранимый мужчина, который переживал, который ревновал, который чувствовал. И от этого осознания в Гайро поднялась настоящая буря эмоций, где адреналин граничил с чем-то поразительно похожим на счастье.       — Я не терял интереса, — выдохнул он, заставляя свой голос звучать твёрже, чем он чувствовал себя внутри. Он смело поднял взгляд и встретился глазами с горящим взором Стэла, пытаясь донести свою искренность. — Отец мне не позволил уйти. Вы даже не представляете, насколько я серьёзен в своих намерениях. Мне правда очень жаль… я и не думал играть, — тихо проговорил франт, всё ещё вглядываясь в его лицо в поисках заветного прощения. — Я даже не подозревал, что всё выльется в… в это.       Он искренне не ожидал такой реакции. Да и Стэл, по всей видимости, сам не особо задумывался, что могло ранить или оскорбить Гайро. У парня на мгновение мелькнула мысль озвучить свои мысли: «Теперь и Вы можете побыть на моём месте, я тоже тогда очень переживал и боялся». Но он сдержался. Сейчас было не время для ответных упрёков.       — Я хотел в дальнейшем объясниться, — добавил Гай, наконец опустив глаза и тяжело вздохнув, давая понять, что осознаёт свою вину.       Стэл замер, будто его окатили ледяной водой. Все его гневные обвинения, вся ярость, что мгновение назад казалась такой оправданной, вдруг обернулись жалким, истеричным фарсом. Осознание пришло молниеносно и было унизительным в своей простоте. Он устроил истерику буквально на пустом месте, поддавшись примитивной ревности и страху.       Его рот приоткрылся, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как горит лицо, и теперь не от гнева, а от стыда. Взгляд затуманился от замешательства. Ему нужно было немедленно вернуть себе хоть крупицу достоинства, но как?       Стэл резко отвернулся и провёл ладонью по лицу, как будто стирая с себя следы непозволительной слабости. Плечи его напряглись, а затем бессильно опустились под тяжестью этого прозрения. «Как нелепо…»       — Тебе нужно как-то доработать выражение своих серьёзных намерений, — прозвучал его голос из-за прикрывающей лицо руки, и это было очень похоже на жалкое оправдание своему поведению. — Потому что я смог усомниться.       Он пытался переложить часть вины на Гайро, чтобы не чувствовать себя полностью униженным.       Гайро, всё ещё находясь в некоторой эйфории от произошедшего, выпалил то, что должно было стать очередной бравадой:       — Стэл, да я люблю Вас.       Слова сорвались с его языка легко, почти небрежно, как финальный козырь в дерзкой игре. Но едва они были произнесены, в его собственной душе что-то щёлкнуло. Воздух перестал быть просто воздухом, а кабинет — просто комнатой. Это была не шалость, не уловка. Это была правда, которую он до этого момента боялся признать даже перед самим собой.       Для Стэла эти слова стали последним, сокрушительным ударом. Он медленно опустил руку, и на его лице застыло абсолютное замешательство. Все его попытки сохранить лицо, вернуться к условностям и полутонам были разбиты вдребезги этим дерзким признанием. «Любовь» — это слово было слишком огромным, слишком опасным, слишком… окончательным. Он был не готов к нему. Не готов обсуждать, не готов анализировать, не готов признать. Но под этим шоком, глубже стыда и страха, пульсировало другое, непреложное знание. Знание того, что этот дерзкий, невыносимый юноша стал ему дорог. Гораздо дороже, чем он предполагал до этого дня.       — Гайро… — сумел выдавить из себя прелат.       Герцог улыбнулся своей дьявольской улыбкой. Он и сам был ошарашен внезапным прозрением, но так же отдавал себе отчёт, что для нерасторопного Стэла, которому и так стоило невероятных усилий на всё это решиться, его признание было уже перебором. Потому он милосердно или безрассудно решил взять контроль в свои руки. Но сделал это так, как умел. Он стремительно сократил расстояние между ними и, дерзко посмотрев в потрясённые глаза кардинала, прижался губами к его губам. Прямо здесь. В кабинете прелата. В столичной церкви, наплевав на все условности, приличия и риск.       Стэл остолбенел. Но инстинкт самосохранения, вбитый десятилетиями, сработал быстрее. Он резко отпрянул, оторвавшись от этого опаляющего прикосновения, его глаза стали круглыми от ужаса.       — Ты с ума сошёл?! — выдохнул он, и в его шёпоте слышалась настоящая паника.       — Сошёл, да, — без тени раскаяния кивнул Гайро. — Бросьте, мы ведь здесь одни…       И прежде чем Стэл успел опомниться, собраться с мыслями или извергнуть гневную тираду, Гайро уже всё исполнил. Он решительно толкнул мужчину вперёд, к массивному дубовому столу, заваленному церковными документами. Стэл, всё ещё не веря происходящему, рухнул в своё кресло. А следующий миг и вовсе лишил его дара речи — Гайро взгромоздился ему на колени, снова поймал его губы в поцелуе, но теперь уже с властной, не оставляющей пространства для отступления силой.       Стэл просто одеревенел от шока. Его мозг отказывался обрабатывать реальность. В его кабинете. На нём. Сидел герцог и целовал его так, будто они в борделе, а не в святая святых церковной власти. Возмущение, паника, ярость — всё это смешалось в один клубок, буквально не давая ему взять ситуацию под свой контроль.       Спустя пару мгновений Гайро вдруг отстранился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, а в глазах плясали самые настоящие черти.       — Давайте закроем дверь? — выдохнул он ему на ухо. — Мы тут одни, сколько ещё придётся ждать до следующей встречи? Бог нас простит и отвернётся, я уверен, — франт плотнее прижался к растерянному кардиналу, чувствуя, как тот весь напрягся. — Я безумно соскучился. Неужели Вы нет?       Стэл уже в который раз за этот вечер испытал на себе всю палитру человеческих эмоций, но сейчас его лицо, ещё мгновение назад пылавшее от стыда и гнева, резко побелело. Краска буквально сбежала с его щёк, оставив лишь мертвенную бледность.       — Дверь не заперта? — прошипел он в ужасе.       — Нет, — пожал плечами франт с видом невинной овечки, — я не успел и шага сделать, как Вы вылили на меня ушат своих ревнивых речей…       Гайро собирался продолжить свою пытку, наслаждаясь беспомощностью кардинала, но его планам не суждено было сбыться. Стэл, придя в себя от шока, внезапно собрал все свои силы и буквально спихнул его с себя. Гайро с негромким возгласом шлёпнулся на пол.       — Какого чёрта!.. — начал было возмущаться герцог, но тут же осекся и замолк, потому что в дверь чётко и громко постучались.       В кабинете повисла мёртвая тишина. Оба замерли, охваченные одним и тем же ужасом. Гайро, движимый чистейшим инстинктом самосохранения, в следующее же мгновение оказался под массивным столом кардинала, втиснувшись в тёмное пространство.       