KINGDOMS

      Тем временем в столице Гистус был заключен в собственных покоях — не в буквальном смысле, но в клетке из страха, бессилия и тоски. Он был лишён не только права видеть Гильрею, но и возможности отправить ей хотя бы жалкое письмо, полное оправданий и трепетных слов. Все эти долгие месяцы он провёл в состоянии, граничащем с исступлением. Его мысли теперь были зациклены на одном: в каких условиях она там? Здорова ли? Выносит ли тяготы? Его собственная магия, когда-то казавшаяся ему всесильной, оказалась бесполезной против холодной реальности политики и королевского гнева.       Короткие, скупые донесения от кардинала, сводившиеся к сухому «графиня в здравии», не приносили утешения. Они были каплей в море его тревоги. Что скрывалось за этими словами? Не угасает ли она от тоски? Не мучается ли от последствий того зелья, что он ей дал?       Естественно, с его отлучением от реальной власти, весь дворцовый механизм теперь вращался вокруг новой оси — принца Омиса. Гистус наблюдал за этим со стороны, с горькой иронией отмечая, как легко его заменили. В те редкие периоды, когда и Мирамид, и Стэл отлучались из дворца (и Гистус с замиранием сердца догадывался, куда и зачем), Омис, казалось, чувствовал себя вольнее. Он бродил по бесконечным коридорам, заговаривая со стражами на постах, с судомойками, несшими корзины с бельем, с конюхами. Казалось, юноше, выросшему в уединении, не хватало простого человеческого общения. Поддерживать изысканные светские беседы ему было тяжело, зато он с искренним интересом расспрашивал простых людей об их жизни, об их заботах, словом, о вещах, которые были ему так же чужды, как и аристократические условности.       Не раз он пытался завести речь и с колдуном. Гистус, соблюдая внешние приличия, отвечал с подчеркнутой почтительностью, но внутри его переполняла едкая неприязнь. Он понимал разумом, что беременность Гильреи рано или поздно открылась бы при любом раскладе. Но её изгнание, её заточение в глухом поместье — всё это произошло именно сейчас, именно из-за появления Омиса. Его присутствие сделало Гильрею ненужной наследницей, которую можно было без жалости выбросить на периферию, лишь бы укрепить позиции нового, «единственно верного» претендента.       Однажды Омис застал его в библиотеке, где Гистус тщетно пытался отвлечься за изучением пыльных фолиантов.       — Гистус, — тихо начал принц, подходя ближе. Его голос, как и всегда, был лишён надменности. — Мне правда очень жаль, что всё так вышло.       Колдун медленно поднял на него взгляд, не скрывая напряжения.       — Как я говорил, если бы была моя воля, я бы позволил вам жениться, — продолжил Омис, искренне пытаясь найти слова. — Особенно теперь, в её положении. Я сам бастард. И хорошего в этом мало. Я знаю, каково это — быть нежеланным, быть причиной чьего-то позора.       Эти слова, полные сочувствия, вместо того чтобы смягчить Гистуса, лишь ранили его ещё больнее. Они звучали как насмешка. Этот юнец, этот случайный счастливчик, занявший его место в сердце двора, стоял и жалел его? Жалел его, Гистуса, который годами служил верой и правдой, и его возлюбленную, которую он обрёк на страдания своей неосмотрительностью?       — Ваше Высочество чрезмерно добры, — сквозь зубы произнёс колдун, отводя взгляд к свитку на столе. — Но Ваше сожаление не вернёт прошлого. И не облегчит её настоящего. Прошу простить, мне нужно сосредоточиться.       Его тон был вежливым, но в нём звенела сталь окончательного отказа. Он не желал его утешений. Он не желал его понимания. Вся горечь, весь страх и вся ярость, которые он был вынужден подавлять, находили свой единственный выход в непримиримой ненависти к тому, кто стал живым воплощением причины всех его бед. Омис, почувствовав ледяную стену, с грустью кивнул и отошёл, оставив Гистуса в одиночестве с его ядовитыми мыслями и страхом за ту, что была так далеко и чья судьба висела на волоске.       Но парень, едва отойдя, вдруг остановился. Он стоял к колдуну спиной, и Гистус старался не обращать на него внимания, уткнувшись в свиток, хотя каждый нерв был напряжён. В этот момент, если бы он видел его лицо, то заметил бы, как черты на миг исказились потерянным, почти детским выражением, глаза помертвели, а пальцы судорожно сжались. Исид, старавшийся держать контроль над телом постоянно, от эмоционального перенапряжения иногда терял хватку. Усталость от постоянного контроля и гнёт вины, которую испытывал Омис, создавали брешь. Омис, искренне желавший загладить свою вину, из последних сил цеплялся за сознание, не давая своему альтер эго вернуться.       — Пожалуйста, не надо, — еле слышно прошептал Омис, обращаясь к тому, кто делил с ним тело, его голос был полон мольбы и отчаяния.       — Что? — не расслышал Гистус, нахмурившись и наконец подняв взгляд с текста на неподвижную спину принца. Что-то в его позе показалось ему странным.       Но было уже поздно. Плечи юноши, только что ссутулившиеся под тяжестью непосильных эмоций, вдруг резко распрямились. На его лице, ещё не обращённом к Гистусу, расползлась удовлетворённая улыбка, лишённая той робкой искренности, что была там мгновение назад.       Исид развернулся. Его движения были теперь плавными и уверенными. Взгляд, которым он уставился на Гистуса, был совершенно иным — пронзительным, без тени прежней неуверенности или вины.       — Я сказал, что мне жаль, — заговорил он, — но кому, в сущности, нужны мои извинения? Они бессмысленны. В этой ситуации нет ни капли моей вины, — юноша сделал шаг вперёд. — Я, пробыв здесь всего ничего, посмел лишь логично предположить причину хвори Гильреи, основываясь на том, что вы вдвоём попирали правила и устои. Так в чём моя вина? В чём Ваше недовольство? В том, что я посмел озвучить это вслух?       Он остановился прямо перед столом, за которым сидел онемевший Гистус. Поведение Омиса так резко изменилось, что маг даже не смог осознать, что именно произошло, что вызвало подобный ответ.       — В этом кроется причина Вашего гнева? Так если бы не Ваши грязные помыслы и Ваша неспособность обуздать плоть, этого бы не случилось вовсе, — Исид наклонился чуть ближе, его голос стал тише, но от этого лишь ядовитее. — Почему Вы судите всех, кроме себя самого? Вы грешны, и помыслы Ваши нечисты, и то, что произошло — лишь закономерность. Естественное следствие Вашего высокомерия. Вы думали, что правила для Вас не писаны?       