KINGDOMS

      Каур не дал скандалу испортить вечер, но уже на следующее утро вызвал колдуна на беседу. Гистус, не сомкнувший ночью глаз из-за пережитых волнений, прекрасно понимал, что диалог вряд ли окажется дружелюбным. Он знал, что этот день однажды настанет, потому что планомерно нарушал свои обещания королю, сдаваясь чувствам и желаниям по отношению к женщине, которую полюбил всем сердцем.       В кабинете, куда его вызвали, было пусто. Король ещё не пришёл. Однако когда дверь едва скрипнула, каждый нерв в его теле напрягся. Он с опаской развернулся на шум, с трудом сглотнув огромный ком паники. Вместе с королём в кабинет вошёл Мирамид, как свидетель вчерашнего позора. Слава богам, здесь не было Омиса, потому что Гистусу хотелось отравить эту мерзкую змею, что обрушила на голову Гильреи такую опасность, когда они заплатили непомерную цену, чтобы уничтожить любой след их ошибки. Он провёл бессонную ночь, пытаясь найти слова, которые могли бы всё исправить, и понимая, что таких слов не существует.       Дверь захлопнулась с таким грохотом, что у колдуна зазвенело в ушах. Король не сел, не предложил сесть магу. Он остановился перед ним, и его взгляд был тяжёлым и полным разочарования. Мирамид, не скрывая своего искреннего презрения, стоял пока молча, но его надменный взгляд говорил куда больше — он ждал этого дня, когда маг оступится, и терпение короля лопнет. И этот день настал.       — Ты посмел, — король начал тихо, но его голос всё равно искрился от напряжения, — ты посмел прикоснуться к тому, что тебе никогда не принадлежало. Надругаться над доверием, над её будущим.       — Но Ваше Величество… Вы же сами видели… она невинна! — попытался возразить Гистус, желая оправдаться. — Я ничего не сделал, что могло бы…       — ЗАМОЛЧИ! — рёв Каура прокатился по комнате, заставив Гистуса невольно отступить на шаг. Король подошёл вплотную, его лицо было искажено яростью. — Я предупреждал. Предупреждал её, предупреждал тебя. Вы оба решили, что моё терпение безгранично? Это не так. Слушай, и запомни раз и навсегда.       Он сделал паузу, чтобы его следующие слова точно достигли цели. Мирамид лишь усмехнулся, наслаждаясь этой сценой.       — Я вышлю Гильрею со двора. Сегодня же. И вы больше не увидитесь. Никогда.       Сердце Гистуса упало в пропасть.       — Ваше Величество! Нет!       — Не сделали этого сейчас? — Каур язвительно усмехнулся. — Ты думаешь, я слепой старик, который не видит, как ты на неё смотришь? Как она ищет тебя в толпе? Один только слух, один намёк на такую связь — и её репутация, её будущее, весь наш договор с Серебром обратятся прахом! О чём вы, чёрт возьми, думали?!       Его голос снова набрал силу и перешёл в рычание. Он ткнул пальцем в грудь Гистусу.       — Но ты… Ты давал мне клятву! Клятву оставить её в покое! Я сказал тебе, она никогда не будет твоей! Ни при каких обстоятельствах! — король с презрением окинул его взглядом с ног до головы. — Где она, и где ты?! — это был не просто вопрос, это был удар в самое уязвимое место, напоминание о пропасти между знатной кровью графини и его, Гистуса, статусом чужака, колдуна с далёких Василисковых островов, человека без рода и племени, допущенного ко двору лишь по милости короля.       Гистус стоял, сжав кулаки, чувствуя, как жгучий стыд и ярость подступают к горлу. Он был унижен, раздавлен, его верность и преданность были растоптаны и выставлены как предательство. Он был бессилен что-либо изменить.       — Куда… — его голос сорвался, он заставил себя выговорить. — Куда Вы её отправите?       — Тебе, — отрезал Каур, поворачиваясь к нему спиной, давая понять, что разговор окончен, — об этом знать не нужно. И ещё… тебе запрещено покидать двор до самой её свадьбы. Считай себя хоть заключённым, мне плевать. Я слишком долго смотрел на всё это сквозь пальцы. Сегодня я исполню всё, о чём предупреждал. Теперь вон из моего кабинета.       Гистус не двинулся с места, словно вкопанный. Он терял её. Навсегда. И даже не знал, куда её увезут.       — Я не трону её… я клянусь! — почти взмолился маг. — Подумайте о ней, ей и так тяжело, она натворит кучу глупостей, если останется одна!       — Об этом тебе и ей надо было подумать прежде, — рыкнул король.       — Ты смеешь ещё прикрываться чувствами Гильреи? — всё же вмешался Мирамид. — Ты хоть представляешь, что было бы, соверши вы свой грех? Одно то, что ты посмел её касаться уже делает её настолько падшей, что ни один уважающий себя мужчина не захочет её в жёны. Или ты этого и добивался?       — Что? — опешил маг. — Конечно, нет!       — О, неужто? — Мирамид сделал неспешный шаг вперёд, его тонкий рот искривился в брезгливой усмешке. — А по-моему, это единственное логичное объяснение. Или ты скромно стоял в стороне? Зная, что она была обещана другому, ты посмел вашей грязной интрижке появиться. И после стольких предупреждений, решил надругаться над её честью? Ведь если бы об этом узнали, брак с принцем был бы аннулирован в то же мгновение! Думал, что раз так, то её выдадут за тебя, чтобы ты всю жизнь правил королевством, прикрываясь браком с единственной наследницей династии?!       Гистус почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Он всегда чувствовал на себе этот взгляд — холодный, оценивающий, полный скрытого презрения. Но сейчас Мирамид сбросил маску.       — Я никогда не стремился к трону! И не использовал её чувства! — выпалил маг, но его голос звучал глухо, словно он пытался убедить в этом самого себя. Мирамид настолько извратил всю суть его помыслов, что у него не было сил вступать в бесполезный спор. Он уже виновен в глазах обоих, и сейчас всё, что бы он ни сказал, будет ничтожным.       — Стремился или нет — уже неважно, — судья махнул рукой. — Важен результат. Ты осквернил её репутацию одним лишь своим… вниманием. Ты думаешь, я не знаю, о чём вы шепчетесь в тени библиотеки? Как твоя рука касается её локтя, проводя по коридору? Для таких, как она, даже это уже падение.       Гистус гневно сжал губы, но ему нечем было себя оправдать, ведь всё сказанное судьёй было правдой. Их взгляды, перешёптывания, мимолётные касания, которые они искренне старались скрыть от чужих глаз — всё это было на виду. Но их никто жестоко не одёргивал, и они поверили, что сумели обмануть всех, но в итоге обманулись сами.       — Мне её прочили в жёны, — продолжил он, и в его голосе зазвучала ядовитая ностальгия. — Это был бы разумный союз. Сильный. Союз, укрепляющий власть, а не подрывающий её. Но Его Величество счёл иначе. И выбрал для неё партию ещё сильнее. И что же я вижу теперь? Та, что могла бы стать моей супругой или королевой в своём праве, втихаря пресмыкается с… с колдунишкой с каких-то задворков. Она предпочла тебя. Мне. Принцу Серебра, — он произнёс это с таким нескрываемым презрением, что Гистус почувствовал физическую боль. — И в этом её величайшая глупость. Она не просто согрешила. Она унизила себя, спустившись до твоего уровня.       — Довольно, Мирамид, — резко оборвал его Каур, но в его голосе не было защиты для Гистуса. Это был приказ прекратить бесконечную перепалку. Он снова повернулся к Гистусу, и в его взгляде не осталось ничего, кроме обезличенной необходимости.       — Благодари бога, что я не велел казнить тебя за такое предательство, — сухо сказал король, — и только попробуй использовать свою магию, чтобы найти её или связаться с ней… — Каур не договорил, но смысл был ясен. Последствия будут ужасны.       Колдун тяжело сглотнул и безвольно кивнул. Он проиграл. Проиграл всё. Его честь, его доверие и ту, ради которой он был готов на всё. И самый горький яд заключался в том, что его противник, Мирамид, смотрел на него с тем самым выражением, которое говорило яснее любых слов: «Я же предупреждал. Выскочкам здесь не место».       — Вон, — повторил Каур, движением подбородка указав на дверь.       И на этот раз Гистус повиновался. Он вышел, и тяжёлая дверь захлопнулась за его спиной. Он остался в коридоре один, с гложущей пустотой внутри и леденящим душу знанием: он не знал, куда её отправят, и не мог ей помочь. А Мирамид, без сомнения, наблюдал за его падением с праздным удовлетворением человека, который наконец-то поставил самозванца на место.