Стэл едва не рухнул замертво. Он сделал судорожный вдох, пытаясь придать своему лицу хоть какое-то подобие спокойствия, когда дверь открылась.       — Ваше Преосвященство, — в кабинет вошёл Моро. Его взгляд скользнул по кабинету, остановился на слегка помятом и бледном кардинале, сидевшем за столом в неестественно прямой позе. — Я думал, мой сын здесь…       — Он… уже ушёл, — выдавил из себя Стэл, чувствуя, как губы предательски подрагивают. Он закусил их, стараясь взять себя в руки. Сердце колотилось так громко, что ему казалось, его слышно по всей комнате. Каждый удар отдавался в висках, смешиваясь с оглушительным гулом в ушах. Он сидел за столом, выпрямив спину в неестественно жёсткой позе, будто вкопанный, и молился, чтобы парень под массивной столешницей не шелохнулся.       — Видимо, мы разминулись, — поджал губы Моро, и его проницательный взгляд скользнул по лицу кардинала, задерживаясь на необычной бледности. Он уже собирался развернуться и уйти, но вдруг остановился, и Стэл почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. — Впрочем, может, так даже лучше. Я бы хотел обсудить кое-что с Вами наедине.       Гайро под столом замер, боясь пошевелиться. Собственное дыхание казалось ему оглушительно громким. Он слышал каждый звук: скрип сапог отца, тяжёлое дыхание Стэла. «Уходи, ради всего святого, просто уходи…» — мысленно молился он, чувствуя, как мурашки бегали по коже.       Моро неторопливо прошёлся по кабинету, его взгляд был задумчивым и настороженным. Он никуда не спешил, раз уж с сыном уже разминулся.       — Ваше Преосвященство, Ваше последнее заявление на совете… просьба к моему сыну помочь принцу Омису… меня это несколько насторожило, — мужчина остановился напротив стола, и Стэл почувствовал, как от паники ёкнуло сердце. — Скажите откровенно, нет ли в этом какой-то опасной подоплёки со стороны Мирамида? Вся эта история дурно пахнет. Омис, простите за прямоту, совершенно не готов к власти. И все мы отлично понимаем, что судья нашёл не наследника, а марионетку.       Стэл медленно выдохнул, собирая разбегающиеся мысли в кучу. Каждое слово Моро било точно в цель, но он не мог позволить себе согласиться — не здесь, не сейчас, когда чужие уши подслушивали всё это.       — Ваши опасения… я их разделяю, — начал он осторожно, подбирая каждое слово. Его голос звучал ровно, но внутри всё сжималось от напряжения. Он боялся сказать лишнее, но ещё больше боялся показаться равнодушным. — Положение… деликатное. Но открыто противостоять Мирамиду сейчас — значит ввергнуть двор в ещё больший хаос, — кардинал сложил руки на столе, стараясь, чтобы они не дрожали. — Моя просьба к Вашему сыну была продиктована именно желанием… смягчить ситуацию. Если уж Омису суждено быть в центре событий, пусть рядом с ним будет кто-то, кто… — он чуть замолчал, — кто не принадлежит всецело стороне судьи.       Он посмотрел Моро прямо в глаза, вкладывая во взгляд всю возможную искренность.       — Я отдаю себе отчёт в рисках. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы влияние Мирамида не стало… абсолютным. Церковь должна быть противовесом в такой ситуации. Мы должны обеспечить, чтобы решения, принимаемые от имени короны, были… взвешенными. Омис, как бы это ни звучало, должен сплотить совет, как недавно Гистус его расщепил. Мирамид так или иначе не сможет принимать все решения в одиночку.       Моро слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось тяжёлое сомнение. Он явно взвешивал искренность кардинала.       — Я надеюсь, Ваше Преосвященство, что наши силы окажутся достаточными, — наконец произнёс он. — И что мой сын не станет разменной монетой в этой игре, — он бросил оценивающий взгляд на Стэла и наконец кивнул. — Благодарю за беседу.       Когда дверь закрылась за Моро, в кабинете воцарилась гробовая тишина. Стэл не двигался, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Только когда они окончательно затихли в коридоре, он позволил себе обрушиться на спинку кресла, сжав виски пальцами. Из-под стола послышался глухой, сдавленный выдох, а затем смешок.       Стэл не сразу поднялся на ноги. Сначала он просто сидел, прижав ладони к лицу, пытаясь заглушить оглушительный стук собственного сердца. Затем, с глубоким, почти стонущим вздохом, он поднялся, пересёк комнату и повернул ключ в замке. Только за этой гарантией относительной безопасности он вернулся к столу и, сурово нахмурившись, наклонился, чтобы заглянуть под столешницу.       — Вылезай.       — Нет, спасибо, мне тут как-то спокойнее, — донёсся снизу приглушённый, но явно усмехающийся голос. — Лучше Вы ко мне залезайте. Места хватит.       — Прекрати это ребячество, — голос Стэла дрогнул от сдерживаемых эмоций. Он выпрямился и с силой сжал край стола, костяшки пальцев побелели. — Ты хоть понимаешь, какой был риск у всех твоих действий? — прошипел он, наклоняясь снова, чтобы его слова точно долетели до негодяя. — Ты не запер дверь и вытворял такое… а если бы твой отец, да и неважно кто, вошёл бы в этот момент??? Увидел бы тебя, распластавшегося на полу в кабинете кардинала? Или, что ещё хуже, если бы кто-то застал нас… — он не смог договорить, сглотнув ком в горле. Картина возможного позора и скандала была настолько яркой и ужасной, что у него перехватило дыхание.       Из-под стола послышался шорох, и через мгновение Гайро появился из-под него. Он встал на колени, его одежда была слегка помята, но на его лице сияла та самая безрассудная ухмылка. Где-то в глубине души он и сам до сих пор не мог поверить, что их не поймали.       — Я все понимаю. И испугался не меньше Вашего. Но он не вошёл, — парировал Гайро, глядя на Стэла снизу вверх. — И не увидел. Всё обошлось. Можете выдохнуть.       — На этот раз обошлось! — Стэл едва сдержал себя, чтобы не дать ему подзатыльник. — Ты играешь с огнём, Гайро. Играешь нашими жизнями, репутациями, всем!       — Я же уже говорил, что я не играю. Я, как и Вы, возможно, рассчитывал на то, что нам никто не посмеет мешать. Просто… — Гайро поймал его руку и прижал к своей щеке, его взгляд внезапно стал серьёзным, хотя улыбка не сошла с губ. — Я знаю, что рисковал. Но, видит бог, это того стоило. Хотя бы чтобы увидеть, как Вы за меня боитесь.       Парень поднялся во весь рост, всё ещё не отпуская руку кардинала.       — Я обещаю, в следующий раз я первым делом запру дверь на все замки, — пообещал он, и в его тоне снова зазвучала лёгкость. — Но и Вы обещайте, что не будете заставлять меня ждать так долго. А то я, знаете ли, от скуки способен на любое безумие.       — Если бы ты пришёл на встречу, — сурово начал Стэл, пытаясь одёрнуть свою ладонь, но Гайро лишь сильнее сжал её, не позволяя отступить.       — Я хотел, правда. Отец в самом деле не пустил меня, — признался герцог, и в его глазах на мгновение мелькнула тень досады. — Я ведь не мог сказать ему, что Вы меня ждёте в укромном доме… Пришлось быть хорошим сыном и выполнять поручения. А после Вы были так поглощены делами, что я никак не мог поймать момент, чтобы объясниться.       Стэл недоверчиво сощурил глаза, изучая его лицо в поисках лжи. Но увидел лишь искреннее разочарование и ту же упрямую решимость, что всегда сбивала его с толку. Он тяжело вздохнул, напряжение понемногу покидало его плечи.       — Ладно, забудем об этом.       — Вовсе нет, — решительно помотал головой франт, и его губы тронула плутовская улыбка. — Я уж точно не забуду Ваш ревнивый вид… я и не знал, что я Вам так дорог.       — Я же говорил… — нахмурился мужчина, наконец высвободив свою руку и отступив на шаг, чтобы восстановить дистанцию.       — Что значат слова? — усмехнулся Гай. — Я им не верил. Но верю теперь, потому что увидел действия. Этот взрыв… эта ярость из-за того, что я не пришёл… Это много для меня значит, — его голос стал тише, но твёрже. — Я ведь признался Вам в чувствах и не буду торопить Вас с ответом, потому что я взрослый и терпеливый, даже если Вы считаете обратное. Но одно я точно хочу совершить сегодня.       Стэл почувствовал лёгкий укол тревоги, смешанной с предвкушением.       — Что именно?       — Хочу близости с Вами, — без тени смущения ответил парень, и его улыбка стала шире. — Честно сказать, если бы не отец… я хотел уже ублажить Вас прямо под столом, но теперь… — он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, почти одержимым, — признаться, я впервые осознал, как хочу отдаться Вам.       — Чего? — опешил кардинал, отшатнувшись, будто от удара. Это слово, произнесённое с такой уверенностью, повергло его в ступор.       — Быть с Вами полноценно, — без колебаний повторил Гайро, сделав шаг вперёд и заставив Стэла отступить к столу. — Я помню, Вы сказали, что не согласитесь взять меня, даже если я попрошу, — его руки легли на стол по обе стороны от Стэла, заперев его в ловушке из своего тела, — но я всё же прошу. Вы сделаете, я уверен, всё правильно. Позвольте этому случиться. Позаботьтесь обо мне как о мужчине, которого Вы… который принадлежит Вам. И, я надеюсь, однажды и Вы захотите принадлежать мне.       Он не набрасывался, не требовал. Он просил. Но в этой просьбе была такая неподдельная уверенность, что у Стэла перехватило дыхание. Это было уже не детское баловство и даже не дерзкий вызов. Это было требование зрелого мужчины, осознавшего свою силу и своё желание. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине, под грудой страхов и запретов, это желание находило в нём порочный отклик.       — Гайро, ты как-то торопишь события, — осторожно, почти обречённо осадил его прелат. Он не хотел ранить или отвергнуть, но его разум, перегруженный чередой потрясений этого вечера, отчаянно цеплялся за остатки самообладания. «Что за день вообще сегодня?» — пронеслось в голове у Стэла. Он не успевал оправиться от одного шока, как тут же погружался в очередную бездну изумления.       — Вовсе нет, — не согласился франт. — Я, как Вы и просили, не спешу с… глобальными выводами, но мы уже были близки. И я не вижу причин отказывать себе и Вам в том, что уже приносило нам… удовлетворение. Разве что… Вы не хотите? В этом ли истинная причина?       Он не двигался с места, не давая Стэлу сбежать от ответа. Он вёл безжалостную игру на самой уязвимой территории Стэла, на территории честности перед самим собой.       — Может быть, всё это, Ваши прежние ласки, Ваша снисходительность, было лишь уступкой моему назойливому вниманию? Способом утихомирить меня, не более того? — голос Гайро звучал ровно. — И теперь, когда речь заходит о чём-то большем, о настоящей близости, где и я могу что-то дать, а не только брать… Вы отступаете.       Стэл замер, почувствовав, как почва уходит из-под ног. Гайро заглянул в самую суть его страхов: страха потерять контроль и страха перед глубиной собственных чувств. И ещё кучи предрассудков, которые сопровождали эти сложные отношения.       — Это… не так, — наконец выдохнул он, и это прозвучало слабее, чем он хотел. Он отвернулся, чтобы скрыть смятение на лице. — Дело не в нежелании. Дело в… — он замялся, не в силах подобрать слова, которые не звучали бы как оправдание.       — В том, что Вы боитесь? — тихо подсказал Гайро. Он сделал шаг вперёд, но не для того, чтобы прикоснуться, а чтобы сократить дистанцию, в которой можно было бы говорить шёпотом. — Боитесь сделать что-то не так? Боитесь, что это всё испортит? Или… Вас оскорбляет моё желание?       Его проницательность была пугающей. Он видел насквозь. Видел ту внутреннюю борьбу, которую Стэл вёл с собой с самого первого дня. Гайро давно пережил эти переживания, свою тягу к мужчинам, а не к женщинам, потому ему было легче говорить и даже действовать.       — Я не требую ответа сейчас, — смягчил тон Гайро. — И я не буду давить. Но я хочу, чтобы Вы знали, я говорю это не потому, что мне просто «хочется». Я говорю это потому, что после сегодняшнего… я не могу и не хочу делать вид, что мы можем просто вернуться к прежним играм. Для меня это перестало быть игрой, Стэл. И, думаю, для Вас тоже.       Он отступил на шаг, давая тому пространство для дыхания, но его взгляд по-прежнему был направлен прямо в его глаза.       — Я прошу не о мимолётной ласке. Я прошу о доверии. Ведь я доверяю Вам, так доверьтесь и Вы. Решайте, когда будете готовы. Я буду ждать.       — Меня это не оскорбляет, — тихо ответил Стэл, но взгляд всё же отвёл в сторону, — но пойми меня правильно, это не то, на что можно решиться так сразу. Я сбит с толку твоим внезапным желанием, это правда. Но тянуть, наверное, нет смысла. Ты прав. Волнение не уйдёт и через неделю, и через месяц. И раз таково твоё желание… — он сделал едва заметную паузу, будто переступая через последний внутренний барьер, — …пусть оно исполнится.       Стэл даже не сдавался, он принимал неизбежное.       — Только… — он поднял руку, словно останавливая невидимый поток событий. — Давай я подготовлю дом к нашей встрече. Чтобы всё было правильно. Чтобы не нужно было утром ломать голову, чем тебя накормить…       В этих простых, почти бытовых словах скрывалось гораздо больше, чем забота о комфорте. Это было его последнее укрепление, его способ создать контролируемую, безопасную среду для того, чтобы отпустить контроль. Приготовить дом — значит не просто наполнить погреб провизией. Это значит мысленно подготовить себя, дать Гайро время осознать своё желание, и если оно преждевременное, даровать ему право передумать. Это значит сохранить хоть какую-то иллюзию порядка в том хаосе чувств, в который они готовились окунуться. Это была его форма заботы не только о Гайро, но и о самом себе.