Гистус сидел, вцепившись в свиток, не в силах вымолвить ни слова. Все его тайные страхи, все укоры совести, которые он тщательно хоронил, поднимались на поверхность, вытащенные на свет этим беспощадным взглядом. Ненависть к Омису, которую он лелеял, оказалась беспомощной перед жестокой правдой.       — Вы носите в себе этот гнев, как драгоценность, — продолжал Исид, выпрямляясь и смотря на него свысока. — Лелеете его, как дитя. Но он обращён не на того человека. Единственный, кого Вам следовало бы судить — это Вы сами. А теперь… извольте разбираться с последствиями в одиночку. Мне с Вами больше не о чем говорить, коль уж моё искреннее сострадание ситуации не нашло в Вас никакого отклика.       Губы парня чуть изогнулись в презрительной усмешке. Он уже повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался в дверном проёме, его силуэт резко чернел на фоне тусклого света коридора.       — Люди здесь жестоки, — проговорил он тихо, но уже не обращаясь конкретно к колдуну. Слова повисли в воздухе, обращённые скорее к самому себе, к тому, кого он загнал в глубины своего сознания. — Кому нужно это бесполезное сострадание? Они все грешны, извращены и не видят дальше своего носа.       Он бросил последний взгляд в сторону Гистуса, но словно не видел его самого, а видел лишь воплощение всей той гнили, что, по его мнению, разъедала двор.       — И наше происхождение… лишь подтверждает это. Мы — плод их же порока. И они ненавидят в нас своё отражение.       С этими словами, вырвавшимися из самой глубины души, где смешивались боль Омиса и горечь Исида, он вышел, растворившись в полумраке коридора. Его уход был окончательным и бесповоротным. Теперь Гистус остался в полной тишине, но она была оглушительной. Былое раздражение и ненависть куда-то ушли, сменившись тошнотворным осознанием. Он сам виноват в бедах Гильреи, и все последствия лишь его заслуга. Это он поддался зову плоти, проигнорировав крик разума. И этим обрёк любимую женщину на жизнь в настоящем аду. И ничего исправить было невозможно. Был шанс, который ему предлагали, но он им не воспользовался. Разбить сердце Гильреи казалось ему жестоким, но теперь он разрушил всё её существование, что было гораздо хуже.

***

      В день, когда после долгого отсутствия Стэл вернулся ко двору, Гайро встревожился ещё сильнее. Он не мог не заметить, что кардинал прямиком из ворот направился в покои короля и провёл там необычно много времени. Стэл вернулся один, без Мирамида, что было странным, потому что уезжали они вместе. В последние месяцы в замке витало ощущение смутной, необъяснимой тревоги. Гистус, обычно холодный и собранный, был сам не свой, рассеянный и мрачный. Омис и вовсе вёл себя нелепо, шатаясь по коридорам и заигрывая с прислугой так настойчиво, что это выглядело почти болезненно. Даже отец казался более замкнутым и неприступным, чем обычно. Гайро ненавидел это чувство — быть единственным, кто не в курсе происходящего, словно мальчишка, от которого скрывали взрослые секреты. Он жадно ловил обрывки сплетен, но слуги судачили лишь о странностях принца, о загадочном отсутствии Гильреи и её скором браке с принцем Вилмаром, чьё возвращение ожидалось в этом году.       Не в силах больше терпеть неизвестность, Гайро решительно направился в покои кардинала. Но даже там его ждала неудача. Слуга почтительно сообщил, что кардинал не может его принять, поскольку у него уже есть посетитель.       — Кто же? — скривился франт, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу.       — Господин Гистус, — ответил слуга. — Вы могли бы подойти позже или подождать, но впустить Вас не могу, извините.       Гайро недовольно скрестил руки на груди. Ему отчаянно хотелось позволить себе вольность — просто войти без дозволения и наконец узнать, что, чёрт возьми, происходит?! Он ведь тоже будет заседать в королевском совете, так почему его продолжают держать в неведении, словно мальчишку? С досадой он подумал, что даже Моро, его отец, вряд ли располагал сейчас всей полнотой информации.       — Я подожду, — недовольно выдохнул франт, отступив к стене напротив двери.       Слуга кивнул и затворил тяжёлую дверь. А за ней, в кабинете Стэла, разворачивалась сцена, которую Гайро мог лишь смутно представить.       У большого дубового стола стоял Гистус. И вид у него был такой, словно небеса обрушились на землю. Обычно холодный и собранный, маг теперь напоминал растревоженный улей. Его пальцы бесцельно теребили край мантии, взгляд метался, не находя покоя, а по всему телу читалось напряжение. Казалось, он вот-вот сорвётся в истерику или разразится смехом.       — Сын… У меня… сын, — выдохнул он в пространство, обращаясь больше к самому себе. Голос его срывался, в нём бушевала буря из страха, гордости и боли.       — Да, — тихо подтвердил кардинал. — Ребенок родился. Очень слаб, но… жив.       Гистус сглотнул, его глаза блестели лихорадочным блеском.       — Слабым… да, конечно, после всего… но Вы сказали, кормилица? Ему обеспечен уход? Он будет… он выживет?       — Ему приставили кормилицу, — голос Стэла был ровным, но в его глазах читалась вся тяжесть произошедшего. — И будут обеспечивать должный уход. Это всё, что я могу сказать.       Внезапно Гистус метнулся к столу и упёрся в него руками. Его лицо исказилось новой волной отчаяния.       — А Гильрея? Как она? С ней всё хорошо? Она перенесла роды? Могу я… — он замер, понимая тщетность любого предложения о помощи, — …чем-то помочь ей? Хотя бы передать что-то?       Стэл тяжело вздохнул. Он видел, какую цену платил каждый из них — Гильрея в изгнании, Гистус в неведении, а теперь и этот ребенок, чья жизнь началась с приговора.       — С ней всё в порядке. Роды прошли… удивительно быстро. Она сильна. Но помогать ей сейчас — значит подписывать смертный приговор вам обоим и вашему сыну. Единственная помощь, которую Вы можете ей оказать — это оставаться здесь. И молчать.       Гистус болезненно кивнул, сжав виски пальцами. Казалось, он физически ощущал тяжесть этих невысказанных слов.       — Я понимаю… Но цена жизни этого дитя… — его голос сорвался, — заключена в том, чтобы браку с принцем Серебра ничего не угрожало. Я клянусь, что не перейду дозволенных границ, но увидеть её… — он сглотнул, — для меня будет и величайшим счастьем, и горем. Но лишь так я смогу оценить её истинное состояние! Помочь привести тело в порядок. Если в Серебре будут строго следовать осмотру, обман раскроется мгновенно. Этого нельзя допустить! Я не могу сидеть сложа руки, ведь вся вина лежит на мне!       Стэл замер, его пальцы застыли на четках. Жёсткая диета Оноры, возможно, и не дала Гильрее располнеть, но роды… Роды не могли пройти бесследно. Физические изменения, внутренние повреждения, общее истощение — всё это могло выдать её при ближайшем осмотре опытной повитухой или лекарем. Риск был колоссальным. А доверять такое дело кому-то постороннему — безумием.       — Вы не увидите ребёнка в любом случае, — тихо напомнил Стэл. — Скорее всего, Мирамид к тому времени уже увезёт его, — он сделал паузу. Логика в словах колдуна была. Горькая, отчаянная, но логика. — Я… я обсужу Ваше предложение с судьей. В нём есть здравый смысл. Незачем посвящать в эту тайну лишних людей.       Мужчина пристально посмотрел на Гистуса.       — Если Вы сможете скрыть следы родов… Если предложите решение, как вернуть ей хотя бы видимость невинности… — кардинал почти физически ощущал грань, через которую переступал, — тогда, возможно, в этом есть шанс. Шанс для Бронзы избежать скандала и позора. И… для неё, да и вас всех, выжить.       Гистус выпрямился. В его глазах, ещё мгновение назад полных отчаяния, вспыхнул пожар надежды.       — Я найду способ. Я изучу всё, что есть в архивах. Составлю зелья, приготовлю мази. Должны быть старинные манускрипты, описывающие подобные… случаи. Дайте мне только возможность увидеть её и оценить масштаб повреждений.       Впервые за многие месяцы в его голосе звучала не безнадежность, а решимость. Пусть цена этого шага будет неизмеримо высока, пусть это свидание станет для него пыткой, но теперь у него была цель. Спасти Гильрею не вопреки системе, а используя её же правила.       За дверью Гайро, прислонившись к стене, слышал лишь гнетущую тишину. Он понимал — за этой дубовой преградой решались судьбы. И он был вынужден довольствоваться ролью непрошеного слушателя у чужих дверей, где творилась история, о которой ему знать не полагалось.       Когда внутри наконец послышались чёткие шаги и скрип отворяемой двери, Гайро отпрянул от стены, приняв безучастный, томно-скучающий вид. Гистус, покидавший покои прелата, на мгновение замер, увидев его, но тут же возобладал над собой, учтиво склонив голову в почтительном поклоне, и прошёл мимо, не проронив ни слова.       Едва колдун скрылся за поворотом коридора, Гайро тут же проскользнул в прихожую, даже не дав ошарашенному слуге оповестить кардинала о своём присутствии.       — Ваше Преосвященство! — любезно, но с нарочитой громкостью воскликнул он, окинув взглядом гостиную, откуда на звук его голоса вышел Стэл.       — Ваша светлость, — вскинул брови прелат, на лице которого застыла маска вежливого недоумения.       — Вас так долго не было, — продолжил Гайро с лёгкой улыбкой, которую он обычно надевал при дворе. — И, должен заметить, в Ваше отсутствие принц Омис вёл себя… весьма странно. Просто невыносимо!       Прикрывшись якобы срочными наблюдениями за принцем, Гайро создал себе благовидный предлог для этой внезапной аудиенции. Стэл мгновенно сжал губы, поняв уловку. Он окинул взглядом переминавшихся с ноги на ногу слуг.       — Оставьте нас, — распорядился он. — И можете не возвращаться до завтрашнего утра.       Едва тяжёлая дверь за прислугой закрылась, Гайро сбросил маску. Его лицо исказилось от обиды и гнева, он свёл брови и с вызовом уставился на кардинала.       — Мне это осточертело! — его голос сорвался, выдавая накопленное за месяцы унижение. — Что за тайны? Я чувствую себя последним идиотом! Даже этот… этот колдун в курсе Ваших важных поручений, а я нет? Вы мне настолько не доверяете? — он сделал шаг вперёд. — Думаете, я не способен хранить секреты?!       Стэл, не отступая, выслушал его тираду.       — Доверие не имеет к этому никакого отношения, Гайро, — его голос прозвучал утомленно, но твёрдо. — Речь идёт о знании, которое может быть опасно. Не для тебя, а для тех, кого оно касается. Иногда неведение — это не оскорбление, а защита.       — Защита? — Гайро горько рассмеялся. — От чего? От меня? Или от правды, что я наконец перестану быть Вашей наивной игрушкой, которую нужно оберегать от сурового реального мира? Я буду заседать в совете! Я должен знать, что происходит в моём же окружении!       — Ты будешь заседать в совете, когда научишься понимать разницу между личным любопытством и государственной необходимостью! — голос Стэла впервые за вечер прозвучал резко, заставив Гайро на мгновение отступить. — И когда поймешь, что некоторые тайны — это не привилегия, а крест. Крест, который я несу, и нести который я никому не пожелаю. Особенно тебе. Ты хочешь знать правду? Правда жестока, Гайро. Она ломает жизни. И тот, кто знает её, несет ответственность за каждое последующее слово. Ты готов к этому? Готов ли ты к тому, что одно неверное слово, сорвавшееся с твоих губ в порыве гнева или обиды, может стать смертным приговором для невинного человека?       Гайро замер, его гнев пошёл на убыль, сменяясь холодным, неприятным осознанием. Он смотрел в усталые, полные боли глаза Стэла и впервые за долгое время понял, что за маской спокойствия и власти скрывалась неподъемная тяжесть.       — Я… — он попытался найти слова, — я хочу помочь Вам нести этот чёртов крест…       — Нет, — прервал его Стэл. — Ты не готов. Потому что если бы был готов, то не стоял бы здесь сейчас, требуя правду как капризный ребёнок. Ты бы ждал. И доверял. У меня нет сил ни на твои упреки, ни на уроки, которые ты не желаешь услышать. Если хочешь помочь мне, не усложняй и без того тяжёлые дни.       Гайро стоял, чувствуя, как жар стыда и обиды заливает его щёки. Он пришёл с требованием правды, но его вновь оттолкнули, обвинив в незрелости.       — Стэл, да что же вы там вершите, что это покрыто семью печатями? — его голос дрогнул. — Разве церковь… — он запнулся. Он вдруг с ужасной ясностью осознал, что даже церковь, этот оплот морали, могла быть вынуждена покрывать нечто грязное и опасное. Или даже сама порождать подобное. И Стэл, как плоть от плоти этой системы, обязан был следовать в первую очередь интересам короны, а уж потом — зову собственной души.       