KINGDOMS

      Вдали от столичной суеты, в покое родового гнезда, время текло медленно и плавно. Инис, чьи силы понемногу возвращались благодаря целебным отварам и сытому покою, предался своему любимому занятию — изучению нового пространства. С позволения Тадэуса он превратился в тень, скользящую по бесконечным коридорам, заглядывающую в каждую дверь, впитывающую дух этого места. Он разглядывал фамильные портреты в золочёных рамах, выспрашивая у инквизитора истории предков, чьи строгие лица смотрели на него с высоты своих лет.       Вот они и остановились перед одним из таких полотен в длинной галерее, залитой мягким послеполуденным светом. На нём была изображена молодая женщина с бездонными синими глазами и кроткой улыбкой.       — Твоя мать была очень красивой женщиной, — кивнул разбойник, всерьёз оценивая картину. — Теперь ясно, откуда у тебя эти синие глаза… — он улыбнулся своей хитрой, немного плутовской улыбкой и снова задрал голову, чтобы рассмотреть портрет во всех деталях. — Мне жаль, что она умерла, — добавил он уже без тени насмешки.       — Она в лучшем из миров, — ровно ответил Тадэус. Для него это была не просто формальность, а догма, впитанная с молоком кормилицы и укреплённая суровым церковным воспитанием. Он не знал материнской ласки, и, быть может, именно в этом отсутствии мягкости и таился корень его столь жёсткого характера.       — Да, точно, — кивнул парень. Он по-дружески хлопнул ладонью по спине Тадэуса. И тут же отпрянул, потому что Дэус не сдержал резкого, болезненного вздоха. Мужчина весь дёрнулся, отшатнувшись от этого прикосновения, будто от удара раскалённым железом. Любое, даже самое лёгкое прикосновение к его израненной спине было подобно пытке.       — Дэус? — удивился Инис, и его брови поползли вверх. — Что с тобой?       — Ничего, — тут же взял себя в руки Тадэус, заставляя черты лица принять привычное спокойное выражение. — Я просто не ожидал и… почему-то испугался.       Но его улыбка была натянутой, искусственной, и она заставила вора не просто удивиться, а подозрительно сощуриться. Его взгляд стал пристальным.       — Так… — нахмурился он. — Ты ранен? Сломано ребро?       Что еще он мог предположить? Ведь на них напал кракен. Дэус каждый день обхаживал вора, а сам?       — Нет, у меня было лишь выбито плечо, — махнул рукой Дэус, стараясь придать лицу безмятежное выражение. — Всё хорошо, правда. Просто старый мышечный зажим, не более того.       Но Инис не был тем, кого можно было провести столь грубой ложью. Он изучал лица и скрытые мотивы куда хитрее и изощреннее. Он видел, как напряглись плечи Тадэуса, как на лбу выступила испарина, несмотря на прохладу в галерее. Эта мгновенная реакция на простой хлопок была слишком уж неестественной.       — Правда? — переспросил вор. — Тогда докажи. Пойдём.       Он не стал ждать возражений. Взяв Тадэуса за локоть с неожиданной для его ослабленного состояния силой, Инис поволок его по коридору, безошибочно находя дорогу к своей спальне. Дэус, ошеломлённый такой настойчивостью, почти не сопротивлялся, поддавшись его напору.       — Инис, это лишнее… — попытался он возразить, уже стоя посреди комнаты.       — Для меня — нет, — отрезал вор и повернулся к нему, скрестив руки на груди. Его взгляд был твёрдым и не терпящим возражений. — Снимай. Верхнюю одежду. Я хочу видеть спину.       — Это глупо, — улыбнулся Дэус и даже рассмеялся, — всего лишь зажим. Поверь, я слежу не только за тобой, но и за собой тоже. Вот, — он стал разминать плечо, показывая, что подвижность полностью восстановлена, — видишь?       — Тадэус, — Инис произнёс его имя без привычной шутливости, — или ты мне покажешь её сам, или я сниму с тебя всё это силой. Поверь, в моём состоянии это будет смешно и печально, но я это сделаю.       В его тоне не было угрозы, но Дэус понял, что парень настроен решительно. Отступать некуда. Ложь была раскрыта, и любое дальнейшее сопротивление лишь усугубило бы подозрения Иниса. С горечью поражения он медленно повернулся спиной к рыжему и начал расстёгивать пуговицы своей сутаны.       — Ну и выдумщик же ты, — вздохнул он, — но мне приятна твоя забота, — Дэус обернулся себе за спину, чтобы поймать пытливый взор вора.       Расстегнув не все пуговицы, он приспустил одежу с плеч, показывая свою спину лишь на часть.       Вор нахмурился и даже надул губы. Белая кожа на плечах инквизитора и правда выглядела нетронутой, но, опустив взгляд ниже, он произнёс:       — А рёбра? Покажи ниже, — решил убедиться парень.       — Бога ради, Азарис, на этой одежде так много пуговиц, — мучительно вздохнул Тадэус, а потом обернулся и улыбнулся, — или ты соскучился и таким образом решил это показать?       — Что? — усмехнулся вор.       — Мне даже незачем расстёгивать все эти пуговицы, потому что для этого, — мужчина подошёл к нему ближе и нагнулся к его губам, — есть доступ куда проще… штаны я могу снять в любой момент. Но ты ещё слишком слаб, — Дэус вдруг отстранился и стал застёгивать сутану обратно, — лекарь прописал тебе полный покой.       — Покой нам только снится, — отпарировал вор, его взгляд, ещё мгновение назад полный подозрений, теперь загорелся знакомым озорным огоньком. Он мельком глянул на закрытую дверь. — Твои слуги точно сюда не нагрянут? А то я бы…       — Скоро обед, — мягко напомнил Тадэус, ловко застёгивая последнюю пуговицу. Ему удалось перехватить инициативу, сыграв на том, что он знал лучше всего — на их взаимном влечении. Но внутри всё сжалось от осознания шаткости этой уловки.       — Ну… мы быстро, — не сдавался Инис, уже позволяя улыбке заиграть на его губах. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую Дэус только что создал. — Штаны-то ты мигом снимешь.       Тадэус фыркнул, сделав вид, будто это всего лишь обычная их перепалка, но в его смехе прозвучала едва уловимая нотка напряжения. Он положил руку на плечо Иниса, не давая ему приблизиться, и слегка подтолкнул к двери.       — А лекарства мигом не подействуют, если ты будешь пренебрегать предписаниями. Предлагаю сначала подкрепиться, а уж потом… — он многозначительно поднял бровь, — обсуждать скорость, с которой что-либо снимается.       Инис закатил глаза с преувеличенным страданием. Однако, проходя мимо, он на мгновение задержал взгляд на спине Тадэуса, на том месте, где ткань сутаны плотно прилегала к телу. Беспокойство снова шевельнулось в его янтарных глазах. Шутки шутками, но что-то было не так. Он это чувствовал. И его любопытство, заглушённое на время флиртом, ещё не было удовлетворено.       У самой двери вор остановился и развернулся, опустив ладони на плечи мужчины, однако в этот раз Дэус даже не дрогнул. Сощурившись, Инис улыбнулся.       — Я не я, если не нарушу хоть одно предписание, — выдохнул он и, схватив мужчину за грудки, притянул его к себе для поцелуя. — Снимай штаны, иначе на обед опоздаем.       — Инис… — попытался возразить Тадэус, но его голос потерял всякую убедительность, растворившись в тепле дыхания рыжего.       — Тише, — прошептал вор, не отпуская его губ. Его пальцы ловко расстегнули несколько верхних пуговиц сутаны, и он ладонью провел по обнажившейся ключице. — Ты же сказал, что быстро управишься. Может, мне не хватает именно такого расслабления… так что не отказывай больному.       