***

      Обещание было непреложным, потому Стэл с привычной для себя методичностью принялся за подготовку. Его убежище, дом купца Самуила, должно было стать не просто тайной обителью, но и крепостью, где ничто не могло бы нарушить хрупкую гармонию их встречи. На сей раз речь шла не о простом свидании, а о чём-то гораздо большем, и это требовало основательного подхода.       Вспоминая прошлые визиты сюда Малены или других женщин, Стэл ловил себя на мысли о разительном контрасте. Для них, «деревенских девок», как с насмешкой окрестил бы их Гайро, дом купца был верхом роскоши. Им хватало простого грубого белья, самой незатейливой пищи, чтобы просто утолить голод, и дешёвого вина, чтобы захмелеть. Он никогда не старался, не видел в том нужды. Это было пристанище для плотских утех, не более.       Но для Гайро всё было иначе. С самого начала, едва их тайная связь обрела первые очертания, Стэл бессознательно начал привносить в этот простой дом черты комфорта, привычного герцогу. Сперва появилось более мягкое, хоть и без витееватых вышивок, постельное бельё. Потом — изящный фарфоровый сервиз на двоих, сменивший грубые глиняные кружки. Пуховые одеяла, способные прогнать даже самый назойливый ночной холод. Теперь, готовясь к решающей встрече, Стэл зашёл ещё дальше. Он украдкой, будто случайно, облагородил гостиную: на столе появился тяжёлый дубовый подсвечник вместо оловянного, на полу лежал тёплый шерстяной половик, приглушающий шаги, а на полках — несколько томов в добротных переплётах, создающих иллюзию уюта и достатка. Все эти детали были тщательно подобраны так, чтобы не вызвать подозрений у Фивеи — ничего кричаще-роскошного, просто вещи качественные, какие мог бы позволить себе преуспевающий, но не кичащийся богатством торговец.       Он дал поручение Фивее, единственной, кому был доверен ключ от этого дома. Женщина без лишних вопросов отправилась на рынок. Вскоре в прохладной кладовой появились запасы: душистые пироги с мясом и капустой, румяный ржаной хлеб, несколько кусков запечённой в пряных травах телятины, завернутые в холст, бочонок с солёной рыбой и горшок с мёдом. К этому добавились твёрдый сыр, орехи и сушёные яблоки — еда, что не боялась времени и не требовала хлопот. Стэл лично проверил, достаточно ли в доме дров для камина, так как весна была ещё достаточно прохладной, и припрятал в шкафу пару бутылок доброго вина, которое обычно привозил сюда для себя. Каждая деталь была продумана, чтобы ничто, ни голод, ни холод, ни быт, не могло отвлечь или помешать тому, что должно было произойти между ними в этих стенах.       Всё это было сделано исключительно для него. Для его комфорта, его чувств, его нервов.       День был назначен. Однако Стэл, погружённый в свои обязанности, не учёл одного, всепоглощающей силы нервного ожидания, сковавшей Гайро. Тот день герцог провёл в суете, но дела не шли в голову, слова отца и помощников пролетали мимо ушей, а собственные мысли упрямо возвращались к вечеру. К Стэлу. К тому, чего он сам с такой отчаянной прямотой попросил. К полудню терпение лопнуло. Не в силах больше сидеть на месте и притворяться занятым, Гайро под предлогом неотложных дел в городе покинул дворец.       Он действительно попытался следовать правилам конспирации: накинул простую мантию из тёмного сукна, но даже он не мог скрыть благородной осанки, дорогих сапог и ухоженных рук. В рабочем квартале, где дома жались друг к другу, а воздух был густ от запахов дыма и людской суеты, он выглядел чужаком, занесённым сюда случайным вихрем.       Гайро сам не понял, как ноги принесли его к знакомой двери так рано. Солнце ещё не склонилось к закату, когда его пальцы сжали холодный ключ в кармане. Он вошёл внутрь, надеясь застать дом пустым, и замер на пороге, услышав шорох из кухни.       Из соседней комнаты, похрамывая, вышла Фивея, вытирая руки о передник. Увидев незнакомого молодого человека, она на мгновение опешила, но её взгляд быстро оценил гостя. Легенда, которую Стэл не без помощи Гайро когда-то создал для прикрытия, сработала безотказно.       — А, — воскликнула она, словно её осенило, — Вы, должно быть, молодой господин? — спросила она с лёгким любопытством. — Господин Самуил предупреждал меня, что Вы можете заглянуть. Всё для Вас приготовила. Провизию в кладовой сложила, вон там, — женщина махнула рукой в сторону глухой двери.       Гайро, застигнутый врасплох, лишь кивнул, с трудом подбирая слова:       — Я… да. Благодарю.       Фивея, похоже, всё поняла по-своему. Богатый брат супруги из знатной семьи, пожелавший навестить неверного родственника, почему бы и нет? Она мысленно прикидывала, как же должна выглядеть его сестра, вышедшая замуж за простого торговца, и не находила ответа. Мир аристократии был для неё далёк и непонятен.       — Всё в порядке? — переспросила она, видя его замешательство. — Я здесь иногда прибираюсь и делаю заказ на продукты. Меня зовут Фивея.       — Да, совершенно. Всё прекрасно, — поспешно ответил Гайро, чувствуя, как жар заливал его щёки. Он совершенно не ожидал увидеть в доме постороннего человека.       Фивея, будучи непрофессиональной слугой, а просто старой женщиной, помогавшей торговцу Самуилу по хозяйству, и в мыслях не имела, что нужно предлагать чай или как-то ещё развлекать гостя. Её дело было сделать, что велено, и уйти. Пусть гость хозяина ждёт его в удобстве и одиночестве. Потому, бросив на молодого господина ещё один короткий, полный нескрываемого любопытства взгляд, она накинула платок и, пробормотав на прощание дежурное «Доброго Вам вечера», выпорхнула за дверь, оставив Гайро одного в чужом доме.       Тишина, внезапно обрушившаяся на дом, была оглушительной. Гайро замер на месте, прислушиваясь к отдающимся в ушах ударам собственного сердца. Нервы, заставлявшие его томиться весь день, наконец получили выход. Он медленно прошёлся по уже знакомой гостиной и даже не сразу заметил, что что-то изменилось. Этот дом оживал лишь в присутствии Стэла.       Он заглянул в кладовую и тронул рукой горбушку хлеба, аккуратно прикрытую чистым полотном. Осмотрел сложенные в нише у камина аккуратные поленья, ни слишком сырые, ни слишком смолистые, идеально подходящие для долгого, ровного горения. Он поднялся в спальню и провёл ладонью по свежему белью на широкой кровати, стараясь не слишком отдаваться во власть фантазиям, ведь именно здесь случился их первый поцелуй, а теперь и первая полноценная близость. Все эти мелочи были молчаливым свидетельством заботы Стэла. Не показной, не обременяющей, а практичной и глубокой. Он не просто назначил встречу; он подготовил для него пространство, где можно будет забыть обо всём, даже о хлебе насущном.       