Мужчина ничего не ответил. Он лишь устало, почти безнадежно вздохнул, и его плечи поникли под невидимой тяжестью. А потом случилось нечто совершенно неожиданное. Стэл взял Гайро за руку и потянул его не в кабинет, а к двери в свою спальню.       Гайро, ни разу не переступавший этот порог, настолько растерялся, что потерял дар речи. Прелат всегда был невероятно строг и осторожен. Даже их редкие встречи в потайной библиотечной нише были обставлены множеством условностей. Этот жест был настолько несвойственен Стэлу, так выбивался из всех установленных им же правил, что у Гайро перехватило дыхание.       — Стэл? — смущенно выдохнул он, уже переступив порог спальни.       Ответом ему был тихий, почти надломленный шепот:       — Не усложняй. Умоляю…       Дверь затворилась с глухим щелчком. И прежде чем Гайро успел что-либо понять, Стэл прижал ладони к его щекам и приник к его губам в отчаянном поцелуе. В этом не было ни привычной нежности, ни страсти — лишь единственный известный Стэлу способ хоть на мгновение заглушить гул кошмара, в котором он был вынужден участвовать.       На мгновение Гайро захотелось отстраниться, поймать его взгляд и снова, уже без громких заявлений, попытаться спросить, что с ним? Он хотел разделить его переживания, а не дать ему просто забыться. Но в голове отчетливо прозвучала его фраза «не усложняй». Возможно, сейчас это было единственное, что он действительно мог сделать для Стэла — не требовать, не допытываться, а просто быть здесь. Быть якорем в этом загадочном шторме, который разрывал кардинала изнутри.       И парень сдался. Не с покорностью раба, а с осознанным решением взрослого человека, понимающего чужие границы. Он перестал сопротивляться, без лишних вопросов ответив на поцелуй кардинала. Гайро плотно прижался к мужчине, чувствуя под тонкой шерстью сутаны напряженные мышцы спины. Он сжал Стэла в своих объятиях, не пытаясь ускорить или углубить поцелуй, а просто держа его так крепко, как только мог.       Ладони Гайро легли на спину Стэла широкими, успокаивающими поглаживаниями, снимая напряжение, которое тот тщетно пытался скрыть. Он прижимался щекой к его виску, дыша в такт его сбившемуся дыханию, пытаясь своим покоем усмирить чужую бурю. Откровенно говоря, Гайро впервые застал Стэла в таком раздрае, где ему пришлось взять на себя роль спокойного и рационального партнёра. Обычно у них всё было ровно наоборот, и это Стэл гасил все волнения темпераментного франта.       Все их предыдущие встречи были окутаны нежностью и почтительной осторожностью. Стэл всегда был тем, кто задавал ритм — медленный, учтивый, бесконечно внимательный к каждому вздоху, каждому жесту Гайро. Но сейчас что-то сломалось. Сдерживающая плотина рухнула, и из-под контроля вырвалась тёмная, бурная река, о существовании которой Гайро даже не подозревал.       Они оказались на кровати, и Стэл, тяжело дыша, приподнялся над ним, его глаза в полумраке горели непривычным огнём.       — Можно? — его голос был низким и хриплым, больше похожим на стон, чем на вопрос. Ладонь скользнула по бедру Гайро, сжав его с такой силой, что должно было остаться пятно. — Я бы хотел… я могу быть не таким, как обычно.       Вопрос, заданный в такой момент, был проявлением не неуверенности, а последней грани его заботы. Даже теряя контроль, он не забывал о согласии.       Гайро, с расширенными от возбуждения и удивления зрачками, лишь страстно кивнул, его губы растянулись в одобрительной улыбке.       — Да, — выдохнул он, впиваясь пальцами в его сутану. — Пожалуйста.       Для герцога это было даже интересно. Ему не с кем было сравнивать свой опыт отношений с кардиналом, но за этот год он точно уяснил одну вещь — Стэл был невероятно заботливым партнёром и очень внимательным любовником. Казалось, каждую их близость он в первую очередь думал не о себе, а о парне, который доверился ему настолько, что разделил с ним ложе. Гайро не мог про себя сказать подобного. Ему был важен эмоциональный и физический отклик, но так уж выходило, что он гнался за своим удовольствием в первую очередь, хотя иной раз оно заключалось именно в удовольствии Стэла. Но всё же, вспоминая те оргии, где он являлся зрителем, он не мог не сравнивать отношения своих знакомых к женщинам, с которыми они спали. Там не было и капли того уважения и почтения, какое Стэл проявлял к нему всегда. Но в этот раз мужчина действовал с новой, почти грубой властностью. Его поцелуи были не ласковыми, а жадными, почти болезненными. Его руки не просто ласкали, а словно метили, заявляя права, сжимая так, что по телу Гайро пробегали мурашки. И ему это нравилось, нравилось даже больше обычного. Он знал, что Стэл никогда не перейдёт черту, и в этом доверии он спокойно позволял всему происходить.       — Если останутся следы, — сдавленно выдохнул прелат, вновь сжимая пальцы на его бледной коже, — тебе придётся быть осторожным.       — Не думайте об этом, — нетерпеливо ответил франт и облизнул пересохшие от горячего дыхания губы. Ему безусловно нравилось и то, как было раньше, но ощутить себя настолько подчинённым было для него в новинку. Заботливые реплики прелата даже немного портили ощущения. — Сделайте наконец то, чего хотите Вы.       Едва слова сорвались с губ, как Стэл резко отстранился и дёрнул с него штаны, обнажив возбуждённую от этой страстной прелюдии плоть. Гайро тяжело выдохнул, без сожаления бросив взгляд на оставшуюся одежду, что упала куда-то на пол.       Близость со Стэлом и без того была желанной, особенно в силу того, что им не так часто удавалось побыть вместе. И если мужчине хватало их встреч, то Гайро был молод и полон энергии и страсти, готовый откликаться зову плоти практически ежедневно, если бы была такая возможность. А теперь он лежал в постели его покоев, где и не мечтал оказаться из-за строгих правил и осторожности, которые Стэл сам и нарушил. Осознание, что они во дворце, в спальне прелата, сводило Гайро с ума, потому что он сам понимал, насколько опасно это может быть для них обоих. Но ни у первого, ни тем более второго не было желания следовать крикам разума. Всё, что осталось для Гайро, это стоны, которые он вынужден был сдерживать, даже когда Стэл наконец вошёл в него резким толчком бёдер.       