***

      Решение короля обрушилось на Гильрею как удар грома среди ясного неба. Приказ собрать вещи и покинуть дворец в течение одного дня казался ей чудовищной шуткой. Как можно в одно мгновение исчезнуть из жизни, которая была ей знакома с детства? Не попрощаться ни с кем, ни с подругами, ни с Гайро, чья беззаботная улыбка сейчас казалась символом всего утраченного мира. И, конечно, ей не позволили бросить последний взгляд на Гистуса. Её заперли в покоях, словно преступницу, пока служанки под надзором камергера суетились, упаковывая её жизнь в сундуки.       Когда дверь наконец отворилась и на пороге возник Каур, она, не помня себя, бросилась к его ногам, ухватившись за край его одежды.       — Дядя, прошу! Не делайте этого! Я всё буду делать, как Вы прикажете! — её голос прерывался рыданиями. — Не отправляйте меня! Умоляю!       Каур не поднял её. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ни капли прежней отеческой нежности.       — Я относился к тебе как к дочери, — его голос был низким и ровным, и от этого звучал лишь страшнее. — И ты плюнула мне в душу. Я предупреждал, Гильрея. Ты не слушала. Раз не смогла сама взять себя в руки, я сделаю это за тебя.       Он наклонился ближе, и его следующая фраза прозвучала настолько чудовищно, что Гильрея не поверила своим ушам.       — И если ты учудишь хоть что-то, что бросит тень на нашу семью, побойся бога, я этого тебе с рук не спущу. Не хочешь за Вилмара замуж? Так я казню тебя за тот позор, что ты уже учинила. Ты поняла меня?       Гильрея отпрянула, словно её ударили, всё ещё сидя на коленях. В его глазах она видела только гнев и решимость. Это были вовсе не пустые угрозы. Это был больше не её дядя, это был король. И впервые по-настоящему осознав свою ничтожность перед его волей, она поняла — никакие слёзы и мольбы не помогут.       Её отъезд был стремительным и унизительным. Закрытая карета в сопровождении отряда королевской стражи, не позволявшего даже выглянуть в окно. Дорога слилась в одно долгое, пыльное забытьё. Когда карета наконец остановилась, перед ней предстало не уютное родовое гнездо, а скромное имение в южной провинции. Невысокие каменные стены, простой сад и дом, больше похожий на укреплённый дом управляющего, чем на резиденцию знатной семьи.       — Это шутка? — не верила девушка своим глазам, в которых наворачивались слёзы.       — Боюсь, что нет, — вздохнула Алиа, осмотревшись вокруг. Их встретила пожилая экономка. Казалось, она даже представления не имела, кто приехал обживаться в этом старом доме.       Внутри было пусто и тихо. Пахло пылью и старой древесиной. Кроме верной Алии здесь не было ни души из её прежней жизни. Штат прислуги состоял из экономки, пары кухарок и нескольких стражников, людей молчаливых и чужих, присланных не служить, а сторожить.       Дверь захлопнулась за ней, отрезав от всего, что она знала и любила. Она осталась стоять посреди просторной и прохладной гостиной, глотая пыльный воздух своего нового мира — мира, который был не ссылкой, а изощрённой тюрьмой. Здесь не было ни блеска двора, ни придворных интриг, ни… его. Была только тишина, давящая своей тяжестью, и гнетущее понимание: её судьба окончательно перестала принадлежать ей.

***

      В тот же день, когда Гистуса низвергли в предатели, а Гильрею выслали из дворца, Мирамид встретился с принцем, чтобы обсудить детали минувшего скандала. Омис сидел, немного сгорбившись, но когда вспоминал об этом, старался выпрямить спину. Ему тяжело давалось держать осанку постоянно, поэтому от такого напряжения плечи сами опускались вниз.       — О том, что Вы видели или слышали вчера в покоях графини, — поучительно начал мужчина, — о своих домыслах или подозрениях не следует говорить никому больше. Лучше даже, если Вы вовсе не поднимите эту тему. Репутация Вашей кузины должна сохраниться во что бы то ни стало, чтобы выдать её замуж за принца Вилмара.       — Мне стыдно признавать это, но я не ожидал, что мой нелепый вопрос возымеет такие последствия, — понуро ответил он, кляня про себя любопытство Исида.       — Он вовсе не такой нелепый, — парировал Мирамид. Его голос был ровным, он не осуждал, а наоборот проявлял интерес.       — Но лекарь подтвердил её невинность и… — Омис умолк, снова ощутив на себе тяжесть взгляда судьи. Ему не дали увидеться с Гильреей. «И слава богу. Что бы я ей сказал?» — мучительно подумал он. Девушка ему доверилась в первую же встречу, а он, воспользовавшись этим, нанёс ей сокрушительный удар в спину.       — Но они оба виновны, — заключил Мирамид, отчеканив каждое слово. — Невинные люди не выглядят так, словно их поймали с поличным. Подумать только… я не ожидал, что она настолько безрассудна и лишена чувства гордости. Позволить какому-то колдуну коснуться себя… чтобы быть обвинённой в распутстве, как последняя потаскуха.       Омис сильно нахмурился. Разум соглашался с логикой Мирамида, но сердце, воспитанное в монастырских стенах на проповедях о милосердии, сжималось от жалости. Да и что дурного в любви, пусть и к недостойному? И почему вообще человек становился недостойным лишь по причине отсутствия знатного рода и титула?       Судья заметил это терзание и, выдержав паузу, задал главный вопрос:       — Кстати, почему Вы вообще спросили об этом? Не говоря о том, что это было бестактно и опасно… почему Вы вообще решили, что это возможно?       — Я… — Омис беспомощно замолк. Как объяснить озарение, пришедшее изнутри? Как описать шепот, вплетающийся в его собственные мысли?       — Это похоже на то, как Вы точно предугадали смерть моего отца, — задумчиво протянул Мирамид. Его карие глаза, казалось, видели не только лицо юноши, но и то, что скрывалось за ним. — Неужели снова подсказали «голоса»?       Омис почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он тяжело сглотнул и отвёл взгляд в сторону.       — А если и так? — нахмурился он. — Вы снова мне не поверите?       — Думаю, в этот раз я поверю, — спокойно ответил Мирамид.       — А что изменилось с прошлого раза?       — Наверное, потому что я успел несколько раз столкнуться с Вашим «голосом» лично, — судья медленно обвел кабинет взглядом, будто проверяя, нет ли лишних ушей, и вновь устремил его на Омиса. — Поэтому могу допустить, что сейчас со мной разговариваете Вы… однако бывают моменты, когда я чётко осознаю, что в Вас что-то меняется. Словно Вашими устами говорит кто-то иной. Словно передо мной совершенно другой человек.       Омис замер. Сердце его заколотилось в паническом ритме, а в глазах на мгновение мелькнул искренний испуг. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. И тогда случилось то, чего он так боялся. Внутри что-то щёлкнуло, сдавленный страх отступил, уступая место стремительному потоку чужой воли. Мышцы лица расслабились, а потом натянулись в чуждом для Омиса выражении. Прямая спина, уверенный наклон головы.       Юноша усмехнулся, коротко, беззвучно, и кончиком языка медленно провел по губам, словно пробуя их на вкус. Вся его поза изменилась, из робкой стала вызывающей.       — Что же, — произнёс он, и даже голос его звучал иначе. Глубже, с насмешливыми нотками. — Полагаю, пора нам познакомиться, Ваша милость. Я рад, что мне больше не придётся лгать. И Вам тоже.       Мирамид не дрогнул. Он лишь слегка склонил голову с осознанием, что его предположение оказалось абсолютно верным. Это было удивительно, вызывало смешанные чувства от азарта до тревоги, но, чёрт возьми, это было реальным.       — Предполагаю, что это куда более продуктивно, — ответил он, его голос по-прежнему был ровным. — Итак, кого я имею честь слушать?       — Меня зовут Исид, — представился юноша.       — И кто же дал Вам это имя? — вскинул брови Мирамид.       — Честно признаться, этот фрагмент как-то утерян. Я знал, что я Исид с самого начала, — пожал он плечами.       — И Вы… единственный «голос»?       — Нет, — честно ответил парень, — но единственный, кто тоже может говорить, а не только быть услышанным Омисом.       — Поразительно, — Мирамид всё же не стал скрывать своего удивления. Да, он сам догадался об этом, но подтверждение своих выводов всё ещё казалось невероятным. — И что Вы думаете по поводу всего этого?       — Чего конкретно? — уточнил Исид.       — Да хоть по поводу своего происхождения и предназначения?       — Хм, — вслух задумался юноша и устремил разноцветный взор в сторону окна, — считаю, что мой отец грешен и омерзителен из-за того, что допустил настолько уничижительную связь, поддавшись похоти. Мать, наверное, немногим лучше, но что-то мне подсказывает, что не она всё это начала. А что до моего предназначения, то здесь не хватает конкретики. Вы о том предназначении, где я оказался принцем, или о том, где Вы решили сделать из меня удобный инструмент для реализации собственной власти?       Мирамид замер на мгновение. Прямота, с которой этот… Исид… обнажил самую суть его планов, была одновременно шокирующей и восхитительной. Он не стал отрицать. Врать тому, кто видел его насквозь — глупость.       — Инструменты имеют свойство ломаться, — парировал судья, его пальцы медленно постукивали по подлокотнику кресла. — Особенно когда у них есть собственное мнение и такой… пронзительный взгляд на вещи. Я предпочитаю думать о Вас как о союзнике. Пока наши интересы совпадают.       — Наши интересы? — Исид повернул голову в сторону судьи и усмехнулся. — Ваши интересы — трон, власть, контроль. Интересы Омиса — выжить в этом змеином гнезде и, возможно, обрести покой. А мои… Мои интересы пока туманны. Но я уверен в одном, я не намерен быть пешкой в Вашей партии, Ваша милость. Даже если Вы называете это «союзом».       — Что ж, — Мирамид медленно кивнул, в его глазах вспыхнула искра не то уважения, не то предостережения. — Тогда давайте договоримся, как союзники. Вы предоставляете мне… свою уникальную проницательность. А я обеспечиваю Вам и Вашему тихому хозяину защиту и положение, с которого можно будет разобраться в этом «предназначении». К тому же без сильного товарища по правую руку власть удержать весьма сложно, особенно Вам, будь вы Омис, Исид или кто-то ещё. Вы понятия не имеете, что такое руководить, властвовать, жертвовать малым ради большего. И помните, пешкой Вас считают только до тех пор, пока она не съела короля. Не торопитесь с ходами.       Исид внимательно посмотрел на него, словно взвешивая каждое слово на незримых весах.       — По рукам, — наконец произнес он, и в его тоне снова появились нотки легкого презрения. — Но учтите, я плохо подчиняюсь приказам. Запросы… запросы я, пожалуй, готов рассматривать.       Мирамид позволил себе короткую, едва заметную улыбку.       — Думаю, мы найдем общий язык. А теперь, «союзник», расскажите мне подробнее об этих… других голосах. Мне кажется, пора узнать обо всех игроках за нашим общим столом.       — О них Вы можете не беспокоиться, — улыбнулся Исид в ответ. — Назовем их членами моего личного совета. Им больше нравится здесь, нежели в монастыре, да и они больше похожи на глас совести и самоиронии…       — А на что похоже Вы? — Мирамид не отводил взгляда, изучая каждое изменение в лице собеседника. — Омис знает, о чём мы говорим? Он не против? Как вы меняетесь? Я так понимаю, что Омис главный всё же?       Юноша в ответ чуть свел брови. В его глазах мелькнуло раздражение. Ему не нравилось столь радикальное разделение на главного и подчинённого.       — Мне нет нужды скрывать что-то от Омиса, но иной раз… — парень многозначительно выдержал паузу, — для его блага я скрываю некоторые вещи. Он очень ранимый, иногда это мешает. А что по поводу смены… обычно я включаюсь, когда он не может справиться и сам уходит… Или в критических состояниях, когда его психика не выдерживает.       Мирамид медленно кивнул, пытаясь представить себе пример таких состояний.       — Хм… то есть Вы можете что-то от него скрыть? А сами при этом всегда в курсе всех дел?       — Да, — ответил Исид, и в его тоне пробилась тень усталости от этого вечного всеведения. — Быть может, Вашими словами, главный я, ведь я всегда знаю, что происходит.       Судья наклонился вперед, уперев локти в стол. Его следующий вопрос прозвучал тихо, однако это не отменило силы слов:       — Так почему же не уберёте Омиса вовсе? Зачем терпеть его слабость, если Вы можете быть единственным хозяином этого тела?       Исид замер. На его лице впервые за весь разговор не осталось ни насмешки, ни высокомерия, ни даже иронии. Он выглядел почти оскорблённым, как если бы Мирамид предложил ему отрубить собственную руку.       — Он часть меня, — проговорил он отрывисто, — я не могу избавиться ни от одного из голосов. Мы… срослись. Его страх, его доброта, его наивность… это почва, на которой я расту. Мы все. Уничтожить его всё равно что вырвать собственный корень. Я увяну следом.       Он откинулся назад, и маска уверенности вернулась на место, но Мирамид уже успел увидеть трещину. Он увидел не двух разных существ в одной оболочке, а единое, но страшно повреждённое целое. И это целое, как он теперь понимал, защищало свои раны с фанатичным упорством.       — Понятно, — Мирамид откинулся в кресле. — Значит, ни один из вас не может контролировать тело постоянно. А что происходит, когда вы входите в конфликт? Вам хочется одного, а Омису другого?       — Если это угрожает нашей жизни, решения принимаю я. Если безобидные желания Омиса… то я уступаю, хоть и не всегда согласен.       — Как же Вы допустили акт самоубийства? — усмехнулся судья.       Исид на мгновение сжал губы, вспомнив, как Омис, узнав о своем происхождении, был так потрясён, что решил вскрыть себе вены. Исид не усмотрел, не предвидел такой слабости, он считал это своим личным промахом. А он не любил, когда ему об этом напоминали, да ещё и в такой пренебрежительной манере.       — Мы не ожидали, что он на это решится, — нехотя ответил он, — но как только это случилось, я вытеснил его собой. Только благодаря моей воле к жизни, это тело всё ещё дышит.       — Занятно… в Вашем теле теплится душа… разбитая на осколки голосов со своим мнением. Для монаха это тяжёлое испытание. Вам повезло, что эту особенность столь обожествили. Но, как Вы понимаете, об этом не стоит распространяться. Знать сочтёт Вас сумасшедшим в лучшем случае, в худшем одержимым. Наследник обязан быть безупречным. Так что постарайтесь держать свой «совет» при себе. Ваша уникальность в данном случае слабость. Наследник, за которым шепчутся, что он не в своём уме, долго не проживёт. Даже будучи принцем.       Исид медленно кивнул. Ему претила необходимость подчиняться, но он не отметал правоту судьи, и был вынужден постоянно проявлять бдительность.       — Не беспокойтесь, — Исид заставил себя улыбнуться. — Мы освоили искусство молчания куда раньше, чем искусство речи. И Омис… он привык прятать свою боль. Теперь у него просто появился более надёжный склеп для неё. Я и есть этот склеп.       — Прекрасная метафора, — подметил Мирамид. — Только помните, что в склепах обычно хранят мертвецов. А вам предстоит жить. И править. Я позабочусь о том, чтобы ваше… многоголосие… не стало достоянием общественности. Взамен я ожидаю полной ясности в вопросах, касающихся безопасности короны. Ваши «голоса» не должны стать сюрпризом ни для кого, кроме наших врагов. Договорились?       Взгляд Исида стал тяжелым и пристальным.       — Договорились. Но я оставляю за собой право решать, что именно является угрозой, а что нет. Я не намерен выставлять напоказ каждую мою мысль. Даже Вам.       Мирамид смерил его долгим взглядом, в котором читалось и одобрение, и предостережение.       — Как скажете. На этом, пожалуй, нашу беседу можно завершить. И постарайтесь, чтобы в следующий раз, когда мы будем обсуждать государственные дела, у руля стояли… Вы.       Исид усмехнулся, поднявшись на ноги.       — Обещать не могу. Но я приложу к этому усилия. Всего доброго, Ваша милость.       Он повернулся и вышел, его походка была твердой и уверенной. Но за дверью, едва она закрылась, плечи его на мгновение ссутулились, а в глазах на миг мелькнул потерянный, испуганный взгляд Омиса, прежде чем их вновь затянула привычная пелена контроля. Игра только начиналась, и цена проигрыша для всех них была куда выше, чем просто смерть.

***

      Прошло несколько месяцев с момента отъезда Гильреи. В столице жизнь, казалось, вошла в новую колею. Однако однажды утром в личные покои короля под грифом строжайшей секретности было доставлено донесение из южного имения.       Каур читал его в присутствии кардинала Стэла, обсуждая предстоящие церковные праздники. Сначала его лицо было бесстрастным, но по мере чтения черты стали искажаться. Пальцы, сжимавшие пергамент, побелели. Цвет лица из старческого серого сменился багровой волной гнева, а затем мертвенной бледностью.       — Ваше Величество? — настороженно произнес Стэл, видя, как у короля трясутся руки и прерывается дыхание.       Каур не ответил. Он с силой швырнул пергамент на стол. Он поднялся, шатаясь, и схватился за край стола, будто сильный приступ головокружения готов был свалить его с ног.       — Эта… дрянная… девчонка… — он выговаривал слова с трудом, сквозь стиснутые зубы, и каждый слог был полон такой ненависти, что Стэл сам невольно напрягся. Каур редко терял самообладание, однако сейчас новости из донесения действительно вывели его из равновесия. В данной ситуации Стэл испугался за короля, такие всплески ярости могли свести в могилу даже железного Каура. А пока король был жив, он был щитом для всех, включая никчемного наследника Омиса.       — Позор!!! — вдруг закричал Каур, с силой ударив кулаком по столу. — Позор!!! Она лгала мне прямо в лицо, смотря в глаза!       — Да что же случилось, Ваше Величество? — нахмурился прелат, осторожно подходя ближе к королю.       Каур, тяжело дыша, беспомощно ткнул пальцем в злополучное письмо.       — Читайте… Читайте и поразитесь глубине её падения!       Стэл взял пергамент. Для него, знавшего о запретной связи, изгнание графини было логичной мерой. «С глаз долой — из сердца вон». Гильрее уже необходимо было остыть перед будущим браком. Кардинальная смена обстановки была на пользу всем. За недели её отсутствия во дворце стало значительно спокойнее. Но то, что он прочёл, заставило его брови поползти вверх. Он поднял взгляд на короля, и в его глазах читалось уже не просто удивление, а тревога.       — Я убью её, — тихо, но с чудовищной убежденностью прошипел Каур. А затем, сорвавшись на крик, рявкнул стражнику у двери, — вызовите сюда Гистуса и Мирамида! Немедленно!       В коридоре перед королевским кабинетом две фигуры почти столкнулись. Мирамид, направлявшийся по вызову, увидел Гистуса, которого вели под надзором охраны. Судья язвительно усмехнулся, окинув мага взглядом, полным презрения.       — Опять ты в центре скандала? — проронил он.       Гистус не удостоил его ответом. Он сам не понимал, зачем его вызвали. Мысль о том, что новости касаются Гильреи, заставляла его сердце бешено колотиться, но он не смел надеяться ни на что хорошее.       Когда они вошли, атмосфера в кабинете была тревожной и даже гнетущей. Каур стоял у стола, опершись на него руками, его плечи были напряжены. Стэл стоял рядом, держа в руках злополучный пергамент, читая его снова и снова, не в силах поверить в то, что несли эти новости. Им чудом удалось малой кровью вывести в свет Омиса, избежав скандала, как он пришёл со стороны, откуда не ждали.       Не дав им даже поклониться, Каур выпрямился и метнул в Гистуса взгляд, полный такой ненависти, что тому стало совсем не по себе. Он тут же подумал о любимой и испугался, что она в разлуке без должной поддержки сотворила какую-нибудь глупость.       — Ну что, мерзавец?! — проревел король. — Хочешь рассказать нам, как ты посмел опорочить мою племянницу?! Как ты возлёг с ней, нарушив все клятвы и данное мне слово?!       Гистус, ошеломленный, отступил на шаг.       — Ваше Величество, клянусь, я… мы… ничего такого не делали! Она невинна, лекарь подтвердил!       — Лжец! — Каур с силой ударил кулаком по столу. — Смеешь лгать мне, смотря прямо в глаза?!       В этот момент вмешался Стэл. Он опасался, что от переизбытка эмоций король набросится на мага, а после сляжет с болезнью сердца. Он решил смягчить ситуацию, если такое вообще было возможно. Пусть голос у него был спокойным, но твёрдость никуда не исчезла. Он не пытался защитить колдуна, но криками делу всё равно было не помочь.       — Тогда как ты объяснишь, что графиня Гильрея по донесению её экономки беременна? — прелат сделал театральную паузу, глядя на побледневшего мага. — Или ты скажешь, что это непорочное зачатие? — ирония в голосе первого лица церкви была горькой и безжалостной. Он-то прекрасно знал, что чудеса случаются лишь в писаниях.       Гистус отшатнулся, его оглушило этим вопросом. Его лицо стало абсолютно белым. Весь мир поплыл у него перед глазами.       — Нет… Этого не может быть… — он бормотал, не в силах собраться с мыслями. — Я… яд… мы… она выпила… должно было подействовать… Зёрна не обманули…       Его бессвязные оправдания делали лишь хуже, полностью подтверждая все обвинения. Мирамид, до этого момента молча наблюдавший, с отвращением сморщился, будто почувствовал запах гнили. Он медленно поднес ладонь к глазам, прикрыв их, демонстрируя всю глубину своей брезгливости.       — Полагаю, всё становится на свои места, — ледяным тоном произнес судья. — Вы занимались теми… практиками, что не нарушают требуемой для брака девственности, — он с силой выдохнул, опустив руку и посмотрев на Гистуса с нескрываемым презрением. — Графиня и впрямь опустилась до уровня уличной потаскушки, позволив взять себя таким… извращённым способом. И ты после этого смеешь называть себя мужчиной? Пытался выдать себя за достойного, а сам растлил невинную девушку?       Гистус стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его последняя защита, их страшная жертва, оказалась напрасной. Яд не подействовал. Их грех не был уничтожен, он рос и зрел вдали от дворца. Волна отчаяния грозила захлестнуть его с головой, но сквозь неё пробивалось другое, тёплое и пугающее чувство — осознание, что его ребёнок жив. Он выжил вопреки яду, вопреки отчаянию, вопреки воле своего деда. Он боролся за жизнь с той же яростью, с которой его отец пытался от неё избавиться.       — Я не… — начал он, но слова застряли в горле.       Какие оправдания могли быть? Переложить всю вину на Гильрею? Сказать, что это она, обезумев от горя, умоляла его, а он, слабый, поддался? Но это была лишь половина правды. Да, он отказывал ей. Да, он пытался быть сильнее. Но в ту роковую ночь, узнав о брачном договоре, он и сам сломался. Он не просто уступил — он желал её с той же силой, с какой она желала его. Их первая неудачная попытка лишь подлила масла в огонь, превратив запретную близость в навязчивую идею. И когда они нашли этот извращённый путь, они ухватились за него, как утопающие за соломинку. Это была их иллюзия обладания, их способ украсть у судьбы хоть часть друг друга. Они упивались своей «хитростью», своей страстью, своим горем, снова и снова, пока магия жизни не вынесла им страшный приговор. И только тогда для них наступило утро, а с ним траур по той жертве, которую они принесли и которая оказалась напрасной.       — Казнить! — прошипел Каур. Его палец был направлен то на Гистуса, то в сторону двери, словно за ней находилась Гильрея. — Обоих! Я сотру этот позор с лица земли!       — Нет! — хриплый крик вырвался из груди Гистуса. Он рухнул на колени, и в его глазах застыла мольба. — Ваше Величество, умоляю! Казните меня! Разорвите на части! Но её… её оставьте в живых! Она не виновата! Вся вина на мне!       — Сентиментальность лишь усугубляет позор, — холодно заметил Мирамид. — Казнь знатной девицы вызовет ненужные вопросы. Есть иное решение. Избавиться от плода. После… надлежащих процедур её тело можно привести в порядок, и брак с принцем Серебра всё ещё возможен. Главное, устранить улику.       Кардинал покачал головой, его лицо выражало не столько моральное осуждение, сколько практическую озабоченность. Вместе с тем он вспомнил о своей почившей супруге, которая не пережила роды.       — Слишком рискованно. Насильственное изгнание дитя, тем более на таком сроке, о каком пишет экономка, может убить и мать. Или сделать её бесплодной, что обесценит её как невесту. Я вижу лишь один выход, — он посмотрел на короля, затем на юстициария, — дать ей родить. Если она переживёт роды, мы оценим, насколько… изменилось её тело. Если девственность можно будет симулировать или если принц Вилмар окажется не столь проницательным, брак можно будет спасти. Если нет… что ж, тогда мы будем решать, что делать с ней и её ребёнком.       — Что я скажу Вильгельму?! — взревел Каур, в отчаянии схватившись за голову. — Он ждёт невесту через год! А я пришлю ему… что? Опозоренную, рожавшую женщину?!       — Скажите, что девушка серьёзно заболела, — невозмутимо предложил Стэл. — Чума, лихорадка, что угодно сгодится. Если к сроку она выздоровеет и будет представлять ценность, выдадим замуж. Если брак станет невозможен… расторгните договорённость, сославшись на её неизлечимую болезнь. А её… — он слегка вздохнул, — можно будет отправить в монастырь. Для очищения души.       Мирамид усмехнулся, и в его усмешке сквозила горькая ирония. Он посмотрел в окно, словно увидел там призрак прошлого.       «Вот бы Омис это услышал, — промелькнуло у него в голове. — Он бы оценил драматическую закономерность. История повторяется, знатная дама, тайная беременность, монастырь… Как у его матери. Явление бастардов, кажется, становится семейной традицией».       Каур медленно опустился в кресло, лицо его было серым, он словно постарел ещё лет на десять. Он смотрел в пустоту, оценивая единственный оставшийся ему гнилой вариант.       — Хорошо, — выдохнул король, и в этом слове не было ни силы, ни гнева, только усталое поражение. — Пусть рожает. Но если этот ребёнок разрушит мои планы… — он поднял взгляд на Гистуса, и в его глазах снова вспыхнул огонь. — Тогда никакие мольбы не спасут ни её, ни тебя. А пока… уберите этого человека с моих глаз. В темницу.       Мирамид старался сохранить маску невозмутимости, но тонкие морщинки у глаз и едва заметный тремор в уголках губ выдавали глубокое удовлетворение. Его взгляд скользнул по Гистусу, застывшему посреди кабинета как приговоренный, который только что узнал, что его казнь отложена, но участь его возлюбленной остаётся на волоске.       — Темница не лучшее решение, Ваше Величество, — произнес судья с сожалением. — Это вызовет ненужные вопросы. Отсутствие графини уже породило шёпоты в коридорах. Если мы столь же внезапно потеряем и нашего «верного» хранителя… — он искусно сделал паузу, давая королю представить себе волну сплетен, каждая из которых будет страшнее предыдущей. — Это спровоцирует именно те слухи, которых мы стремимся избежать. И, к несчастью, слухи эти будут куда ближе к правде, чем нам бы того хотелось.       Судья медленно развернулся всем корпусом к Гистусу. Его глаза, казалось, просверливали мага насквозь, видя каждую его эмоцию, будь то его боль, страх или отчаяние.       — Здравая мысль, — согласился прелат.       — Коль уж ты натворил дел, то и расплата будет соответственной, — продолжил Мирамид. — Но не столь прямолинейной, — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума, его шёпот был слышен всем в гробовой тишине кабинета. — Отныне, Гистус, ты у меня под ногтем. Твоя «верность» Бронзовому Дому больше не стоит той жалкой клятвы, которую ты так легко предал. Отныне она будет скреплена кровью. Жизнь Гильреи и жизнь того выродка, что она носит, вот цена твоего послушания. Единственный промах, одна попытка предупредить её или как-то ей помочь… и я лично прослежу, чтобы с ними случилось то, чего не смог добиться твой яд. Понял меня?       Гистус не мог даже пошевелиться. Он чувствовал, как леденящий холод растекается по его жилам, сковывая каждую мышцу. Это был не гнев, не ярость — это было нечто худшее. Его воля, его магия, сама жизнь больше не принадлежали ему. Они стали заложниками, разменной монетой в игре, где все ходы были против него. Он не мог защитить её. Он мог лишь беспрекословно подчиняться, чтобы отсрочить её казнь.       Он не нашёл сил даже кивнуть. Он просто стоял на коленях, глядя в торжествующее лицо Мирамида, понимая, что проиграл всё. Навсегда. И единственное, что у него осталось — это мучительная надежда, что его покорность купит им жизнь.       — А что будет с ребёнком? Что будет с Гильреей, если… — голос Гистуса прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в нём была отчаянная попытка ухватиться за призрачный шанс. Он больше не мог игнорировать факт существования своей плоти и крови, этой упрямой жизни, победившей яд.       Каур с раздражением поднял на него взгляд, скривив губы.       — Это зависит… — начал король, но его снова опередил Мирамид.       — Это зависит исключительно от твоей верности, — произнёс судья, и на его губах застыла елейная, оттого ещё более неприятная улыбка. — Теперь вся твоя жизнь, каждый твой вздох — это монета, которой ты будешь покупать жизнь своего выродка. Если он, конечно, вообще родится, — он замолчал, наслаждаясь видимой агонией мага. — Если же графиня не перенесёт родов… какой смысл оставлять жизнь незаконнорожденному ублюдку, у которого даже матери не станет?       Слова обрушились на Гистуса с сокрушительной тяжестью. Он смотрел на эти два бесстрастных лица, короля, видящего в его ребёнке лишь угрозу своим планам, и судьи, для которого и Гильрея, и дитя были всего лишь разменными пешками в большой игре, и впервые по-настоящему осознал чудовищную правду.       Он всегда знал, что Гильрея — пешка. Но он видел её одушевлённой, страдающей, любящей. Ему и в голову не приходило, что для этих людей её жизнь не стоит ровным счётом ничего. Это была простая арифметика власти: если пешка мешает — её убирают. Если от пешки можно получить пользу — её используют. Их не волновали её слёзы, её страх, её любовь или её боль. Не волновало то, что внутри неё бьётся крошечное сердце, наполовину состоящее из него самого.       Для Каура его ребёнок был «бастардом», «выродком», политической проблемой. Для Мирамида — раздражающим последствием греха, которое следует ликвидировать при первой же возможности. Но для него… для него это было всё. Единственное, что осталось от его безумной, запретной любви. Плоть от плоти, кровь от крови. Такой же важный, такой же бесценный, как и сама Гильрея. И они оба — и мать, и дитя — теперь висели на волоске, и единственной тонкой нитью, что удерживала этот волосок от обрыва, была его абсолютная покорность. Стоило ли говорить, что ради них он был готов на всё?       — Могу ли я увидеть её? — почти беззвучно выдохнул Гистус, и в его голосе слышалась не дерзость, а отчаянная надежда.       — Да как ты смеешь ещё о чём-то просить?! — взрыв ярости Каура был оглушительным. Он с силой ударил кулаками по столу, заставляя задрожать всё его содержимое. — Мало того позора, что вы уже нанесли этому дому?! Ты думаешь, я позволю тебе приблизиться к ней после всего, что ты натворил?!       — Ей сейчас очень тяжело, — попытался объяснить Гистус, его голос дрожал, но он заставлял себя говорить, зная, что это, возможно, последний шанс. — Она одна. Она напугана до смерти, не знает, что будет с ней, что станет с ребёнком. Она боится, — он посмотрел прямо на короля, — что Вы прикажете убить его, едва он родится. Ей нельзя оставаться в одиночестве с такими мыслями, иначе она… иначе её рассудок не выдержит. Я клянусь, я не трону её! Поверьте мне! На кону их жизни!       Стэл тяжело вздохнул, понимая отчаяние мага и видя в его действиях безнадёжную попытку защитить женщину, которая носила под сердцем его продолжение.       — Я мог бы помочь! Снадобьями, травами… я мог бы помочь ей выносить дитя без осложнений. Возможно, я смогу что-то придумать… — его слова понеслись быстрее, он хватался за эту идею как утопающий за соломинку, — чтобы скрыть изменения в её теле, чтобы не осталось видимых следов беременности! Чтобы… чтобы брак всё ещё был возможен!       Последняя фраза повисла в воздухе. Гистус понял чудовищность своих слов. Он предлагал спасти жизнь своего ребёнка, сделав его «невидимым», стерев все доказательства его существования, лишь бы купить ему и матери шанс.       Каур, казалось, на мгновение задумался, но Мирамид тут же разрубил эту паузу своим бесстрастным голосом.       — Ты предлагаешь нам доверить тебе ещё больше тайн и ещё больше власти над ними? — судья язвительно усмехнулся. — Нет, твоя роль теперь послушание, а не инициатива. Лекари позаботятся о графине. Что же до следов… — его взгляд стал тяжёлым и многозначительным, — …если она и ребёнок выживут, а брак окажется под угрозой, всегда найдётся более… радикальное решение. Твои снадобья нам не понадобятся.       Эти слова добили Гистуса. Ему не просто отказали, ему напомнили, что он никто, и его магия ничего не значит перед холодной жестокостью их политики. Единственное, что от него требовалось, это смириться и наблюдать со стороны, как решается судьба тех, кого он любил, не имея никакой возможности повлиять на исход. Это была пытка куда более изощрённая, чем любая темница.