Эта простая предусмотрительность тронула Гайро до глубины души, сильнее, чем любые пылкие слова. В ней чувствовалась ответственность зрелого мужчины, который брал на себя труд думать о мелочах, чтобы другому было легко и спокойно. Для Гайро, чья жизнь была соткана из условностей, притворства и блеска, эта ненавязчивая забота была драгоценнее любых сокровищ.       С улыбкой он вновь спустился вниз и теперь, не зная, что ему делать, стал пристальнее разглядывать убранство. Скинув мантию, Гай бросил её на диван и стал рассматривать шкаф с книгами. Среди потрёпанных корешков нашлись и более дорогие экземпляры. С интересом парень решил посмотреть, что за книги тут вообще были, ведь вряд ли Стэл приходил сюда для уединённого чтения. Среди религиозной литературы, коя его вовсе не удивила, нашлись книги о счетоводстве, о морских путях и товарах дальних стран и, что Гайро даже позабавило, была книга «Житие благочестивых купцов». Эти труды подтверждали его легенду о купце, хотя вряд ли люди, которые посещали этот дом, вообще умели читать.       — Сколько внимания к деталям, — усмехнулся франт и, взяв одну из книг, опустился в кресло и принялся читать, потому что ничего другого ему не оставалось.       Стэл, сбросив с себя бремя церковных одежд и роли, наконец переступил порог своего убежища. Дверь бесшумно закрылась, и он замер на мгновение, привыкая к тишине. И тут же из глубины комнаты, из кресла, резко поднялась фигура.       Гайро отложил в сторону книгу, которую всё это время листал, пытаясь унять своё нетерпение. Увидев Стэла, он подорвался с места, и в его глазах вспыхнуло облегчение, смешанное с новой волной нервного ожидания.       — Ты уже здесь? — удивился мужчина, потому что ожидал его намного позже.       — Не смог сидеть сложа руки, — признался Гайро, смущенно проводя рукой по волосам. — Я… нашёл, чем занять себя. Ваша библиотека куда интереснее, чем можно было предположить.       Взгляд Стэла скользнул по корешку книги, оставшейся в кресле. На его строгом лице проступила тень легкой улыбки.       — Надеюсь, не скучал над «Канонами покаяния»? — поинтересовался он, вкладывая в слова едва уловимую иронию.       — Боже, нет! — Гайро рассмеялся, и напряжение стало понемногу отступать. — Хотя они тут тоже есть, на полке. Но рядом… — он взял книгу и протянул её Стэлу. — Рядом оказался куда более занимательный труд. Я отыскал сборник сказаний капитанов, плававших к Оловянным островам.       Он смотрел на Стэла с восхищением, в котором читалось новое понимание.       — Вы всё продумали до мелочей, не так ли? Даже книги здесь подобраны так, чтобы любой незваный гость, заглянув в них, без тени сомнения поверил, что здесь живет образованный и начитанный купец, а не…       — Легенда должна быть полной, — тихо ответил он, отложив фолиант в сторону. — Детали выдают правду куда вернее, чем самые убедительные речи. Простолюдин-отшельник мог бы держать лишь молитвенники, а вот преуспевающий торговец… да, он интересовался бы тем, что приносит ему доход и расширяет горизонты.       — Действительно, — кивнул Гайро, — честно сказать, я бы даже не додумался так глубоко обдумывать легенду.       Прелат поднял взгляд на Гайро и с улыбкой чуть покачал головой.       — Но это не должно было стать твоим чтением на сегодняшний вечер. Прости, я не подумал, что тебе может быть скучно. Честно говоря, я не ожидал, что ты будешь здесь раньше меня.       — Мне не было скучно, — быстро возразил Гайро, сделав шаг навстречу. Теперь их разделяло лишь небольшое пространство. — Мне было… интересно. То, как Вы, оказывается, продумываете детали. Ведь если Вы здесь так осторожны, то как же Вы щепетильно относитесь ко всему остальному?       Неловкость висела в воздухе густым туманом, сладким и удушающим одновременно. Стэл, привыкший в подобных ситуациях действовать по накатанной, теперь чувствовал себя скованно. С другими всё было просто: они были фоном, средством. Гайро же был целью, и Стэл отчаянно хотел, чтобы тот понял: это важно. Для них обоих.       — Может, поешь? — предложил он, кивнув в сторону кладовой. — Фивея должна была принести отличные пироги.       Гайро лишь замотал головой:       — Нет. Спасибо. Я не голоден.       Он был взвинчен до предела. В его воображении всё должно было начаться сразу, стремительно и страстно, но теперь, оказавшись в эпицентре, он не знал, как дать этому начало. Неловкость буквально его парализовала.       Стэл вздохнул. Он видел это напряжение, и ему хотелось сбросить его, но пока не знал, как именно.       — Тогда, может, вина? — его голос прозвучал ещё мягче. Гайро слабо кивнул, и мужчина отправился за вином. Он налил в два стеклянных бокала густого, тёмного вина и протянул один Гайро.       Пока герцог большими глотками пытался залить им свою нервозность, Стэл занялся чисто практическими вещами, давая им обоим передышку. Он растопил камин, и комната наполнилась уютным потрескиванием и живым теплом. Зажёг несколько свечей, отчего стены заплясали длинными тенями. Сумерки за окном сгущались, превращаясь в ночь, и дом купца Самуила постепенно становился их личным, изолированным миром.       Сам Гайро молча наблюдал за его движениями, за этим спокойным бытом, и понемногу его собственная дрожь начала утихать, сменившись сосредоточенным интересом.       — Пойдём наверх, — наконец тихо сказал Стэл, когда растопил камин и в спальне.       Гайро одним махом допил вино, поставил бокал с решительным стуком и последовал наверх.       В спальне их поцелуй был уже привычным, но от этого не менее волнующим. В нём чувствовалась вся гамма переживаний этого вечера — и неловкость, и нетерпение, и даже нежность. Но Стэл чувствовал, как Гайро буквально вздрагивал под его руками, как его дыхание срывалось от нервов, а не от страсти. Он мягко отстранился. Гайро посмотрел на него растерянно, почти с упрёком.       — Что? Что не так?       — Всё так, — Стэл провёл большим пальцем по его горячей щеке. — Просто не стоит торопиться. У нас есть время. Вся ночь. Выдохни…       Гайро был одновременно и благодарен за эту заботу, и чертовски раздражён ею. В его голове всё должно было быть иначе — стремительно, пламенно, идеально. А вышло скомкано и нелепо. Но в спокойных глазах Стэла не было разочарования, лишь понимание, и это сглаживало острые углы его собственного недовольства.       Стэл спустился вниз и вернулся с той самой книгой, сборником морских сказаний.       — Ну да, мы ведь для чтения здесь… — мрачно буркнул Гайро, уже облачённый в ночную рубашку и сидящий на постели.       — Мы проводим время вместе, — мягко возразил кардинал, сев на другую сторону кровати. — Да и к тому же… это действительно неплохая книга.       И под мерный треск поленьев в камине его ровный, бархатный голос начал читать вслух истории о далёких морях, о штормах, сокрушающих мачты, и о таинственных островах, где водятся диковинные звери. Гайро, вначале раздражённо попивавший вино, постепенно увлёкся. Он смотрел на профиль Стэла, освещённый пламенем свечи, на его губы, складывающиеся в слова, и чувствовал, как внутри него что-то таяло. Это было самое странное развитие этого вечера, которое никто из них не подразумевал даже как запасной вариант. Но Стэл, стоило отдать ему должное, вёл себя безупречно. Он не настаивал на близости, давая парню абсолютный контроль над ситуацией, однако при этом не было чувства, будто Гайро отвергли.       Когда история была дочитана до логической паузы, а ночь за окном стала глубокой, Стэл отложил книгу на тумбочку.       — Пора спать, — сказал он просто.       Он наклонился, чтобы погасить свечу на тумбочке со стороны франта, и его губы снова коснулись губ Гайро. Сначала это был лёгкий, почти невинный поцелуй. Но что-то щёлкнуло в напряжённом воздухе. Гайро ответил уже без дрожи, его руки поднялись, чтобы обвить шею Стэла, притянув его ближе. И на этот раз Стэл не остановился.       Поцелуй углублялся, становясь медленным, исследующим, полным невысказанных вопросов и таких же безмолвных ответов. Его пальцы осторожно скользнули под ткань ночной рубашки, коснувшись горячей кожи. Гайро вздрогнул, но не отстранился, а, напротив, прижался сильнее, его дыхание стало прерывистым, но уже от нарастающего желания, а не от страха.       Всё происходило не так, как представлял себе Гайро в своих фантазиях. Не было грубой стремительности, не было театральной страсти. Была медлительная, почти благоговейная нежность. Стэл, тоже не имея в этом опыта с мужчиной, вёл себя так, как подсказывала ему его натура — внимательно, осторожно, с безмолвным вопросом в каждом прикосновении. Он словно читал его тело, как только что читал книгу, вдумчиво, следя за каждой реакцией. И когда наступила кульминация, страх Гайро сменился сокрушительным освобождением, а за ним пришла волна такого тепла и близости, перед которой померкли все его юношеские фантазии. Он лежал, прижавшись к Стэлу, слушая его учащённое дыхание, и чувствовал не просто физическое удовлетворение, а нечто большее — полное доверие, растворение границ, единство.       Стэл тоже переводил дух, ощущая под ладонью влажную от пота спину Гайро. Внутри него царил и покой, и сущий хаос, смешанный с лёгким головокружением. Он переступил ещё одну грань, и оказалось, что по ту сторону не бездна, а тишина и тепло. Он притянул Гайро ещё ближе, и в этом жесте не было страсти, а лишь молчаливое признание, что его жизнь теперь никогда не будет прежней. И стоило признать, это было ему по душе.

***

      Конец весны венчал королевский дворец небывалым пиром. Воздух гудел от перешёптываний и звона бокалов, а главный зал утопал в цветах и свете тысячи свечей. Для Омиса это был нескончаемый поток лиц, титулов и церемониальных поклонов. Он стоял рядом с Кауром, кивая и улыбаясь каждому вельможе, пока скулы не заныли от напряжения.       «Сколько бы монастырей можно было содержать на эти свечи?» — думал он про себя, поражаясь расточительству короля. В это же время Исид с жадностью впитывал каждую деталь роскоши. Он мог не признавать или недолюбливать людей вокруг, но их осанки, вид, даже то, как от них пахло, было ему приятнее монашеских лишений. Он, да и другие голоса были единогласно убеждены, что здесь им лучше. Здесь им самое место.       Гильрея была одним из самых ярких украшений бала. Подаренное Гайро платье цвета лесной зелени из бархата оттеняло огонь её рыжих волос, убранных в элегантную причёску. Она казалась ожившей картиной — улыбчивая, лёгкая, но в глазах, устремлённых куда-то вдаль, таилась тень. Омис, скользнув по ней взглядом, смутился: глубокий вырез декольте казался ему вызовом всем канонам скромности.       «Какая скромность? — мысленно усмехнулся Исид, с интересом изучая её. — Она словно тлеющий уголёк. Красива и опасна».       Её взгляд на мгновение коснулся Гистуса, стоявшего в тени колонн. Ни слова, ни кивка — лишь мучительное узнавание и обоюдная боль, спрятанная за масками равнодушия. Этого было достаточно, чтобы сердце сжалось у них обоих.       — Гильрея, — из ниоткуда рядом возник Гайро. Его безупречный вид притягивал взгляд. Ни одна девушка в зале не смогла бы отказать ему в танце, напротив, каждая отчаянно этого желала. — Ты выглядишь бесподобно.       — Комплимент мне или своему подарку? — усмехнулась графиня в изысканном поклоне.       — Знаешь, убью двух зайцев, — отпарировал франт, — ты чудесна и платье прекрасно.       Он дежурно поцеловал её ладонь через перчатку и сразу же пригласил на следующий танец. И ему, и ей всё равно необходимо было веселиться и танцевать, так почему бы не сделать это в лучшей компании? Гильрея нравилась ему тем, что, уже влюбившись в Гистуса, никогда не имела видов на герцога, а потому в её обществе он мог существовать без лишней осторожности. То же касалось и самой девушки, ей нравился Гайро именно тем, что она видела в нём растлённого друга, который никогда (по крайней мере, она на это надеялась) не обременил бы её какими-то серьёзными обязательствами.       — Ты буквально светишься, — заметила рыжеволосая, вновь осматривая парня с головы до пят. Герцог всегда одевался красиво и модно, и этот вечер не был исключением, но что-то в нём действительно изменилось. Однако ни причёска, ни наряд не были какими-то новыми и необычными, сама атмосфера вокруг Гайро была иной.       — Так первый в этом сезоне бал, — хохотнул Гайро, — я не мог ударить в грязь лицом.       