От всего накала атмосферы, от резких, настойчивых движений, Гайро практически терял себя в этом вихре новых ощущений, отзывающихся в нём гулом нарастающего, почти невыносимого наслаждения.       Стэл впервые за долгие годы поймал себя на странной, освобождающей мысли: он всегда себя сдерживал. С женщинами — из страха причинить боль, из желания соответствовать образу идеального мужа или любовника. С Гайро — из страха осквернить свою священную саном личность, из боязни разочаровать человека, который доверился ему в столь греховном выборе. Но сейчас все эти барьеры рухнули. И ему отчаянно не хватало именно этого — позволить себе быть не идеальным, не осторожным, а просто мужчиной. Но даже в этом новом для них обоих состоянии, Стэл не забывал о нем. Между жадными поцелуями он прерывался, чтобы хрипло прошептать ему на ухо:       — Хорошо? Скажи, если будет слишком.       «Слишком? Да ты издеваешься? — усмехнулся про себя парень, жадно глотнув воздух. — Да мне мало».       Когда пальцы кардинала впивались в бедра Гайро, оставляя на нежной коже красные следы, он тут же смягчал прикосновение, переводя его в сдерживающий, но не менее страстный жест. И Гайро… Гайро понял, что именно этого ему и не хватало. Его собственный яркий, неуёмный темперамент, который обычно гасился спокойствием Стэла, наконец-то нашёл свой отклик. Ему нравилась эта грубая, животная сторона кардинала, эта скрытая сила, которую тот так тщательно скрывал. Каждый властный жест, каждый резкий толчок лишь распалял его сильнее. Он отвечал такой же яростной отдачей, обвиваясь ногами вокруг его талии, впиваясь ногтями в его плечи, поощряя его шепотом:       — Да… вот так… не останавливайтесь… — вырвалось у Гайро прерывистым стоном, больше похожим на мольбу.       Стэл и не думал останавливаться. Каждое слово, каждый вздох Гайро подливали масла в огонь, пожиравший его изнутри. Он двигался с пугающей его самого интенсивностью. Временами до него доходило осознание собственной грубости, и он на мгновение замирал, пытаясь вглядеться в лицо юноши в полумраке, сжимая его талию так, что костяшки пальцев белели.       — Я… я не причиняю тебе боль?       В ответ он видел не боль, а пьянящий восторг. Гайро, растрепанный, с блестящими глазами, лишь сильнее впивался в него, его ноги плотнее смыкались на спине мужчины.       — Нет… ни капли… — задыхаясь, выдыхал он, и в его голосе звенела неподдельная радость. — Я… я в полном восторге…       И это окончательно сносило Стэлу крышу. Он мог закрыть глаза на грехи этого мальчишки — на его дерзость, его вспыльчивость. Но на свои — никогда. А сейчас он был воплощением всего, что в себе ненавидел. Он был жесток в своей жажде, лжив в этом обладании, ведь завтра ему снова предстояло надеть маску бесстрастного слуги церкви. Он был жалок.       Недостойный. Это слово било в висках в такт его яростным толчкам. Он был недостоин этого искреннего человека под ним, который смотрел на него сейчас с такой безоговорочной доверчивостью, словно был готов принять в нем всё — и кардинала, и грешника, и этого озверевшего от страсти и отчаяния мужчину.       — Гайро… — его имя сорвалось с губ Стэла низким, надтреснутым стоном.       Он чувствовал, как таял под этим взглядом, как его искалеченная душа оказывалась на ладони у юноши. И самым страшным было то, что Гайро, казалось, не осуждал её. Он видел. Видел всю грязь, всю ложь, всю изнанку его жизни. И всё равно держал его в своих объятиях, всё равно отвечал ему страстью, всё равно шептал ему слова одобрения.       В этом был одновременно и его величайший позор, и его единственное спасение. И Стэл, окончательно потеряв контроль, погрузился в это тёмное, сладкое ничто, позволяя волне физического ощущения на время смыть с него груз вины, оставив лишь жгучее, невыносимое единство с тем, кто, несмотря ни на что, считал его достойным.

***

      Прошло несколько недель после родов. В имении воцарилось обманчивое затишье. Мирамид, вызванный неотложными делами в столицу, был вынужден отлучиться. Планы немного изменились, и он оставил кормилицу Ину. И этот его вынужденный отъезд стал для Гильреи даром — редкими, украденными у судьбы днями временного материнства. Была ли это случайность, божье благословение или милосердие Мирамида — она не знала, но искренне была благодарна.       Каждый её день был расписан Онорой с педантичной жестокостью. Рано утром вместе с Алиёй экономка туго перевязывала грудь Гильреи полотняными бинтами, стягивая до боли, чтобы не пришло молоко. Тот же бинт стягивал ее живот, заставляя внутренности сжиматься, возвращая фигуру в «девичьи» рамки. Её поили горькими, отвратительными отварами полыни и шалфея, от которых во рту надолго оставался тошнотворный привкус. Все это делалось без лишних слов, словно она была полем, которое нужно было вспахать и засеять заново, стерев следы предыдущего урожая.       Но была и другая, светлая часть дня — те короткие часы, когда Ина приносила ребёнка. Онора строго следила за временем, не позволяя держать его на руках дольше положенного. И каждый раз, когда Гильрея брала на руки маленький, тёплый сверток, её охватывал парализующий страх. Она боялась дышать, боялась пошевелиться, боялась отпустить, зная, что каждый миг мог стать последним. Её пальцы дрожали, когда она прикасалась к его щеке, а сердце сжималось от любви и ужаса одновременно.       С мучительной завистью она наблюдала, как Ина, уютно устроившись в кресле, кормила её сына. Она следила за тем, как он, родившийся таким слабым, понемногу креп. Его щёки округлились, кожа порозовела, а крошечные пальцы сжимались в кулачки с новой силой. Этот малыш, лишённый всего еще в утробе, теперь с инстинктивной жадностью впитывал любую милость: тёплое молоко, ласковые прикосновения кормилицы, редкие и трепетные объятия матери.       В эти мгновения комната переставала быть тюрьмой. Она наполнялась тихими звуками — сосущими движениями маленьких губ, ровным дыханием, убаюкивающими напевами Ины. Гильрея ловила каждый вздох, каждый звук, стараясь запечатлеть их в памяти навсегда. Она знала, что это — лишь короткий сон, за которым последует новое пробуждение в холодной реальности. Но пока длилась эта отсрочка, она была просто матерью, впитывающей каждый миг короткого, украденного счастья со своим ребёнком.       