***

      Чуть позже, когда в кабинете короля наконец воцарилась тяжёлая тишина, Мирамид направился в покои принца. Он размышлял, стоит ли посвящать Омиса в грязные подробности семейного скандала, но решил, что раз уж тот невольно стал его инициатором, лучше держать его в курсе. Кроме того, в отъезде ему нужен был хоть кто-то, кто мог бы уследить за ситуацией при дворе. И он полагался на Исида.       Омис сидел у окна с книгой, но взгляд его был рассеянным. Он поднял глаза на вошедшего судью.       — Мне придётся отлучиться со двора на некоторое время, — без предисловий начал Мирамид. — Для Вас это прекрасная возможность посвятить себя учёбе и… воздержаться от бесед, выводящих из состояния душевного покоя.       — Почему Вы уезжаете? И куда? — насторожился Омис.       Мирамид тяжело вздохнул, словно бремя, возложенное на него, было ему в тягость.       — Не знаю, как и сказать… Но Ваша проницательность относительно кузины, увы, не была ошибочной. Гильрея действительно беременна. Мне следует навестить её и… разъяснить, что ей надлежит делать теперь.       Омис вскинул брови, в его глазах мелькнуло что-то острое, почти торжествующее, но тут же погасло.       — Её брак аннулирован? — спросил он с тенью надежды, потому что глубоко внутри он действительно сопереживал ей и чувствовал свою вину за то, что ее сослали так далеко от столицы. — И что теперь? Гистус женится на ней?       Судья удивлённо посмотрел на принца и вдруг расхохотался от этой непорочной наивности, которая так тесно граничила с глупостью.       — Женится? О, наивный ребёнок, — он постарался успокоиться. — Нет. План иной. Девушке дадут родить. Если она выживет, и её тело не будет безнадёжно испорчено, мы попытаемся всё же выдать её за принца Серебра, скрыв все следы. Если же нет… её упекут в монастырь, а ребёнка лишат жизни.       Омис замер. Слова судьи обрушились на него, как удар. Перед его глазами всплыл образ матери — знатной дамы, сосланной в монастырь, чтобы тайно родить бастарда. Он ни мгновения не верил, что она сама пожелала бы такой участи, скорее это было единственное, что ей осталось. История, казалось, повторялась с циничной точностью. Волна горького разочарования, отвращения к этому миру лицемерия и расчёта накатила на него с такой силой, что его собственное сознание попятилось, уступая место другому. Взгляд его потупился, а после прояснился. Теперь говорил Исид.       — Но ведь лекарь подтвердил её невинность, — заметил Исид, и в его голосе звучало логическое несоответствие. — Для зачатия требуется определённый акт. Если он не был совершён, откуда взяться ребёнку?       Мирамид со снисходительной улыбкой окинул его взглядом.       — Позвольте задать Вам личный вопрос? — он сделал паузу для эффекта. — Смею предположить, Вы… не слишком осведомлены о разнообразии плотских утех между мужчиной и женщиной?       Яркий румянец залил щёки юноши. Он знал базовый принцип продолжения рода, почерпнутый из монастырских книг, но о «разнообразии» ему действительно не было известно. Смущение было красноречивее слов, однако Исид не отступил.       — Предположим, мне это неизвестно, — нехотя признал он, пряча смущение за маской любопытства. — Это не отменяет моего вопроса.       — Есть способы… удовлетворить страсть, не нарушая физических признаков невинности, — с лёгким брезгливым оттенком объяснил Мирамид. — Видимо, наши влюблённые были достаточно изобретательны. И достаточно глупы.       Он внимательно посмотрел на Исида, оценивая его реакцию.       — Для принца, однако, важно иметь и более… прямой опыт, — продолжил судья, — теоретическое знание — ничто перед практикой. Если желаете… я могу организовать Вам встречу с опытной женщиной. Без обязательств, разумеется. Просто чтобы приобрести необходимый навык.       Для Омиса, всё ещё пробивавшегося сквозь сознание юноши, эти слова прозвучали как оскорбительный намёк на его незрелость, на его «неполноценность» в этом мире развращённых вельмож. Исид же не ощущал ни смущения, ни любопытства. Сама идея такой «практики» вызывала у него лишь глухое раздражение. Он был лишён не только плотского опыта, но и самой страсти, того влечения, что двигало другими. Отвращение столь явно отразилось на его лице, что Мирамид снисходительно вздохнул.       — Вам в будущем нужно будет дать жизнь наследникам, — терпеливо продолжил судья. — И смею сказать сразу, Ваш брак едва ли будет заключён по любви. Хотя… — он на мгновение задумался, вглядываясь в глаза юноши, — …возможно, Вы в силу своего особенного характера сможете проявить снисхождение и найти нежность к любой женщине, которую Вам подберут для выгодного союза.       Исид недовольно скривил губы, и это было единственным эмоциональным всплеском, который он позволил себе. Эта беседа и её направление вызывали в нём отчётливое неприятие. Мысль о браке, о необходимости делить жизнь и ложе с кем-то по расчёту, была ему чужда. Он никогда не мечтал о жене, о семье. Вся его жизнь в монастыре и все его помыслы были посвящены служению сначала Богу, а теперь, по воле рока, королевству. Мысль о том, что его тело тоже станет инструментом политики, была горьким и нежеланным открытием. Мир власти, в который он попал, оказался ещё более лицемерным и бездушным, чем он предполагал.       — Надеюсь, это будет нескоро, — проговорил юноша, чувствуя искреннюю неприязнь к перспективе, которую ему навязывали.       — Почему же? — Мирамид улыбнулся. — На примере Вашего отца мы видим, что наследников много не бывает. Право крови — вещь хрупкая, и её нужно умножать. А что до близости с женщиной… она может напугать Вас лишь поначалу. Позже Вы поймёте, что именно это простое чувство движет людьми и толкает их на самые великие… и самые безрассудные поступки, — это был намёк на историю с Гильреей и Гистусом, которая была живой иллюстрацией его слов. — Но не переживайте. Я всегда буду рядом, чтобы не дать Вам потерять голову.       — Свечку будете держать? — жёстко усмехнулся парень.       Мирамид даже бровью не повёл. Его лицо оставалось абсолютно невозмутимым, маской учтивого советчика.       — Если потребуется, — так же спокойно ответил он, и было невозможно понять, поддерживает ли он иронию или с полной серьёзностью готов переступить любую грань, чтобы контролировать каждую сферу жизни будущего короля, включая и самые интимные.       В его ответе заключались обещание тотального надзора, лишённого всякой стыдливости, и холодная демонстрация власти. Исид почувствовал, как по его спине пробежал лёгкий холодок. Это был не страх, а осознание, что в лице Мирамида он столкнулся с силой, для которой не существовало понятий личного, приватного или неприкосновенного. Всё было инструментом, возможностью для контроля. И никто не станет исключением.