Гильрея удовлетворилась данным ответом по той простой причине, что она сама была глубоко несчастна и потому ей не хотелось слишком уж углубляться и быть хорошим другом. Всё, на что её хватало, это и самой не ударить в грязь лицом, а потому она улыбалась и вела простые и легкомысленные беседы.       Франт тем временем окинул залу взглядом и там, в тени за королевской ложей, где восседал король в беседе с Саламоном и скучающим Омисом, увидел фигуру прелата. Стэл всегда был лишь тенью на королевских балах, безмолвным наблюдателем. Он не мог танцевать и предаваться веселью, но мог одним своим присутствием задавать тон, чтобы самые отборные заводилы оставили надежду на хоть сколько-то грешный замысел. Однако его присутствие не мешало Гайро грешить в своих мыслях, предаваясь томительному ожиданию их близости. Он был влюблён окончательно и бесповоротно, а потому, предвкушая эту ночь, когда можно было улизнуть до конца бала без свидетелей, не переставал улыбаться.       И вот настало время для танца. Гайро протянул девушке руку и вывел её в середину зала. Осмотревшись по сторонам, когда другие пары заняли свои места, они начали кружить по паркету. Гайро вёл, Гильрея следовала за ним, безупречно вытягивая свою шею. Один из локонов вырвался из прически, чем привлёк внимание парня. Гайро лишь сейчас осознал, что Гильрея сегодня действительно великолепна. Она словно специально постаралась затмить других молоденьких девушек и перетянуть всё внимание мужчин на себя, зная, что никому из них она не достанется даже при всём желании. Сегодня на этом балу были и послы, в том числе и посол Дома Серебра. Видимо, он должен был передать Вильгельму, как прекрасна его будущая невестка.       Все было идеальным, но Гильрея сначала словно сбилась с ритма, а после и вовсе замедлилась. Музыка зазвучала где-то очень далеко. Она остановилась, выпустив руку Гайро, её лицо побелело, а глаза стали стеклянными и недоумевающими.       — Гильрея? — обеспокоенно произнёс герцог. — Всё хорошо?       Но она уже не слышала. Мир поплыл, закружился и погас.       Омис, от скуки наблюдавший за танцем, почувствовал внезапный толчок интуиции. Бесспорно, все устремили взгляды на остановившуюся пару, хотя те, кто танцевал, так и продолжили кружить по залу. Но принц не сводил взгляда с Гайро и Гильреи, а после он посмотрел на Гистуса. Ещё ничего не произошло, но невозмутимость мага в одно мгновение рухнула, сменившись паникой. Гистус, не думая о приличиях, ринулся через зал и, опередив всех, подхватил безвольное тело Гильреи, прежде чем оно коснулось пола.       Гайро ошарашенно смотрел перед собой. Он и не понял, как всё произошло. Он до последнего думал, что девушка лишь переводила дыхание, вдруг то отравление её так и не отпустило? Ведь он подметил её бледность, однако… столь белая кожа нынче была в моде, девушки чего только с собой не делали, чтобы перед балом выглядеть как можно бледнее.       Гистус подоспел как нельзя вовремя, что говорило лишь о том, что в этом зале если ничего не угрожало королю (а теперь ещё и принцу), всё его внимание так или иначе было приковано к ней одной.       Приём всё равно продолжался, когда Гильрею унесли в покои. Лекарь, прибежавший по приказу, внимательно начал осмотр в присутствии Каура и Омиса, который увязался за отцом любопытства ради, да и не хотелось ему даже в компании судьи оставаться единственным, к кому были бы прикованы взгляды.       В её покоях давно уже не было такого столпотворения. Придворный лекарь, закончив осмотр, развёл руками.       — Та же слабость, Ваше Величество. Истощение, нервы, недостаточное питание… Тело графини ослаблено в погоне за этой фарфоровой кожей, чтобы впечатлить окружение.       — В зале посол Серебра, а она рухнула посреди танца. Что, если он передаст, что она нездорова? — нахмурился Каур.       — Глупости, — отмахнулся лекарь, — смотрите, она уже приходит в себя.       Гильрея и правда зашевелилась и, забавно морща нос и брови, стала осматриваться по сторонам, явно не понимая, как оказалась в своих покоях.       — Как ты себя чувствуешь? — не сдержался Гистус, явно обеспокоенный её состоянием. Омис, до этого молча наблюдавший со стороны, тихо спросил:       — А графиня… может ли быть беременна?       Каур так резко обернулся на сына, что едва не рухнул на месте от такого предположения. Омис, признаться, даже испугался столь резкого движения.       — Что?! — крайне возмущённо спросил он.       Омис при этом не знал, как объяснить свой вопрос. Не мог же он сказать, что он услышал совещание в своей голове, где его голоса всласть обсудили этот невообразимый высший свет? Раз уж даже король соблазнил сестру, то почему бы этим двум влюблённым не натворить дел, чтобы подтвердить безнравственность, коя текла в жилах господ?       Воздух вырвался из лёгких Гистуса с таким звуком, будто его ударили в грудь. Он не смог сдержать короткий, подавленный выдох, и его взгляд, полный ужаса, сам того не желая, встретился с взглядом лекаря.       — Ваше Высочество, что Вы! — лекарь всплеснул руками. — Графиня — девственница! Это совершенно невозмо…       Он замолчал, увидев лицо Гистуса. Лицо человека, застигнутого на месте преступления. А затем опустил взгляд на графиню, что снова побелела от ужаса сказанного предположения. Ведь она точно не беременна! По крайней мере, теперь нет.       Лекарь снова повернулся к постели, и на этот раз он иначе сопоставил все недомогания графини в последнее время. Его собственное лицо по мере осознания первопричины становилось землистым. Он отшатнулся от кровати, как от чумной, и его растерянный взгляд, полный немого ужаса, упёрся в короля. Молчание стало оглушительным.       — Ч-что Вы такое говорите?! — встрепенулась Гильрея, хотя голос у неё был слабым. Она вперилась взглядом в этого бывшего монаха и почти скрипнула зубами от негодования. Да как он мог такое ляпнуть?!       Каур медленно выпрямил плечи и подошёл к постели. Тишина в комнате была такой густой, что можно было услышать, как потрескивал воск в свечах. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось сперва недоумением, потом осознанием, и наконец чистой яростью. Он посмотрел на бледную от ужаса раскрывшейся тайны племянницу, потом на мага, стоявшего у её постели с лицом осуждённого предателя.       — Вон, — король прошипел так тихо, что слово едва долетело до бедного лекаря.       