Эти мгновения были ей дороже всего на свете. Все лишения казались сущей мелочью, ведь этот малыш оправдывал любую жертву. Но всему приходит конец. Когда Мирамид вернулся в имение один без кардинала, сердце Гильреи сжалось в ледяной ком. Она знала, что это час расставания. Порыв пасть к его ногам, умолять, рыдать был почти физическим, но она сдавила горло изнутри. Она знала — это тщетно. Это лишь доставило бы ему удовольствие и отняло драгоценное время.       Вместо этого, когда Ина тихо собрала свои скромные пожитки, Гильрея взяла сына на руки в последний раз. Она стояла посреди комнаты, горько, но беззвучно плача, и тихо напевала ему ту самую колыбельную, что когда-то пели ей нянечки в далеком, беззаботном детстве. Голос её срывался, но мелодия лилась сквозь слезы, обретая пронзительную нежность.       — Ксавье, — шептала она, прижимаясь дрожащими губами к его крохотной, покрытой мягкими волосиками головке. — Мой сын… мой мальчик…       Она впитывала каждый миг: вес его тельца на своих руках, форму его ушка, то, как его крошечные пальцы сжимались в полусне. Мысли о будущем были подобны ударам кинжала. Она не увидит, как он сделает первый шаг, не услышит его первого слова. Возможно, ей больше никогда не дадут возможности даже украдкой коснуться его взглядом. Он должен был исчезнуть, как будто его никогда и не было, став призраком в её жизни, вечной кровоточащей раной под маской благопристойной принцессы.       Мирамид молча наблюдал за этой сценой с холодным терпением. Он не торопил, давая ей исчерпать свою долю материнской боли. Не было нужды подгонять её, он ведь вовсе не изверг. Коль уж Стэл убедил его дать ей полюбить этого ребёнка без памяти, он решил не изменять этому плану. Ко всему прочему Гильрея вопреки его ожиданиям вела себя достойно, а не впала в очередную истерику, граничащую с помешательством.       Когда Ина, опустив глаза, осторожно протянула руки, чтобы забрать ребенка, Гильрея инстинктивно прижала его к себе крепче. Всего на короткий миг. Потом её руки, казалось, лишились сил. Она позволила забрать своё сокровище, её взгляд прилип к маленькому личику, пока кормилица не повернулась, чтобы уйти.       Комната опустела. Слёзы нескончаемым потоком полились из глаз, дыхание сорвалось, но девушка сдавила горло изо всех сил, не давая себе разреветься в голос. Она стояла, обняв себя за плечи, всё ещё ощущая на руках призрачное тепло и вес сына. В её памяти навсегда запечатлелся этот последний момент: его запах, звук её собственного голоса, поющего колыбельную, и его мерное дыхание.       Когда за окном стих стук колёс кареты, умчавшейся за ворота, а затем и отдаленный топот уставших лошадей, с ней случилось окончательное падение. Её ноги подкосились, и она медленно опустилась на край постели. Ладони, всё ещё пахнущие кожей младенца, прижались к лицу, и тогда боль, сдержанная и копившаяся все эти недели, вырвалась наружу.       Из её горла вырвался протяжный стон, быстро перешедший в животный вой. Это был звук такой невыразимой скорби, что он пронёсся по всему дому. В гостиной внизу Алиа, услышав его, содрогнулась и сама не сдержала слёз, прижав кулак ко рту.       — Госпожа… — прошептала она, и её собственное сердце разрывалось от беспомощности.       Даже Онора, стоявшая с каменным лицом, на мгновение дрогнула.       — Бедняжка… — она резко мотнула головой, словно сбрасывая с себя это непозволительное сочувствие. — Скорее бы ей выйти замуж и родить снова, — пробормотала она себе под нос. — Только так эта боль когда-нибудь утихнет. Новый ребёнок затмит старого.       Но она ошибалась. Никакой другой ребёнок никогда не сможет затмить первого, которого у неё отняли. Этот малыш Ксавье отныне навсегда останется клеймом на душе матери, лишённой своего дитя.       С того дня мир окончательно померк для Гильреи. Даже запах весны, врывавшийся в распахнутые окна имения, не радовал. Он казался ей насмешкой, словно сама жизнь праздновала своё обновление, пока её сердце лежало в осколках. Каждая капелька тающего снега напоминала о времени, которое безжалостно уносило её сына всё дальше.       Когда однажды по раскисшим от оттепели дорогам снова покатилась карета, Гильрея бросилась к окну, а затем, не помня себя, побежала вниз. Глупая, наивная надежда, о которой она боялась даже думать вслух, затмила разум: а вдруг? Вдруг Мирамид вернулся и привёз его обратно? Вдруг что-то изменилось?       Она распахнула тяжёлую входную дверь, и холодный ветер хлестнул ей в лицо. Но из кареты первым вышел не судья. Это был Стэл, а за ним…       — Гистус?! — имя вырвалось у неё непроизвольно, голос сорвался от неожиданности.       Увидев её, колдун плотно сжал губы, сдерживая порыв, который мог стоить им всем дорого. Ему хватило одного взгляда, одного мгновения, чтобы прочесть всю историю страданий на её измученном, осунувшемся лице. Тени под глазами, болезненная худоба, глубокая печаль во взгляде — всё кричало о её боли.       Глаза Гильреи мгновенно наполнились слезами, но сейчас ими правила не боль, а шок. Она растерянно перевела взгляд с Гистуса на Стэла, в её взгляде читался немой вопрос и страх. Не ловушка ли это?       — Поговорим внутри, — кивнул кардинал. — Ветер сегодня немилосерден.       Он жестом пригласил их обоих войти в дом, в гостиную, где ещё витал призрак недавней трагедии.       Гильрея не знала, как себя вести. Её взгляд метался между мужчинами, то задерживаясь на лице Гистуса, то опускаясь в пол в смущении. Она боялась, что даже смотреть на него теперь запрещено, что каждая их встреча — ловушка, расставленная Мирамидом.       Гистус, в свою очередь, стоял неподвижно, как стражник на посту. Глаза его пылали, но губы были сжаты. Он не смел издать ни звука, пока не получит прямого разрешения. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались за спиной, выдавая внутреннее волнение.       — Я очень надеюсь, что мои усилия не обернутся мне боком, — строго проговорил Стэл, окинув взглядом обоих. — Мне стоило огромных усилий убедить Мирамида в этой… авантюре. Гистус здесь, чтобы помочь вернуть Вашему телу… видимость невинности. Прошу меня извинить, я могу показаться грубым, однако мне следует узнать… — он перевёл взгляд на Онору, — как обстоят дела с визуальным осмотром?       