***

      Отчаяние Гистуса было таким острым и всепоглощающим, что он не мог найти себе места. Он ходил взад-вперёд по своему кабинету, не в силах задержать взгляд ни на чём. Эти стены, обычно дававшие ему утешение и уединение, теперь казались настоящей тюрьмой. Мысли о Гильрее и без того не покидали его голову, но сейчас он представлял её одну, напуганную, не знающую, что ей делать и как жить дальше. Она уже один раз переступила через себя, чтобы умертвить то, чему желала жизни, что же с ней происходило теперь? Она носила под сердцем его ребёнка, ожидая неминуемой расплаты каждое мгновение. Это разрывало его сердце и доводило до исступления, потому что он ничего не мог сделать, не мог повлиять на эту ситуацию. Отказ Каура и холодная угроза Мирамида лишили его последней надежды на любой благополучный исход. Но разве он мог сдаться?       Гистус был доведён до крайности, где ему было плевать на собственную жизнь, если его смерть могла бы спасти его любимых. Пусть он навечно будет проклят, но он не мог допустить, чтобы Гильрея переживала эти волнения и ужас в одиночку. Он был вынужден просить о помощи, но кого? Когда силы власти перераспределились с появлением Омиса, он остался один без поддержки кого бы то ни было, а ведь он не переставал быть хранителем Бронзы. Он вопреки меняющимся планам готов был исполнять свой долг по защите королевства от угроз, стать живым щитом для короля и его преемника, для всех, на кого укажет длань власти. Но его связь с племянницей короля обесценила его вклад, что было чертовски несправедливо. Пусть к нему, но почему и к ней тоже?       И всё же был человек во дворце, в ком ещё теплилась искра милосердия и кто обладал достаточным статусом, чтобы бросить вызов Мирамиду. Это был кардинал. Гистус никогда не обращался к нему лично, их отношения ограничивались официальными церемониями. Но сейчас это был его последний шанс или даже единственный.       Он еле дождался вечера. Сумерки опустились на дворец, а его коридоры погрузились в тишину. Колдун покинул свои покои и, как бывало это с графиней, ловко избегал стражу, чтобы добраться до заветной двери. Только теперь эта дверь вела прямиком к прелату.       Его впустили почти сразу, словно эта встреча была заранее согласована. Стэл сидел в приёмной своих покоев в кресле у окна с кипой отчётов, которые просматривал перед тем, как собраться отойти ко сну. Визит Гистуса не вызвал у него удивления.       — Я знал, что ты не оставишь попытки повлиять на решение, — ровно, без лишних эмоций проговорил прелат.       — Ваше Высокопреосвященство, — Гистус с трудом выговорил титул, его голос срывался. — Я… я не знаю, к кому ещё обратиться. Вы знаете… Вы знаете, что Мирамид направится к ней?       — Я в курсе, — кардинал отложил бумаги на чайный столик. — И я понимаю причину твоего волнения по этому поводу.       — Он сломает её! — вырвалось у Гистуса, и он сделал шаг вперёд, его руки сжались в бессильных кулаках. — Она одна, она напугана, она носит ребёнка, судьба которого ей прекрасно известна! Мирамид приедет и будет говорить с ней своим ледяным тоном, будет смотреть на неё с этим… с этим презрением! Она не выдержит этого, она… — он замолчал, не в силах подобрать слова для того ужаса, который рисовало ему воображение. — Вся вина лежит на мне! Только на мне! Она была невинна и наивна, это я поддался слабости, это я не смог устоять! Умоляю Вас, поезжайте с ним! Не дайте ему растоптать её окончательно! Ей нужна хоть капля сострадания, хоть намёк на защиту!       — Всего этого не случилось бы, — сухо заметил Стэл, — если бы вы оба прислушались к просьбам Его Величества. Он был терпелив достаточно долго, но вы поступили настолько безрассудно, что даже я считаю это изменой доверию короля.       — Я знаю, знаю… но что же теперь? Я не в силах повелевать временем, чтобы вернуться назад и всё исправить. Поймите, она невинна. Она всего лишь маленькая девочка, которая зря доверилась мне! Клянусь, я до последнего не осознавал, что всё закончится именно так. Каждый раз нам казалось, мне казалось, — поправился он, — что Его Величество пересмотрит своё отношение, что он внемлет искреннему чувству своей единственной племянницы, что разглядит во мне не только мою магию, но и моё решительное желание следовать в интересах Бронзы, как бы ни сложились обстоятельства. Но сегодня мне всё стало понятно. Я нужен лишь на крайний случай, об меня готовы вытирать ноги, потому что с появлением Омиса я больше не нужен. Ваша система вновь обрела хрупкое равновесие, потому что появился кровный наследник. Теперь запасной вариант в виде меня померк… да и плевать! Я все стерплю, но, умоляю, спасите Гильрею и ребёнка. Она не переживёт, если его погубят. Я в целом себе даже представить не могу, в каком отчаянии и ужасе она сейчас находится, а я даже не могу быть с нею рядом, чтобы хотя бы быть обвинённым ей самой в её несчастьях… Она этого не заслужила.       — Мне жаль госпожу, я ей сочувствую, — тяжело вздохнул Стэл, — но и я не властен над временем. Я тоже не могу исправить вашу ошибку. Можно было бы закрыть глаза на ваше распутство, но беременность… как вы допустили это?       — Честно признаться, понятия не имею, как это произошло, — скривился Гистус, — я маг, а не волшебник. Вероятно… не всегда требуется полноценное проникновение для зачатия.       — Ваше семя крепко, — усмехнулся Стэл, но эта усмешка была адресована скорее себе самому, нежели колдуну.       Когда он был женат, его супруга не могла забеременеть от него, сколько бы раз они не совершали акт близости. Сначала это было удовольствия ради, после стало почти бытовой нуждой, а в конце Стэл искренне желал зачать ребенка, чтобы хотя бы этим усмирить недовольство супруги их браком. Ему казалось, что материнство полностью увлечёт его жену, но беременности не наступало. Он смирился с тем, что жена слаба здоровьем и не смел даже раз упрекнуть её в этом. Близость стала настоящим испытанием, потому что она постоянно ожидала чуда. И чудо произошло. Когда Стэл бросил всякие попытки, в жизни супруги появился любовник, который подарил ей новые краски жизни. Беременность наступила сразу, как и известие о её неверности. Но Стэл проглотил это и не упрекнул её даже в тот момент. Он принял её положение и намеревался принять в свою семью ребёнка, который никак к нему не относился. Он мог быть отцом бастарда, если бы жена не умерла в тяжелых родах, где не удалось спасти даже дитя.       А Гистус? Не возлежав с женщиной как полагалось, всё равно сумел оплодотворить её чрево. Это ли не волшебство и жестокая ирония жизни?       — Я не одобряю того, что вы совершили, — проговорил прелат, вернув обсуждение в прежнее русло, — но я также не одобряю тотальную власть, которую Мирамид присваивает себе, играя на гневе короля. Он наслаждается своим положением надзирателя, и это опасно для всех. Сначала принц, теперь и ты на его поводке. Мне это не по душе. Его методы слишком… — мужчина нахмурился, подбирая верное слово, — абсолютны. В них нет места для милосердия, которое, как ни крути, тоже является инструментом управления. Сломить душу молодой женщины — плохая стратегия, даже если эта женщина согрешила.       — Поэтому я прошу Вас, — Гистус болезненно свёл брови, — прошу стать её защитой от его жестокости, которую он проявит. Она ранима, сейчас тем более. Мы оба были уверены, что ребёнка больше нет. Выпить тот яд было для неё настоящим кошмаром, а теперь она вновь в начале этого пути.       — Хорошо, — наконец произнёс он. — Я поеду. Не как ваш союзник, Гистус, — он посмотрел на него строго, — а как слуга короны, который считает, что жестокость Мирамида может принести больше вреда, чем пользы. Я попытаюсь… смягчить удар. Не для тебя. Ради неё. И ради стабильности Бронзы, которой не нужен новый скандал, вызванный самоубийством или сумасшествием родственницы короля.       Облегчение, хлынувшее на Гистуса, было таким сильным, что у него подкосились ноги. Он едва не рухнул на колени.       — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо… Этого достаточно. Просто знайте, что она там совсем одна.       — Это всё, что я могу сделать, — кардинал поднялся, дав понять, что аудиенция окончена. — И помните, вы оба по-прежнему в петле. Особенно ты. Одно неверное движение, одна попытка связаться с ней, и моё милосердие не будет иметь никакого значения. Ваша судьба теперь в руках Мирамида. И твоя единственная задача быть безупречно полезным.       Гистус кивнул, он был согласен на всё. Он вышел из покоев кардинала в потерянных чувствах, но с лёгким осознанием, что у них было время на передышку. Битва была проиграна, но он выторговал для Гильреи крошечный шанс на снисхождение. И пока этот шанс существовал, он был готов терпеть любое унижение, носить любые оковы. Ради неё. Ради их ребёнка.