Мужчина только со второго приказа услышал и, закивав, поспешил как можно быстрее покинуть комнату, однако в дверях практически врезался в Мирамида.       — Прошу прощения за вторжение, но могу ли узнать, что произошло? — раздался его голос.       — Госпожа… она…       Так как и он, и судья были в приёмной части покоев, то их столкновение не сразу привлекло внимание. Лекарь, заикаясь, выпалил свою страшную догадку. Лицо Мирамида окаменело. В его глазах читалось не столько удивление, сколько стремительный пересчёт рисков, последствий и урона репутации. Именно в этот момент из спальни донёсся резкий звук — шлёпок. Каур, едва сдерживаясь от ярости, впервые в жизни ударил Гильрею. Этого никто не ожидал, потому даже Гистус не успел среагировать, чтобы предотвратить эту пощёчину.       — Дядя! — взвыла Гильрея, сжавшись и расплакавшись от боли и унижения.       — Если кто-то ещё узнает, тебе не жить, — сквозь зубы прошипел судья и резко кивнул головой, чтобы проваливал. Лекарь, совсем посерев лицом, поспешно кивнул и вылетел из покоев графини. Мирамид поспешил в спальню, застав там самую нелепую картину: Омис держал за руку короля, не давая ему снова ударить девушку; Гильрея вся съежилась на постели, а Гистус встал между ней и королём, чтобы тоже защитить её от удара.       — Ты опозорила весь наш род! — рычал Каур, его голос дрожал от бессильной ярости. — Ты обещана будущему королю Серебра, а сама в подоле несёшь бастарда?!       Он уже предвидел невероятный урон репутации Бронзы. Даже Вильгельм с его жаждой озолотиться не захочет такую невестку, которая понесла от безродного мага! Какой скандал! Гнев Каура был закономерным. Он видел в её поступке не просто грех, а плевок в его авторитет, в его наследие, во всё, что он строил.       Мирамид смотрел на Гильрею без презрения, но с разочарованием. Он видел в ней не несчастную девушку, а испорченный инструмент, брак в династической игре. Он, как и король, уже оценивал катастрофические последствия: скандал, разрыв союза, войну. Вся его работа по укреплению государства рушилась из-за глупой страсти. В этом свете даже хорошо, что ему не дали на ней жениться, ведь вот так в подоле она бы притащила ему ребёнка от грязного колдуна, а он, дурак, мог бы и не узнать об этом.       — Это неправда! — завопила девушка.       Страх Гильреи был абсолютным. Но сквозь слёзы и ужас пробивалась ярость от несправедливости. Ведь они всё исправили! Они совершили тот ужасный поступок, чтобы избежать этого позора!       Гистус не мог и слова вымолвить. Он видел последствия своей ошибки, которую совершил так давно, что уже и не помнил дня. И он знал, что они оба думают одно и то же: ребёнка нет. Яд подействовал. Они невиновны в этом обвинении. Но теперь, мельком переводя взгляд на Омиса, он начинал сомневаться. А что, если?..       — Это бред! — не отступала Гильрея. Её гнев был её единственным щитом. — Я невинна! Ваши подозрения оскорбительны! Позовите лекаря обратно! Пусть проверит! Я докажу!       Каур, всё ещё пылая гневом, но цепляясь за призрачный шанс, резко кивнул. Омис не без облегчения отпустил руку отца.       Лекаря вернули. Дрожащими руками под тяжёлыми взглядами он провёл унизительный осмотр. И его лицо снова отразило шок, но на этот раз от растерянности.       — Ваше Величество… — он пробормотал, отступая. — Графиня… девственна.       В комнате снова воцарилась тишина, на этот раз недоумевающая.       «Боже, чем же вы оба занимались?» — с презрением подумал Мирамид. Его взгляд скользнул по бледному лицу Гистуса и по истеричной Гильрее. Он не верил в чудеса. Он верил в доказательства. А главным доказательством была их паника. Если они так испугались — значит, вина есть. Просто она иная.       — Проверьте на беременность, — холодно приказал Каур.       Гильрея взбеленилась.       — Что?! Нет! Это унизительно! Я не буду! Сейчас? На глазах у всех? Я не хочу!       — Ты сделаешь это, если тебе дорога твоя честь! — рыкнул король.       После мучительных минут, унизительной процедуры и ожидания результат был готов. Лекарь, полностью сбитый с толку, развёл руками.       — Реакции нет… графиня не беременна.       Гильрея вся в слезах, но с торжеством отчаяния, подняла голову.       — Вот видите! Видите! А Вы… Вы сразу поверили какому-то… монаху! — она ткнула пальцем в Омиса. — Я требую извинений!       Но извинений не последовало. Было лишь тяжёлое молчание. Каур и Мирамид смотрели на них, на «невинных» любовников, чья реакция выдавала их с головой. Они избежали одной казни, но подписали себе другой приговор — приговор полному недоверию. Омис же тихо стоял в стороне, слыша тихий, насмешливый шёпот в своей голове: «Вся знать прогнила, и даже твоя кузина грешница. Даже если она не носит ребенка, даже если невинна, посмотри на её лицо и скажи, разве ей возможно поверить?».       — Пошли все вон, — рявкнул Каур, — а ты… приведи себя в порядок и возвращайся в залу, чтобы все гости видели, что ты весела и здорова. Ты поняла меня?       — Да, дядя, — не стала перечить девушка.       Каур бросил взгляд на Гистуса и гневно сжал губы, но ничего не сказал, хотя маг уже знал, что разговора не избежать. Он не знал, как объяснить правду, но и лгать так откровенно тоже не мог. Он лишь знал точно, что возненавидел Омиса, который стал спусковым механизмом этой истории, зачем он вообще свой рот раскрыл и какого чёрта вообще сюда пришёл?!       Когда они покинули покои, в спальню вошла Алиа и тяжело вздохнула. Гильрея, не связанная тайной хотя бы с ней, горько заплакала от переизбытка чувств и страха.       — Госпожа… — только и выдохнула служанка. — Ох, давайте приведём Вас в порядок…       Гильрея плаксиво что-то пробормотала и снова зарыдала. Она страшно перепугалась. А всё из-за кого? Этот поганый Омис! «Приходил сюда и строил из себя саму невинность, а сам… сам!!! Жалкий выродок!» — гневалась она про себя. Как он вообще мог спросить о таком?!       И пусть ей не хотелось возвращаться на бал, не хотелось видеть вшивого принца, ей всё равно пришлось повиноваться велению дяди. Алиа помогла ей привести себя в порядок, а после прибралась в спальне. В суматохе она и не заметила, что жидкость в чаше изменила цвет, а это значило, что в прошлый раз избавиться от плода у них всё же не вышло. Но пока никто об этом не догадывался.