Экономка тяжело вздохнула, её взгляд скользнул по Гильрее, а затем с нескрываемым интересом устремился на мага. Возможно, где-то в глубине души эта суровая женщина даже могла понять выбор своей госпожи — наивной девчонке было не устоять перед таким мужчиной, если тот задался целью в соблазнении.       — Тело госпожи прекрасно пережило роды, Ваше Преосвященство, — начала она деловито. — У неё не осталось следов на животе, грудь… такой же девичьей формы, как и была. Однако… — она запнулась, выбирая слова. — При детальном осмотре стоя при помощи зеркала… к сожалению, даже ученик лекаря поймет, что она более не дева. Вид… изменился. Её лоно раскрылось. Как распустившийся цветок, Ваше Преосвященство, обратно его не соберёшь.       Гильрея покраснела до корней волос, униженная этим описанием её позора. Гистус, слушая, побледнел, сглотнув ком вины, подступивший к горлу. Он смотрел на Стэла, и в его взгляде читалась готовность на всё. Любой ценой исправить то, что он, как ему казалось, навлёк на неё.       Стэл кивнул Оноре, его лицо оставалось непроницаемым.       — Благодарю за откровенность. Это именно та проблема, которую мы здесь должны решить, — Стэл перевел взгляд на экономку. — Онора, прошу Вас, расположите нас в покоях. Мы немного переведём дух после долгой дороги.       — Конечно, Ваше Преосвященство, — тут же засуетилась женщина. Она была рада хоть какому-то действию, нарушающему унылую рутину.       Кардинал же повернулся к двум другим фигурам, застывшим в напряженном ожидании. Его взгляд, обычно полный сострадания, сейчас был твердым и предостерегающим.       — А вы двое… — он медленно обвел взглядом Гильрею и Гистуса, — чтобы не доставляли мне проблем. Вы и так наворотили дел, хватит с вас. Я милосерден, но не дурак. Вы можете общаться. Но только здесь, в гостиной, на виду. Любое уединение только в присутствии Оноры или меня. Это ясно?       Его голос не повышался, но каждое слово было пропитано строгостью. Это не было просьбой. Это был приказ. Приказ человека, который рисковал своей репутацией и положением, чтобы дать им этот шанс, и не собирался позволить им своим легкомыслием всё разрушить.       Гистус резко кивнул, его взгляд на мгновение встретился с взглядом Гильреи — в нём читалась и готовность подчиниться, и мучительная боль от необходимости сдерживаться. Гильрея, сжимая руки в замок перед собой, тихо прошептала:       — Ясно, Ваше Преосвященство.       Когда тяжёлые шаги Стэла и Оноры затихли на лестнице, а Алиа скрылась в соседней комнате, оставив дверь приоткрытой, они остались одни. Не по-настоящему — стены этого дома всё ещё имели уши, а тень Мирамида витала в воздухе, но это было больше, чем они смели надеяться.       Гистус сделал неуверенный шаг вперёд, затем ещё один. Его взгляд, полный боли и трепета, не отрывался от Гильреи.       — Как ты? — выдохнул он тихо, его голос дрогнул. Он осторожно, как бы боясь спугнуть, протянул руку и сжал её почти ледяные пальцы.       Гильрея к своему собственному удивлению не отпрянула. Она смотрела на него, и казалось, все слезы уже были выплаканы. Внутри всё ныло от пустоты и боли, но источник, питавший их, иссяк, оставив лишь выжженную пустыню.       — У тебя родился сын, Гистус, — слабо прошептала она, и на её губах дрогнула улыбка. — Я назвала его Ксавье…       Гистус громко сглотнул. Он пытался сдержаться, быть сильным для неё, но ком в горле разрывался, а глаза предательски блестели от навернувшихся слёз. Он мог лишь несколько раз сжать губы и кивнуть, пытаясь в ответ улыбнуться. Сжатая гримаса, в которой смешались отцовская гордость и всесокрушающее горе.       — Я знаю… — его голос сорвался в хриплый шёпот. — Мне так жаль… так жаль, что тебе пришлось пережить всё это в одиночку. Я был слеп и наивен. Я подверг тебя этому ужасу…       — Это ничего, — перебила она его. Гильрея осмелилась поднять руку и прижать ладонь к его щеке, смахнув единственную сорвавшуюся слезу. — Ради этого мальчика я на всё готова. Всё изменилось. Теперь есть только он, Гистус.       Она смотрела на него, и в её глазах горел огонь материнской жертвенности, который был сильнее страха и отчаяния.       — Я надеюсь, что твоя служба при дворе будет настолько полезной, что Мирамид позволит хотя бы тебе его навещать. Гистус, он такой славный… такой маленький… такой… — голос снова подвел её, предательски сдавшись, и она наконец заплакала, вспоминая хрупкое тельце, которое ей больше не принадлежало. — Он замечательный.       Они стояли посреди комнаты, держась за руки — два сломленных существа, связанные самой сильной и самой мучительной из связей: любовью к ребёнку, которого у них отняли. И в этой тишине, полной невысказанной боли, рождалась новая, жестокая реальность, где их личное счастье больше не имело значения. Единственной мерой всего отныне была жизнь и благополучие их сына.       — Ты должен сделать так, чтобы в Серебре не поняли, что я больше не дева, — слова вырвались у неё на тяжелом, прерывистом выдохе, — иначе… иначе нашего сына убьют.       Губы Гильреи задрожали, и она снова, как тогда в пустой комнате, закрыла лицо ладонями, но на этот раз её плечи затряслись от беззвучных, горьких рыданий. Это был не просто страх, это был ужас, пронизывающий до самых костей.       И Гистус, вопреки страху перед гневом кардинала не выдержал. Он не мог иначе. Он шагнул вперёд и обнял её. Нежно, но крепко, прижимая к своей груди, чувствуя, как её худое тело содрогалось в конвульсиях горя.       — Я сделаю, — прошептал он ей в волосы, и его голос был низким и твердым, как клятва, данная в святилище. — Я найду способ. Я зашью раны, нанесенные тебе мною же. Я сотворю такую иллюзию, такое зелье или заклятье, что самый проницательный лекарь Серебра окажется слеп. Я не позволю им причинить вред ни тебе, ни ему. Это моя вина. И только мне теперь должно всё это исправить. Ты больше не должна страдать.       В этот момент он не просто любил её. Он принимал на себя всю тяжесть их общей судьбы, весь груз ответственности за жизнь сына, которого он никогда не видел. И в его объятиях Гильрея наконец позволила себе расслабиться, на мгновение доверив свою боль и свой ужас тому, кто их и породил.

***

      В своей комнате, куда его поселили, Гистус погрузился в работу с фанатичной одержимостью. Стол был завален свитками, пузырьками, сушёными травами и странными инструментами. При тусклом свете масляной лампы он делал пометки на пергаменте. Рядом лежали исписанные формулы и черновые наброски.       Гильрея стала его живым экспериментом. Его самой сложной и самой важной работой. Каждый неудачный вариант отвара или мази отзывался в нём жгучим стыдом и страхом.       Сначала он приготовил крепкие отвары из коры дуба, кровохлебки и лаванды для подмываний. Они должны были заживить внутренние травмы, ускорить регенерацию, вернуть тканям упругость. Гильрея терпеливо выполняла процедуры, но в её глазах читалась усталость от постоянного и унизительного внимания к её самому сокровенному. Затем настал черёд мазей. Гистус часами растирал в ступке свиной и барсучий жир, добавляя в основу экстракты трав для создания эффекта стягивания. Он пытался создать состав, который вызвал бы контролируемый, кратковременный отёк тканей, чтобы они набухли и сомкнулись, имитируя девственную плеву.       Эти мази через день наносила на её лоно сама Онора. Процедура была унизительной и болезненной. Но хуже всего были последствия. Вместо желаемого эффекта Гильрею охватывал невыносимый, сводящий с ума зуд и жжение. Она ворочалась по ночам, сжимая простыни, не в силах почесаться, чтобы не усугубить раздражение. Кожа краснела и воспалялась, вызывая новые муки. Каждое утро она с надеждой и страхом смотрела на Гистуса, и каждый раз видела в его глазах разочарование и ярость на собственную беспомощность.       Он снова и снова возвращался к своим записям, внося поправки, меняя пропорции, пробуя новые ингредиенты. Его магия, способная укрощать стихии и читать древние заклятья, оказалась бессильна перед строением тела. Он видел, как Гильрея истощалась не только морально, но и физически от его «лечения». Это была гонка со временем, где ценой проигрыша была жизнь их сына, а инструментом пытки — его собственные руки.       — Ты ведь можешь наколдовать нужный мне вид, — голос Гильреи прозвучал слабо. — Ты ведь можешь сделать из себя старика. Уверена, что ради этого колдовства дядя отпустит тебя вместе со мной на мою свадьбу. Ты мог бы… поддерживать иллюзию всё время.       Гистус смотрел на неё с безграничной жалостью и усталостью. Он провел рукой по лицу, на котором застыла маска безысходной ответственности.       — Хранитель не должен покидать короля, — его голос прозвучал глухо, как эхо в пустой комнате. — Это первое и нерушимое правило. А второе… — он смерил её тяжелым взглядом, — мать Вилмара — колдунья. Очень могущественная. Она почувствует любую чужеродную магию и заподозрит не просто обман, а целенаправленное колдовство против её сына. Это не риск, Гильрея. Это самоубийство. Для нас обоих. И для Ксавье.       Он подошёл к столу и с силой упёрся в него ладонями, его плечи напряглись.       — Лучше, гораздо лучше найти средство, зелье или мазь, которое будет работать самостоятельно. Хотя бы на несколько часов. Без магического следа. Я обязательно найду его, Гильрея. Я должен.       Но тут её тихий голос заставил его содрогнуться.       — Гистус… от твоих мазей у меня всё там горит… — она запнулась. — И болит. Постоянно. Я не могу нормально сидеть, не могу спать… Вдруг… вдруг ты делаешь лишь хуже? Вдруг ты калечишь меня ещё больше, и они всё сразу поймут?       Эти слова попали в самую точку его собственного, тщательно скрываемого страха. Он отшатнулся от стола, будто ее слова были физическим ударом. Вся его уверенность рухнула, обнажив полное сомнений лицо.       — Я… — он попытался найти оправдание, но не смог. Вместо этого он опустил голову. — Я знаю. Прости… Я ищу баланс между эффективностью и безопасностью, но… — он сжал кулаки. — Я не могу остановиться. Не сейчас. Я должен рискнуть. Но… — он поднял на неё взгляд, полный муки, — я буду искать другой способ. Более мягкий. Я не могу причинять тебе ещё больше боли. Я не могу.       В его голосе звучала не просто досада мага, чей эксперимент провалился. Это была агония мужчины, который своими руками причинял страдания женщине, которую любил, и не видел другого пути спасти их ребенка. И этот внутренний конфликт между долгом, любовью и ужасом перед собственными действиями разрывал его на части.       — А что по поводу крови? — почти стыдливо спросила Гильрея, глядя на свои руки. — Ведь в брачную ночь… должны остаться следы на простыне… — она не могла выговорить это прямо. — Мне… мне придётся себя порезать?       В её голосе звучала такая наивная, детская ужасная готовность к самопожертвованию, что у Гистуса сжалось сердце. Но ответил не он.       Онора, сидевшая в углу комнаты за вязанием, громко и коротко усмехнулась. Звук был сухим и лишённым всякого сострадания.       — С этим-то как раз легче, — фыркнула она, не отрывая взгляда от спиц. — Глупости это, резаться. Сделаем тебе мешочек из тонких свиных кишок, нальем туда бычьей крови, крепко завяжем. Спрячешь… ну, ты поняла, куда, — она наконец подняла на Гильрею свой колючий взгляд. — Когда принц войдет в тебя, мешочек лопнет внутри, и кровь вытечет. Самый натуральный вид. Главное потом его незаметно вытащить и выбросить, а не оставлять внутри, а то заражение пойдет.       Гистус стоял, сжимая кулаки. Его челюсть была напряжена до боли. Он смотрел в пол, не в силах вынести выражения на лице Гильреи. Каждое слово Оноры было гвоздем в крышку гроба их любви, их достоинства. Он был вынужден молча слушать, как она получала инструкции по подделке невинности, потому что сам ничего придумать лучше не мог.       — Да… — прошептала наконец Гильрея, её голос был безжизненным. — Я поняла.       Последние надежды на хоть каплю благородства в этой ужасной ситуации рухнули. Отныне её путь был устлан не лепестками роз, а грязью и ложью. И первый шаг по нему ей предстояло сделать с куском налитой кровью кишки внутри, как самой последней шлюхе.