Он был настойчив, и Дэус почувствовал, как его собственная воля таяла под напором этой наглой нежности. Мысль о ранах, о боли, о долге на мгновение отступила, уступив место простому и желанному действу. Он позволил Инису отвести его к кровати, позволил коснуться израненной спины, заглушив стон в поцелуе.       — Видишь? Куда быстрее, — выдохнул Инис, его пальцы уже стягивали пояс с талии Дэуса, и в его глазах плясали победные искорки. Его взгляд скользнул вниз, когда мужчина встал над ним на коленях и, чуть задрав полы верхней одежды, спустил свои штаны. Инис рефлекторно облизнул нижнюю губу и быстро стал раздеваться.       — Только тихо, — Дэус прижал палец к своим губам, улыбнувшись кивку вора, — и ляг на живот, мне нужно тебя подготовить…       — Ох, Дэус, только не это, — смутился вор, — просто сплюнь и дело с концом…       — Ляг на живот, — властно повторил Дэус, и парень лишь громко сглотнул, послушно перевернувшись на живот.       Его до безобразия смущала такая прелюдия, к тому же он ведь сегодня даже не мылся, но Тадэуса это явно не смущало. Приподняв его бёдра, мужчина влажно коснулся промежности языком, и Инис заглушил громкий выдох, уткнувшись лицом в подушку.       — Прошу тебя, Дэус… если кто-то зайдёт, — почти взмолился рыжий.       — Всё, что они увидят, одинаково плохо, — ответил мужчина, но внял его просьбам. Он размашисто провёл по своей плоти ладонью и, пристроившись за парнем, осторожно вошёл в него.       Азарис сдавленно выдохнул в подушку и глухо вдохнул, отняв от неё голову.       — Тише, — напомнил Дэус, его голос был глухим от сдерживаемого напряжения. Он двинулся, медленно и осторожно, погружаясь в тепло, что принимало его так знакомо и жадно. Боль в спине мгновенно отозвалась огнём, заставив его на миг зажмуриться, но он не остановился. Это было и наказанием, и отдушиной — физическая боль сливалась с наслаждением, очищая сознание от всего, кроме этого момента, кроме этого человека под ним.       Инис глухо стонал в подушку, его пальцы впились в простыни. Стыд и смущение уступали место нарастающей волне ощущений, слишком сильных, чтобы им сопротивляться. Он чувствовал каждое движение Дэуса, чувствовал, как напряжены его мускулы, слышал его прерывистое, хриплое дыхание у самого уха.       — Дэус… — простонал он, не в силах вымолвить больше.       Тадэус ответил беззвучным выдохом, прижавшись губами к его вспотевшему затылку. Он искал опору, цепляясь за это единение, за эту близость. Каждое движение отзывалось жгучим огнём вдоль спины, но он лишь глубже входил, сильнее прижимал Иниса к перине, пытаясь заглушить одну боль другой, той, что приносила хоть какое-то забвение.       Это была не просто близость. Это была отчаянная попытка доказать самому себе, что он всё ещё жив, что та цена, которую он платил, чего-то стоила. Что ради этих мгновений, ради этого тихого, прерывистого стона можно было пойти против воли самого господа.       Он кончил внезапно, со сдавленным стоном обрушившись всем весом на Иниса, но почти сразу отпрянул и, перевернув его на спину, широко развёл его ноги.       — Чт… — вор даже спросить ничего не успел, сдавленно сжав губы, когда Тадэус взял его плоть в рот. Он ласкал его ртом, держа за ноги так, что парню едва хватало длины рук, чтобы зацепиться за его руки чуть выше локтей. Кульминация не заставила себя ждать, и Инис, почти заскулив, излился мужчине в рот, бессильно обмякнув на постели.       На время Тадэусу удалось отвлечь внимание вора от своей спины, но он знал, что так или иначе Инис к этому вернётся. Такой уж был у него характер. Мужчина надеялся лишь на то, что у него получится избегать этого откровения достаточно долго, чтобы, во-первых, дать себе спокойную возможность завершить свою епитимию, а, во-вторых, чтобы спина к этому времени приняла более здоровый вид. Но этому не суждено было сбыться.       Терпения вора, который весь день терзался подозрениями, хватило до вечера. Когда Тадэус возвращался из часовни после вечерней молитвы, Инис стоял в дверях его спальни, упершись плечом в косяк. Руки парня были скрещены, а лицо серьёзно.       — Почему ты не спишь? — удивился Тадэус. — Помнишь, я говорил, что тебе нужно отдыхать как можно больше. Поверь, я говорил правду, когда сказал, что второго шанса не будет.       — Отдых отдыхом, — парировал Инис, не меняя позы, — но есть вещи, которые не дают уснуть. Например, твоё странное поведение.       Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг навстречу Тадэусу. В узком коридоре их разделяла всего пара шагов.       — Странное поведение? — вскинул брови мужчина. — И что же странного?       — Ты весь вечер ходил, как по стеклу, — тихо сказал Инис. — Вздрагиваешь от каждого шороха. Не даёшь мне прикоснуться к спине. И сейчас… — он внимательно посмотрел на лицо Дэуса, — у тебя глаза, как после долгой исповеди. Усталые и пустые. Что ты там делал в часовне, Дэус?       Тадэус почувствовал, как под взглядом Иниса его стена из самообладания давала трещину. Он попытался отвести глаза, сделать вид, что всё в порядке.       — Вечерняя молитва, это странно? — спросил он. — Было бы странно, если бы её не было.       — Знаешь, годы воровства научили меня кое-чему. Читать людей. Видеть, когда они врут. И ты сейчас врёшь, Дэус. Врёшь мне в лицо.       Он не злился. Скорее он не понимал, почему Тадэус так не желал делиться с ним правдой. Он допускал, что мужчина действительно молился, но он лишь сегодня заметил, как долго Тадэус проводил времени в часовне.       — Я думал, мы прошли вместе достаточно, чтобы между нами не было секретов. Особенно таких, которые заставляют тебя смотреть мне в глаза и лгать о своём самочувствии, — он медленно покачал головой. — Покажи спину. Добровольно. Или мне придётся… — он не договорил, но его взгляд скользнул к застёжкам на сутане. — Ты ранен? Почему ты не даёшь мне позаботиться о тебе? Я не немощный! Я тоже хочу помочь тебе, как ты помогаешь мне.       Тадэус замер. Ложь больше не работала. Отсрочка была исчерпана.       — Азарис, ты надумываешь лишнее, — тяжело вздохнул мужчина. Он молча кивнул и вошёл в спальню. Его плечи были напряжены, а походка выдавала невыносимую тяжесть того, что ему сейчас предстояло обнажить. Уродливая правда ждала своего часа.       — От того, что ты так отнекиваешься, мне так не кажется, — упрямо заявил вор.       Когда рыжий затворил дверь, Дэус повернулся спиной к нему и начал расстёгивать пуговицы своей сутаны. Он сбросил одежду с плеч, и в комнате воцарилась гробовая тишина.       Инис замер. Все его догадки о сломанном ребре, ушибе, любом боевом ранении — рассыпались в прах перед тем, что открылось его взгляду. Спина Тадэуса была не просто избита. Она представляла собой ужасающую картину самобичевания — перекрещенные багровые и синие полосы, некоторые из которых лишь затянулись тонкой корочкой, другие же были свежими, воспалёнными, с проступившей сукровицей. Это была не случайная травма. Это была методичная, беспощадная работа.       Мгновение Инис просто не мог вымолвить ни слова, глядя на это истязание. Потом его лицо исказилось от смеси шока, боли и ярости.       — Что… что ты с собой сделал? — прошептал он, и голос его сорвался. Он шагнул вперёд, его рука непроизвольно потянулась к изуродованной коже, но он не посмел прикоснуться, боясь причинить новую боль.       — Это… необходимость, — глухо ответил Тадэус, глядя в стену перед собой. — Искупление.       — Искупление? — Инис повторил это слово, словно не понимая его смысла. Потом до него дошло. Всё сложилось в единую, чудовищную картину: его чудесное спасение, мрачные намёки на запретную магию, разговор с отцом, о котором он краем уха слышал… и эта фанатичная, въевшаяся в кость вера Тадэуса. — Это… это из-за меня? Потому что ты спас меня?       Тадэус молчал.       — Ты сошёл с ума, — с ужасом выдохнул Инис. — Ты истязаешь себя, как какой-то фанатик, за то, что… что я жив? Ты считаешь это грехом?       — Я нарушил волю господа! — ответил Тадэус, наконец обернувшись к нему. В его синих глазах бушевала буря — боль, вина и отчаянная убеждённость. — Я вмешался в то, на что не имел права! Я позволил использовать на тебе тёмное колдовство, чтобы обмануть саму смерть! За это нужно платить, Инис! И я буду платить!       — Так пусть я плачу! — взорвался вор. — Это моя жизнь! Мой долг! Моё искупление, если уж на то пошло! Не твоё!       — Грех мой, решение моё! Я не позволю каре пасть на тебя! Я взял это на себя, понимаешь? Всю тяжесть, всю боль… чтобы ты мог жить. Чтобы у нас был этот шанс, потому что иначе бог покарает нас обоих… я уже потерял дорогого мне человека, второго раза не будет.       Инис смотрел на него, и гнев медленно уступал место ужасающему пониманию. Он видел не просто фанатика. Он видел человека, разорванного между любовью к нему и своей верой. Человека, который так отчаянно хотел спасти его, что совершил предательство против всего, во что верил, и теперь пытался примирить это невыносимое противоречие единственным известным ему способом — через саморазрушение.       — Дэус… — его голос дрогнул. — Это неправильно. Ты не должен так страдать из-за меня.       — Я должен, — прошептал Тадэус. — И я делаю это ради себя… ведь это я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.       Инис покачал головой, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он притянул Тадэуса к себе, осторожно, чтобы не задеть его спину, и прижал лоб к его плечу.       — Тогда это и мой крест тоже, — тихо сказал он. — И если ты будешь продолжать это… я буду знать. И мне будет так же больно, как и тебе. Понимаешь?       Тадэус не ответил. Он просто стоял, застывший в этом объятии, чувствуя тепло другого человека как единственное спасение от холода его собственного покаяния.       — Когда всё это закончится? — еле слышно спросил вор, сморгнув слёзы.       — Завтра последний день, — ответил Тадэус, — прошу тебя, не мешай мне. Только так я могу примириться сам с собой. Это важно для меня, это часть меня, с которой тебе остаётся лишь примириться, как с чем-то неизбежным.       Инис отстранился, держа Тадэуса за плечи, и посмотрел ему прямо в глаза.       — Примириться? — его голос дрогнул. — С тем, что тот, кого я… с тем, что ты режешь свою плоть из-за меня? Никогда. Я не приму этого, Дэус. Ты просишь невозможного.       — Я не прошу тебя принять мои убеждения, — тихо ответил Тадэус. — Я прошу принять меня. Со всей моей верой, с моим чувством вины, с моей потребностью искупить то, что мой разум называет грехом. Это часть той цены, которую я плачу не только богу, но и самому себе, чтобы иметь право стоять здесь рядом с тобой.       — Значит, это цена за нас? — прошептал Инис, и его пальцы слегка сжали плечи Тадэуса. — Эта боль, эта кровь… это плата за наше право быть вместе в твоих глазах?       Тадэус молча кивнул. Инис глубоко вздохнул, словно готовясь нырнуть в пучину. Он смотрел на человека, запертого в клетке собственных убеждений, который нашёл единственный, изуверский ключ к свободе.       — Хорошо, — выдохнул он, и это слово далось ему невероятной ценой. — Один день. Я дам тебе закончить твоё… искупление, — он произнёс это слово с трудом. Ему хотелось сказать, что с каждым ударом, который он наносил себе, он словно бил и по нему. Его боль — это и боль самого Иниса. Отныне и навсегда. Но также он знал, что если он это озвучит, то принесёт этим ещё большее страдание Дэусу, который и без того ходил по лезвию своей души.       — Мне правда это нужно, — почти в оправдание вымолвил мужчина, опустив взгляд в сторону.       — К сожалению, я знаю, — вздохнул Зуар и утёр глаза, — давай я… обработаю твою спину? Мне больно даже смотреть на это.       — Я могу и сам, тебе не обязательно, — начал инквизитор, но замолк, встретив горящий взор любовника. Он кивнул. — Спасибо, я буду благодарен.       — Молчи уже, — тихо прервал его Инис, уже направляясь к умывальнику, где на полке стояли кувшин с водой и чистая ткань. Его движения были резковатыми, выдававшими смесь заботы и невысказанной ярости от всей этой ситуации. — Иногда твоё упрямство хуже, чем у осла, которого никакой морковкой не заманишь.       Тадэус даже слабо улыбнулся. Азарис намочил ткань, отжал и вернулся к мужчине, который всё ещё стоял, опустив голову, словно провинившийся ученик.       — Повернись, — мягче скомандовал он.       Тадэус повиновался. Он осмотрелся вокруг и присел на край постели. Инис замер на мгновение, снова глядя на ужасную картину на его спине. С этого ракурса она выглядела ещё ужаснее. Затем с предельной осторожностью он прикоснулся прохладной тканью к воспалённой коже. Тадэус вздрогнул, сдержанно выдохнув, но не отстранился. Это был невыносимый парадокс — прикосновение, которое должно было причинять боль, на самом деле приносило облегчение, смывая частицы пыли и крови.       Инис работал молча, он не говорил ни слова укора, не читал проповедей. Вся его энергия была направлена на одно — заботу. Это был его способ сказать то, что нельзя было выразить словами: «Я здесь. Я принимаю даже эту, самую тёмную часть тебя. И я буду здесь, когда ты закончишь своё покаяние».       Когда он закончил, он отставил в сторону розоватую от крови воду.       — Её бы чем-нибудь смазать, — болезненно вздохнул парень.       — В тумбочке есть мазь, — подсказал Дэус.       Азарис нашёл баночку с целебной мазью, пахнущей мёдом и травами.       — Наверное, будет жечь, — предупредил он коротко, набирая мазь на пальцы.       — Я знаю, — тихо ответил Тадэус.       Лёгкое прикосновение пальцев Иниса, распределяющих прохладную мазь по воспалённой коже, было ещё одной формой пытки — пытки принятием. Тадэус сидел на постели, сжав кулаки, и чувствовал, как стыд и облегчение борются внутри него.       — Готово, — наконец произнёс Инис, отступив на шаг. — Теперь… давай снимай одежду, я омою тебе ноги. Подготовлю тебя ко сну.       — Ну вот это точно лишнее, — убеждённо кивнул инквизитор, — я могу сам.       — Да ты, смотрю, много чего можешь сам, — съязвил плут, но смягчил свою колкость улыбкой, — Дэус, я тебя не спрашиваю сейчас. Снимай одежду, я пока подготовлю новую воду.       Тадэус хотел возразить, привести десяток разумных причин, почему это излишне, почему он сам справится. Но чувство вины сдавило горло, не дав ему и шанса хоть что-то вымолвить. С тяжёлым вздохом он начал снимать оставшиеся одежды. Каждое движение отзывалось тупой болью в спине, но сейчас это было почти неважно. Важнее была чудовищная неловкость от происходящего.       Инис вернулся с тазом чистой воды и чистым полотенцем, перекинутым через плечо. Он поставил таз на пол перед Тадэусом, опустился на колени и, не глядя ему в глаза, взял его правую ступню.       Тадэус невольно напрягся. Это было слишком интимно. Он, инквизитор, привыкший к строгости и самодисциплине, не мог принять такую услугу, особенно от того, ради кого он… Он не дал себе закончить мысль.       — Инис, прекрати, — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Это унизительно. Для тебя.       — Унизительно? — Инис на мгновение поднял на него взгляд. — Для кого? Для меня? Или для тебя? Ты готов разорвать свою спину в клочья, но не готов позволить тому, кто тебя любит, просто позаботиться о тебе?       — Ты не должен этого делать, — мужчина нахмурился, когда парень опустил босые ступни Тадэуса в прохладную воду.       — Я сам решу, что я должен, а что нет, — последовал ответ вора.       Тадэус закрыл глаза, сглотнув ком в горле. Это не было унижением. Это было… милостью. Прощением. Принятием, которого он так отчаянно искал в самобичевании и не находил.       Инис взял мыло и ткань и начал мыть его ноги. Медленно, тщательно, проходя каждый палец, пятку, подъём. Это был ритуал, лишённый религиозного подтекста, но у Тадэуса перехватило дыхание. Когда он закончил, он вытер его ноги насухо полотенцем.       — Всё, — тихо сказал Инис, поднимаясь. — Теперь можешь спать. Спи, пожалуй, нагим. Спина должна дышать.       Дэус молча забрался на постель и лёг на живот, прикрыв ноги и ягодицы покрывалом. Инис с сожалением снова осмотрел урон, который Дэус собственными руками нанёс себе же, и вздохнул.       — Знаешь, — начал он тихо, присев на кровать рядом.       — М? — мужчина посмотрел на рыжего.       — Мне, наверное, стоило омыть не только твои ноги, но и твою плоть, — серьёзно проговорил разбойник и не сдержал смешка от того, как Дэус тут же уткнулся лицом в подушку.       — Азарис, — почти обречённо выдохнул инквизитор.       — Что «Азарис»? — Инис не унимался, его глаза весело поблёскивали в полумраке. Он легонько ткнул пальцем в неповреждённый участок кожи на боку Тадэуса, заставив того дёрнуться. — Я совершенно серьёзно. Атмосферка как раз для этого.       — Иди спать, — пробормотал Тадэус в подушку, но в его голосе не было ни капли злости, лишь стыдливое облегчение от того, что напряжённость наконец-то сменилась их привычной игрой.       — Как уж мне уйти? — Инис разлёгся рядом на боку, подперев голову рукой, и продолжил с комедийной важностью. — Тут моя новая должность — главный омыватель ран. И я требую надбавку за вредность. Видок, знаешь ли, ещё тот.       Дэус фыркнул в подушку, и его плечи слегка задрожали. Смех причинял боль спине, но он не мог сдержаться. Это было как глоток свежего воздуха после удушья.       — Надбавку… получишь… в виде моего молчаливого страдания, — с трудом выговорил он, пытаясь сохранить серьёзность.       — О, это я и так получаю сполна, — парировал Инис, но его улыбка вдруг смягчилась. Он потянулся и провёл ладонью по волосам Тадэуса, сметая с висков светлые пряди. — Ладно, ладно, буду тише воды. Спи. А то ещё скажешь, что я тебя отвлекаю.       Его пальцы замерли в волосах Дэуса. И в этой тишине под шутливые прикосновения и запах целебных трав Тадэус наконец ощутил, как чувство вины чуть-чуть ослабевает. Возможно, искупление заключалось не только в боли, но и в умении позволить себе быть уязвимым — и быть понятым даже в своём безумии.       

***

      Несколько дней спустя, когда последние назначенные им самим удары остались позади, а в распухшей, покрытой синяками и нарывами коже на спине началась мучительная, но целительная стадия заживления, в имении воцарилось хрупкое затишье. Жаркий зной конца лета струился в открытые окна, наполняя комнаты густым ароматом спелых яблок из сада. Тадэус стоял посреди своей спальни, непривычно бездействуя. Острая боль сменилась постоянным глухим нытьем и изматывающим зудом, который был почти хуже самой плети.       Взгляд его беспокойно скользнул по комнате и упал на массивный дубовый шкаф. Привести в порядок старые вещи, разобрать рукописи, выбросить хлам — вот что могло занять руки и дать покой душе, уставшей от самокопания.       Он подошёл к шкафу. Дверца со скрипом поддалась, выбросив облако застоявшейся пыли. Тадэус поморщился, махнул ладонью перед лицом и принялся вытаскивать связки пожелтевших свитков, папки с документами, несколько потрёпанных книг в кожаных переплётах. Он складывал их аккуратными стопками на полу, его движения были медленными и осмотрительными, берегущими едва затянувшиеся раны.       И вот, когда шкаф был почти пуст, его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и цилиндрическое, закатившееся в самый дальний угол. Нахмурившись, он потянул на свет длинную картонную тубу, перевязанную грубой бечёвкой. Покрытая пылью и паутиной, она выглядела как незначительная реликвия, забытая всеми. Сердце его почему-то неприятно ёкнуло. Он дёрнул за узел, развязывая его с внезапно нахлынувшей нервозностью.       Холст ещё не развернулся, лишь мелькнул край темного фона и знакомое церковное облачение, когда по спине Тадэуса пробежал ледяной холод, не имеющий ничего общего с летним зноем за окном. Он тяжело опустился на колени посреди разбросанных свитков.       — Аврари…       Он развернул полотно полностью, и дыхание застряло в груди. В руках инквизитора был старый портрет. Мужчина в сутане, с непоколебимым спокойствием во взгляде и священной книгой, прижатой к груди. И всё же, скользя взглядом по таким знакомым, выжженным в памяти чертам, он устало вздохнул, проводя кончиками пальцев по шершавому полотну. Воспоминания, как бы он ни старался их забыть все эти долгие годы, поднялись со дна души сокрушительной волной, которая была готова смести то хрупкое спокойствие, что он с таким трудом обрёл.

***

      — Не правда ли, Тадэус? — Голос Аврари, низкий и бархатный, коснулся его шеи тёплой вибрацией, рассыпаясь мурашками по коже. Парень сглотнул, стараясь унять бешеный ритм сердца. Святой отец неторопливо зачитывал отрывки из писания, изредка вплетая в канву текста собственные комментарии. Подобные уроки выпадали редко, и послушник ловил каждое слово, боясь упустить и звук. Обычно Тадэус предпочитал уединённое чтение — так слова глубже отпечатывались в памяти. Хотя сейчас он готов был поспорить с самим собой: по каким-то необъяснимым причинам именно речи Аврари, этого прибывшего полгода назад из дальнего города священника, врезались в сознание с особой ясностью.       С ним он нашёл общий язык почти сразу, что удивило даже самого Тадэуса. Обычно замкнутый и неохотно пускающий кого-либо в своё пространство, он неожиданно раскрылся перед этим человеком. Аврари разделял его взгляды, его тихую страсть к книгам и литературе. Это подкупило ещё в первую их встречу в библиотеке, когда Тадэус, робко перечисляя любимые произведения, услышал в ответ не формальное одобрение, а живую, заинтересованную реакцию. Они любили одни и те же строки, одинаково трепетали перед красотой природы. Аврари обожал беседы и легко уводил разговор в стороны, далёкие от церковных догм. Сначала Тадэус терялся, но вскоре с жадностью подхватывал любую тему. А сейчас — сейчас язык будто онемел.       — Да, святой отец, — едва выдохнул он, подавляя дрожь в голосе и опуская взгляд.       Прикрыв глаза, послушник тонул в звучании этих слов, но в воображении его возникали отнюдь не лики святых, а черты самого рыжеволосого наставника, стоящего так близко, что дыхание его ощущалось на коже. Он уже почти не различал смысла, слыша лишь тихий шёпот у самого уха. Всё тело пронзила мелкая дрожь, и единственным ясным желанием было — прикоснуться. Последний месяц эти греховные мысли накатывали в самые неподходящие моменты, смущая и пугая его. Тадэус даже не заметил, как фантазии унесли его слишком далеко: мир вокруг поплыл, звуки отступили, а в сознании, словно навязчивый вихрь, замелькали обрывки сокровенных, постыдных желаний.       — Тадэус! — Аврари позвал его уже в третий раз, и в голосе его прозвучала лёгкая усмешка. — Думаю, на сегодня достаточно. Пойдём, проветрим голову в саду.       — Простите, отец… я задумался, — смущённо пробормотал синеглазый, спешно поднимаясь. — Кстати… я прихватил несколько красных яблок для Вас…       — Яблоки! — лицо Аврари озарила радостная улыбка, и он легко вскочил на ноги. — Вот с чего надо было начинать!       Широко улыбнувшись, он отряхнул рясу и, подойдя к Тадэусу, положил тёплую ладонь ему на плечо:       — И о себе не забывай, тоже подкрепись. Пойдём к реке, здесь невыносимая духота.       Ловким движением он выхватил из рук парня одно из яблок, которое тот с затаённой робостью достал из-за пазухи, подмигнул и неспешной походкой направился к садовой калитке.       — Да, конечно, — улыбнулся послушник, следуя за ним.       Идя рядом, он отчаянно пытался придумать тему для разговора, но Аврари молча подбросил яблоко, поймал его и громко хрустнул сочной мякотью. Капли сладкого сока брызнули во все стороны, и одна из них упала на губы Тадэуса. Парень невольно замедлил шаг, сдерживая порыв стереть её.       — Что такое?       — Ничего, — улыбнулся блондин, невольно проводя языком по губам.       — Отлично. Тогда спустимся в овраг, к самой реке… там старая ива. И прохлада, и тень. Благодать!       — Да, конечно. Кстати, я хотел пересказать Вам стихи из писания, что мы читали на прошлой неделе. Я выучил.       — Это… прекрасно! — на лице Аврари мелькнула натянутая улыбка, и он устало провёл рукой по глазам, словно готовясь к долгому повествованию. — И ещё одна просьба, хватит этого «святой отец»… зови меня Аврари. Ты ведь будущий Первосвященник, и я всего ненамного тебя старше, да и перед богом мы все равны. Придём, и начнёшь.       — Эм-м… я постараюсь. Меня учили обращаться по чину, — виновато улыбнулся парень, — ведь сейчас я всего лишь монах.       Аврари только усмехнулся. Тадэус не мог быть просто монахом хотя бы по той простой причине, что был сыном Первосвященника.       Они быстро спустились к реке, и Тадэус снова отметил, как преображался Аврари на природе: движения становились свободнее, улыбка — чаще, а в глазах появлялся беззаботный блеск.       — Устраивайся под ивой, я сейчас, — радостно кивнул рыжий, опустившись на колени у воды. Зачерпнув прохладную воду в ладони, священник ополоснул лицо. — Сам не хочешь?       — О, нет… благодарю… — Тадэус присел у старого дерева и принялся вертеть в руках оставшееся яблоко.       Когда Аврари устроился у самого ствола, парень важно откашлялся и начал на память зачитывать выученные тексты.       — Верно… Молодец… Да-да, — односложно откликался Аврари на каждой паузе, безучастно откинувшись на ствол. Закончив, Тадэус бросил взгляд на священника и замер. «Неужели уснул?.. Я что, так скучно рассказываю?» — с досадой подумал он, кусая губу. Отложив нетронутое яблоко, он бесшумно подобрался ближе, всматриваясь в лицо мужчины. Внутри всё сжималось от странного волнения, липкого и навязчивого желания совершить то, о чём так долго грезил втайне. Сглотнув, он с опаской коснулся кончиками пальцев ладони Аврари.       — Святой отец?.. Аврари?..       Мужчина не подал вида, хотя отчётливо слышал зов. Мысль о том, что парень может возобновить чтение, не оставляла ему ни малейшего желания выдать свою бодрость. Тадэус же, нахмурившись, изучал его черты. Так близко рассматривать его ещё не доводилось. Эти веснушки, рассыпанные по скулам и переносице, острые черты, идеально очерченные губы… Казалось, он впервые видел его по-настоящему, без взглядов украдкой. Глубоко вздохнув, Тадэус закусил губу, наклонился и, прерывисто выдыхая, почти коснулся его губ. Внутри всё вспыхнуло от паники и жгучего любопытства. «Другого шанса не будет!» — подбадривал он себя, смыкая расстояние и приникая губами к губам мужчины.       «Он всё равно спит!»       Дыхание спёрло. Это была первая в жизни близость, о которой он так долго мечтал, которая являлась ему в грёзах и тайных фантазиях.       Почувствовав прикосновение, Аврари резко распахнул глаза и уставился на парня в полном недоумении, учащённо моргая. Тадэус не сразу осознал происходящее, опьянённый жаром, впервые опалившим всё его существо. Мягкость чужих губ не хотелось отпускать, но, встретив растерянный, почти шокированный взгляд, он отпрянул, едва не падая назад. Сердце бешено колотилось, а лицо пылало огнём стыда.       — О господи! Простите, умоляю, простите! Это не то, о чём Вы подумали!       — Тихо, тихо, — Аврари, всё ещё находясь в лёгком недоумении, приподнялся и успокаивающе протянул руки. У парня, казалось, вот-вот остановится сердце от ужаса. Он был уверен, что священник крепко уснул в душный полдень под сенью ивы.       — Парень… Тадэус… Будь добр, объясни… свой поступок. Скажи мне внятно, что это было, — стараясь говорить мягко, чтобы не спугнуть, произнёс рыжий, заглядывая в синие глаза послушника.       — Я… я… я-я… — заикаясь от волнения, бормотал блондин, — умоляю, забудьте!       — Тадэус, объяснись! — настаивал мужчина. — Что это было?..       — Вы жестоки, Аврари… — послушник с тоской нахмурился, мечтая провалиться сквозь землю, — не заставляйте меня произносить этого вслух.       — Тадэус… Я не стремлюсь пристыдить тебя. Видишь? Я даже не сержусь! Я просто хочу понять. Ты же сам сегодня говорил, что главная ценность людей — взаимопонимание. Я не стану смеяться, не обижу, просто дай мне понять тебя, — видя, как парень буквально сгорает от стыда, Аврари твёрдо решил докопаться до сути. Ему стало как-то неловко: этот юноша всегда был так добр и внимателен к нему.       — Вы не сердитесь? — не веря своим ушам, поднял взгляд Тадэус, но, встретившись с зелёными глазами, тут же потупился, с интересом разглядывая собственные колени.       — Обещаю, я никому не скажу, — тихо, почти шёпотом молвил Аврари, и в уголках его губ дрогнула улыбка.       — Но… я…       Тадэус не находил слов. То, что бушевало внутри, не поддавалось разуму и было темно даже для него самого. Рухнув на колени, он сжал веки и резко склонился к самой земле, в немой молитве вдавливая ладони в траву.       — Прошу, отец, не гневайтесь на мой грех! Я искуплю его! Перепишу все книги, разложу свитки по порядку! Вымету Вашу комнату, исполню любое Ваше пожелание! Покаюсь перед господом, приму телесное наказание розгами, только… только не отворачивайтесь от меня! Я больше не посмею! То была ошибка, проявление слабости, я поддался бесовскому наущению. Клянусь, не дам этому более власти над собою!       — Боже правый… Тадэус! Остановись! Ты не совершил ничего дурного! Телесное наказание? Что за ужас кроется в твоей голове? Я не отвернусь! Умоляю, не надо ничего переписывать, заклинаю тебя! — с искренней болью в голосе воскликнул рыжий, придвинувшись ближе и заставив юношу поднять голову. От прикосновения к щеке у Тадэуса перехватило дыхание, кровь ударила в виски, и мир на миг поплыл перед глазами. Ещё немного, и кровь могла пойти носом. — Что за ад тебе устроили? Хватит бояться меня! Ты… ты же пока лишь послушник и вправе… выбрать себе девушку, жениться, как поступил твой отец… Не нужно так… истязать себя, — решив, что юношу слепо несёт водоворотом желания плоти (в его возрасте дело житейское), Аврари попытался найти утешительные слова. — Знаю, сейчас я подталкиваю тебя на грех… но нельзя же так мучить собственную душу…       Парень не смел поднять глаз. «О чём я думал?» — терзался он, разрываясь меж раскаянием и упрямым воспоминанием о мимолётном ощущении: мягкости чужих губ и тёплом дыхании.       — Девушку? — недоумённо переспросил он, и следующий выдох вырвался с таким отчаянием, будто предложение это было хуже его проступка. Он никогда не интересовался девушками, да и в его окружении их почти не было; он не находил в общении с ними ничего интересного. — Нет, нет, отец, я уже решил! Перед принятием сана инквизитора я дам обет безбрачия, мне нельзя! Не должен я искушаться женщинами, должен посвятить жизнь служению богу и Дому Серебра!       — Так ты сойдёшь с ума… К чему такие муки? Бог милостив, раз раскрывает объятия всем кающимся… И я не призываю тебя к распутству. Тадэус, всё хорошо, честное слово. Смотри, я спокоен, и ты успокойся. Ты можешь открыть мне свои переживания, я пойму и помогу советом, доверься мне, — мягко, но настойчиво выпрямив его, Аврари положил руки ему на плечи и добро улыбнулся.       — Но Вы… Вы не понимаете… Женщина не утолит моей тревоги, — Тадэус поднялся с колен, плечи его бессильно поникли. — Они не волнуют меня, и я не чувствую к ним… ничего из того, что чувствую к Вам! Бог покарает меня, любить мужчину есть страшный грех!       Он замотал головой, прикрыв ладонями пылающее лицо.       — Во-о-от как… — выдохнул Аврари. Он растерянно посмотрел на юношу, всё ещё прячущегося от мира, затем перевёл взгляд на крону ивы. Раскаяние накатило тяжёлой волной. «И зачем я полез расспрашивать? И что теперь делать?» — Любить… — глухо повторил он, щурясь от пробивающихся сквозь листву лучей. — Так… Так…       Тадэус и сам не знал, что сказать. Казалось, он и так выболтал лишнее. Прокручивая в голове своё постыдное признание, он отчаянно жаждал вернуть слова назад.       — Женщины не интересуют… Что ж. Порой себя не переделаешь. Любовь — не грех; грех то, во что её порой превращают люди. Не вини себя и не презирай. Я не отвернусь от тебя и не считаю, будто ты в чём-то провинился, — наконец подобрав нужные слова, произнёс рыжий. Парень неуверенно отнял руки от лица, глядя на священника с недоверием. «Неужели… он и вправду не накажет?»       — Право, мне так стыдно перед Вами. Я эгоистично последовал своему желанию, не подумав о Вашей чистоте. Мне не следовало целовать Вас… — взгляд его был устремлён в землю, а пальцы нервно теребили ткань одежды. Щёки всё ещё пылали, выдавая смятение. — Я опорочил Вас. Опорочил себя. Я приму любое наказание!       — Поцеловал? Опорочил? — не выдержал Аврари, разразившись громким, совсем не монашеским хохотом. — Тадэус, мальчик мой, да разве это был поцелуй? И о каком пороке ты толкуешь? Порок, эгоизм… Да о чём ты?       — Но я же…       — Моя чистота и невинность не твоя печаль, это уж на моей совести, — поутихнув, отозвался Аврари. И, прищурив зелёные глаза, добавил, — Тадэус, будь со мной проще, прошу.       Тадэус с усилием выдавил улыбку и кивнул. Но оставаться рядом с Аврари больше не мог ни мгновения. Сославшись на неотложное дело, он сорвался с места, всю дорогу мысленно проклиная себя за содеянное.

***

      Показываться на глаза Аврари было стыдно до мучительного спазма в груди, но это оказалось столь же неизбежным, как восход солнца. Лишь спустя месяц Тадэус смог снова оставаться с ним наедине, как прежде. Все эти дни он избегал любого намёка на уединение, любого случайного касания, любого неловкого молчания, которое могло бы выдать бурю внутри. И хотя всё его естество жаждало этой близости, послушник неумолимо отказывал себе в каждом таком порыве. От этого ночи стали казаться бесконечными, а сны — обрывистыми и тревожными. Юноша подолгу ворочался в постели, изводя себя мыслями о мужчине. Подобные непристойности не должны были возникать в его голове, но навязчивые образы вламывались в сознание, выстраиваясь перед внутренним взором яркими, постыдными сценами.       Исповедоваться в этом он не мог, даже несмотря на тайну исповеди. Опорочить своё имя и бросить тень на репутацию отца было выше его сил. Признаваться же самому Аврари… сама мысль об этом вызывала прилив жгучего стыда. Сказать такое вслух казалось немыслимым. Да и разве он мало уже озвучил?       Нужно было отдать должное священнику — он вёл себя так, будто ничего не произошло. Неловкость постепенно рассеялась, оставив после себя лишь лёгкую муть в их отношениях. В какой-то момент Тадэусу даже показалось, что всё вернулось на круги своя, но стоило их занятиям вновь стать уединёнными, как осадок поднимался со дна, а воспоминания о том первом, неловком поцелуе заставляли кусать губы до крови. Такой внутренней агонии он прежде не знал. Казалось, ещё чуть-чуть, и он сойдёт с ума, если уже не сошёл. Оставалось списывать всё на невыносимую духоту: лето в этот год выдалось на редкость знойным. По вечерам жара наконец спадала, и уроки они всё чаще проводили в вечерние часы.       В библиотеке они остались одни. Сидя за массивным мраморным столом и наслаждаясь лёгким ветерком, Тадэус нервно поглядывал в окно.       — Сегодня будет дождь, небо тяжёлое, — проговорил он, лишь бы разорвать давящую тишину.       — Было бы кстати, это освежило бы воздух, — согласился Аврари, поднимаясь и подходя к окну, с интересом разглядывая налившиеся свинцом тучи. Тадэус снова погрузился в переписывание ветхих свитков, и тишина в огромной библиотеке вновь стала звенящей. Напряжение сжимало виски так сильно, что при первом же раскате грома он чуть не подпрыгнул на месте. Небо озарилось вспышкой молний, и хлынул ливень. Аврари с улыбкой обернулся к нему:       — Боишься грома?       — Вовсе нет! — слишком громко воскликнул парень, с ужасом посмотрев на расплывшуюся кляксу на пергаменте. «Проклятье! Всё переписывать заново!» — с отчаянием подумал он, безнадёжно скатывая испорченный лист.       — Тогда чего ты такой дёрганый?       — Просто… не ожидал, — Тадэус выдавил улыбку, подперев подбородок ладонью. Возвращаться к пергаменту и чернилам больше не хотелось.       — Точно всё в порядке? — снова спросил мужчина. Небо вновь пророкотало, сотрясая стёкла, а молнии рассекли мрак ослепительными зигзагами. Дождь прибивал пыль, и воздух внезапно наполнился упоительной свежестью. На этот раз Тадэус даже не дрогнул, лишь слабо улыбнулся.       — Всё в полном порядке, — кивнул он, с видом отстранённого любопытства разглядывая разложенные свитки.       — Ох, работы ещё невпроворот, — безрадостно констатировал священник, бросив взгляд на кипу неоконченных трудов, которые он с радостью отложил бы на завтра, а лучше навсегда. — Так, что у нас тут дальше…       Он отошёл от окна, стряхнув с рукавов капли дождя, и присел на мраморную скамью рядом с Тадэусом. У парня перехватило дыхание. Затаив его, синеглазый с напряжённой улыбкой разглядывал профиль мужчины. Аврари просматривал оставшиеся свитки, бережно разворачивая их и оценивая объём текста.       — Вы не сердитесь на меня? — вдруг почти шёпотом спросил послушник, словно боясь, что его и правда услышат. Аврари недоумённо взглянул на него.       — О чём ты?.. А, снова о том, — догадался он. — Нет, ни капли.       — И не вините?..       — Нет. Можешь успокоиться. Столько времени прошло, я уж думал, ты забыл.       — И не осуждаете?.. — не унимался Дэус.       — Полно, Тадэус. Не сержусь, не виню, не порицаю. Аминь.       Парень не сдержал короткого смешка, глядя, как губы священника расплываются в широкой, тёплой улыбке. Встретившись взглядом с этими зелёными глазами, Тадэус приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, но вместо слов издал лишь тихий, сдавленный вздох. Его левая рука, лежавшая ближе к мужчине, сама собой легла поверх его ладони.       — Тогда простите мне это… снова, — он и сам не понимал, что им двигало. Он так боялся своих желаний, но жаждал их с такой силой, что был готов броситься в этот пожирающий огонь. Подавшись вперёд всем телом, он приник к мужчине, прижал правую ладонь к его щеке и вновь коснулся его губ своими. Веки сомкнулись сами собой, едва он ощутил давно украденную, но такую желанную мягкость. Чувствуя на своём лице его прерывистое дыхание, Тадэус нахмурился, не смея ни отстраниться, ни углубить поцелуй. «Пусть время остановится», — это была единственная мысль, единственная мольба в его охваченном пламенем сознании.       Рука мужчины под его ладонью сперва сжалась в кулак, и по телу Тадэуса прокатилась новая волна страха, но тут же он услышал сдавленный смешок и буквально кожей почувствовал, как губы Аврари растянулись в широкой ухмылке. Яблочно-зелёные глаза смотрели прямо на него.       — Простить? Да тут и прощать-то не за что, — шёпотом произнёс рыжий, не отдаляясь ни на пядь. И, всё так же ухмыляясь, двинулся вперёд, сначала два коротких, пробных поцелуя, а на третий, заставив синеглазого приоткрыть рот, впустил в него свой язык.       Тадэус чуть не задохнулся от испуга. В самых смелых фантазиях он не позволял себе такого. Ощущение тёплого, скользкого языка внутри вызвало столь резкий спазм где-то в глубине живота, что он инстинктивно отпрянул, всё ещё чувствуя на губах влажный след. Аврари не сводил с него пристального взгляда, заставляя краску заливать щёки.       — Всё? Запал иссяк? Испугался?       — Совсем нет, — сдавленно выдохнул парень. — Я просто не умею… этого делать… так. И, признаться, ожидал скорее удара, чем… кхм.       — Хочешь, я тебе заодно и затрещину дам? — рассмеялся Аврари. — И ты «никак» это делать не умеешь, — добавил он, легонько щёлкнув послушника по носу, и снова тихо рассмеялся. — А вот теперь можешь извиняться!       Тадэус не знал, за что ему было стыдно больше — за то, что вновь осмелился на такое, или за свою полную неискушённость. Сбито дыша, он убрал руку с щеки мужчины.       — Прошу прощения, — выдохнул он. Мысли путались, наскакивая одна на другую. Осознание, что священник не только не остановил его, но и ответил, не укладывалось ни в какие моральные устои. Всё это казалось болезненной фантазией или невероятно реалистичным сном. Стыд, однако, был совершенно реален.       — Я пошутил, — Аврари провёл рукой по своим рыжим волосам и покачал головой. — Опять же, тебе не за что извиняться…       — Мне… очень стыдно.       — Ну-с, что делать дальше будем, синеглазый херувим? — усмехнулся священник, переводя взгляд с растерянного юноши на залитое дождём окно. — Тадэус, сам реши, чего ты хочешь, а чего — нет…       Закусив губу, послушник глубоко вдохнул, чуть сжав в своей руке ладонь мужчины. Он был в полной растерянности, не понимал, почему Аврари не осыпал его тяжёлыми упрёками и нравоучениями. Ради этого поцелуя он готов был умереть, но плату никто не спросил.       — То, чего я желаю… страшит меня. Вы дали мне больше, чем я заслужил… но недостаточно, чтобы утолить голод моего сердца, — сжав ладонь Аврари сильнее, парень прижал её к своей груди, дав тому почувствовать бешеный стук сердца, в котором смешались страх, волнение и желание. — Я люблю Вас, Аврари… и нет для меня ничего желаннее, чем быть с Вами честным… во всём.       Мужчина, тихо выслушав, едва заметно нахмурился, смутно ощущая какую-то непонятную вину. Мальчишка и впрямь был до боли искренен и неопытен.       — Чёрт с ним, — наконец выдохнул Аврари, вновь приблизившись и, мягко обняв, приник к его губам. Парень с диким волнением и неловкостью отвечал, пытаясь копировать каждое движение. От непривычной влажности, от смешения дыханий голова шла кругом. Внутри всё закручивалось в тугой, болезненный узел возбуждения, граничащий с болью долгого воздержания. Аврари с лёгким смешком отстранился, облизнув губы. — Тадэус…       — Всё так плохо? — предвосхитил он, мысленно оценив свои умения самым низким баллом.       — Расслабься, я же не съем тебя. И перед кем ты так стараешься? Я всё понимаю. И… что ты так жмуришься? — вскинул брови Аврари, придвинувшись ближе. — Или всё-таки боишься меня?       — Для Вас стараюсь, — с лёгкой улыбкой ответил парень, опустив взгляд. В библиотеке сгущались сумерки, и, несмотря на ливень, становилось не прохладнее, а только душнее. Воздух буквально застыл в помещении. От волнения было так жарко, что было сложно дышать. — Боюсь, что Вы… испугаетесь…       Облизнув пересохшие губы, Тадэус приподнялся с тяжёлой скамьи. Поймав озадаченный взгляд священника, он развернулся и, перекинув ногу через его колени, уселся на них, спиной плотно прижавшись к краю стола.       — Так… удобнее.       — Ну, раз удобнее… — ухмыльнулся рыжий, вжав тело парня в столешницу и обняв его за талию. Аврари сперва нерешительно коснулся губами его подбородка, затем, будто сбрасывая с себя внезапную робость, мотнул головой и приник к его шее, отодвигая рукой ткань одежды.       Тадэус замер, ощущая на коже лишь его дыхание, и не смел пошевелиться. Тяжёлый, сдавленный вздох сорвался с его губ, когда губы Аврари опалили кожу. Волна мурашек пробежала по спине, а возбуждение, подобно стреле, пронзило всё тело, заставив напрячься и стиснуть зубы. Он мечтал ощущать вибрацию его голоса кожей, боясь даже желать такой откровенности. Парень всё ещё не верил, что это не сон. И, хватаясь за желанную реальность, он вцепился в плечи мужчины, прижимаясь к нему всем телом, отчего вышедшее из-под контроля возбуждение стало совершенно очевидным.       — Боже, Тадэус… — почувствовав его напряжение, сдавленно выдохнул Аврари, слегка отстранившись.       «Проклятье», — мысленно выругался Тадэус, сомкнув веки.       — Чёрт меня дёрнул… — совсем тихо добавил рыжий и медленно провёл ладонью по его спине, затем, огибая бедро, по животу.       «Проклятье», — парень судорожно вдохнул, втянув живот от прикосновения.       — Сними свою чёртову одежду, — выдохнул Аврари, коротко целуя его обнажённое плечо.       — Не нужно… не стоит… — зашептал послушник, стыдливо прижавшись головой к его плечу и невольно подставив шею для поцелуев. Но, вопреки собственным словам, когда рука мужчины опустилась ниже, он сжал его бёдра коленями, издав томный, прерывистый вздох. — Это лишнее… чёрт… так стыдно…       Парень глубоко вдохнул, из последних сил пытаясь не прижиматься сильнее.       — Где чёртов пояс? — Аврари игнорировал его причитания, пытаясь справиться со всем сам. Найдя узел, он ловко развязал его, раскрыв его монашескую одежду на груди.       — Нет, правда! — с новой волной паники воскликнул Тадэус, перехватив его руку. — Вы не должны!       — Что такое? Я не буду… Я не буду тебя… Чёрт, — рыжий тщетно искал нужные слова. — Тадэус, я не стану заходить далеко… Для первого раза и поцелуев хватит… Но чёрт… Хочешь, я остановлюсь? — наконец заключил Аврари, оценивая его реакцию, и сдвинул края одежды, укрыв смущённое, вздрагивающее тело.       — Я… — Тадэус рвано вдохнул, прикрыв глаза, пока сладкая тяжесть внизу живота скручивала всё нутро в тугой, трепещущий узел. — Я не хочу Вас испачкать… Мне так стыдно перед Вами… Со мной впервые такое, что я не могу это контролировать… Я… я никогда…       — Чёртовы глупости, — мотнул головой Аврари, вновь запустив руки под одежду и приникнув горячим лбом к его плечу. Правая ладонь плавно скользнула от одной тазовой кости к другой, задерживаясь, лаская, а затем медленно, но уверенно опустилась ниже. Левой же рукой он крепче обхватил Тадэуса за талию, притянув так близко, что между ними не осталось и просвета.       Первый сдавленный стон, сорвавшийся с губ Тадэуса, когда пальцы Аврари обхватили его плоть, прозвучал громче раскатов грома за окном. Внутри всё вдруг вспыхнуло ослепительным, жгучим пламенем, и парень рефлекторно дёрнулся вперёд, выдыхая воздух коротким, хриплым рыданием. Выгнув дугой спину, он вцепился одной рукой в плечо мужчины, а другой — в холодный мрамор столешницы. Он никогда сам не прикасался к себе так — до недавнего времени его тело почти не знало подобного напряжения, кроме случайных утренних пробуждений. Закусив губу до боли, пытаясь сдержать новые звуки, Тадэус хрипло вдохнул, содрогнувшись всем телом от первой волны, за которой, прежде чем он успел опомниться, словно накатила вторая. Он не понимал, что происходит, но Аврари понимал.       — Быстро… — тихо, почти с нежностью произнёс рыжий, крепче прижав его к себе, и провёл ладонью по взмокшей спине. Ему хотелось развеять любое смущение, любую тень стыда. Аврари нежно коснулся губами его шеи, проложив дорожку лёгких, едва ощутимых поцелуев до самого рта, и улыбнулся той особой, мягкой улыбкой, что была припасена для самых сокровенных мгновений. — Ничего страшного… Ну, как ты?       Всё ещё дыша неровно и прерывисто, с сознанием, плывущим где-то между небом и землёй, Тадэус опустил взгляд на мужчину. Уголки его губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но вместо этого вырвался лишь тяжёлый, сдавленный вздох. Он всё ещё чувствовал ладонь Аврари на своём теле, под одеждой, и не мог пошевелиться, с ужасом думая о том, как сильно опозорил священника. И в то же время — до дрожи хотелось сделать что-то приятное ему в ответ, но он не знал что, и боялся любым движением разрушить эту хрупкую, невозможную утопию, в которую провалился под оглушительный грохот небес и слепящие вспышки молний. Воздух пах дождём, старыми книгами и их общим, смущённым дыханием.

***

      Тёплые летние дни сменялись душными вечерами, напоёнными ароматом нагретой земли и травы. Для Тадэуса это время стало эпохой сладкого, тревожного безумия. Каждая встреча с Аврари была одновременно и блаженством, и пыткой. После того первого, неловкого и страстного свидания в библиотеке, их тайная связь обрела плоть и кровь, превратившись в череду украденных моментов — шёпот в пустых коридорах, быстрые прикосновения за углом, многозначительные взгляды во время общих трапез.       Но этого было мало. Жажда близости росла, становясь всепоглощающей и опасной. Они были вынуждены искать всё более уединённые места, превращаясь в пару затравленных зверьков на территории собственного дома. Лесная чаща за замком стала их главным прибежищем, но и там Тадэус не чувствовал себя в безопасности. Каждый шорох, каждый крик птицы заставлял его вздрагивать и в страхе оглядываться, словно само небо могло обрушиться на них за их грех.       Именно это постоянное напряжение, этот страх быть обнаруженными, и привели его сюда, на эту маленькую поляну рядом с рекой, что протекала прямо на территории двора, где он сейчас ждал. Он ждал уже больше получаса, и с каждой проходящей минутой тревога в его душе сжималась в тугой, болезненный комок. Мысли путались: может, Аврари передумал? Может, его задержали? А, может, он просто устал от этой сложной, полной рисков игры?       Именно в этот миг отчаяния, когда солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, окрасив небо в багровые тона, слева от зарослей шиповника послышались неторопливые, знакомые шаги. И по тому, как сердце Тадэуса сначала замерло, а затем забилось с лихорадочной силой, он понял — это он. Его Аврари. Его спасение и его погибель.       — Я ждал, — выдохнул Тадэус, когда Аврари, наконец, появился из-за деревьев. В его голосе смешались облегчение и упрёк, но всё это растворилось, когда мужчина, не говоря ни слова, закрыл его губы своими. Поцелуй был стремительным и властным, словно Аврари хотел одним этим прикосновением стереть все тревоги и сомнения.       Глубоко вздохнув, священник отстранился, и в его глазах плясали озорные искорки. Он покрутил перед носом Тадэуса сорванный алый цветок, чем-то напоминавший дикую ромашку, но пылавший, как раскалённый уголь. Ловким движением он дёрнул за шёлковую ленту, собиравшую волосы послушника, и вплел стебель в серебристые пряди у виска.       — Что за манера? Я же не женщина, — пробурчал Тадэус, но пальцы его сами потянулись к нежным лепесткам.       — Ну… это как посмотреть, — оскалился Аврари, обходя его и обвивая руками сзади. Его губы прижались к шее парня, к чувствительному месту под ухом, отчего у того по спине пробежали мурашки. — В постели ты заменяешь мне женщину. К тому же волосы у тебя… прелесть.       — Аврари…       Но руки мужчины уже скользнули ниже, уверенно обхватывая его бёдра.       — Пойдём, — снова оскалился рыжий, пытаясь увести его к их привычному, скрытому от любопытных глаз месту.       — Нет, — твёрдо проговорил Тадэус, одёрнув руку.       Аврари замер, удивлённо глядя на него. Его брови поползли вверх.       — Нет? — переспросил он, не понимая. — В смысле?       Тадэус смущённо улыбнулся, закусывая губу. Каждая встреча с ним была сокровищем, ради которого он был готов на любую рискованную авантюру.       — Мой отец, как Вы знаете, сегодня днём покинул замок с королём, — начал он, понизив голос до конспиративного шёпота. — Я взял ключи, и… — он сделал паузу, собираясь с духом, — в церкви есть комната, где отец раньше восстанавливал документы. Он засиживался там ночами, и там есть удобная кровать. Вы… Вы понимаете, о чём я.       — В церкви, — медленно, с прищуром повторил Аврари.       — Угу, — кивнул Тадэус, и на его лице расцвела робкая, но полная надежды улыбка.       — Тадэус, ты с ума сошёл от любви? — расхохотался Аврари, снова притянув его к себе. — Ты бы ещё предложил этим заняться на алтаре перед молящимися! Что, бес тебя крутит?       — Это не совсем церковь! Всего лишь комната! — начал оправдываться послушник, чувствуя, как горячая краска заливает его щёки.       — Угу, всего лишь комната в церкви, — с насмешливым сочувствием кивнул Аврари.       — Но там будет очень удобно! — настаивал Тадэус, в его голосе слышалась отчаянная мольба. — Там в это время никого нет, все в замке. А старый священник спит в часовне, он даже не увидит нас, дверь в ту комнату с улицы…       — Слушай, а, может, лучше во вторую башню? — перебил его Аврари, его губы снова нашли шею парня, а дыхание стало тёплым и влажным на коже. — Если ты не хочешь сегодня «в дебрях матушки-природы». Пройдём через вторые ворота. И там тоже никого нет, комнатка используется под архив указов.       — Но… — начал Тадэус, и его главный козырь, обещание удобной кровати, вдруг померк. Мысленно заново переживая своё предложение, он лишь сейчас с ужасом осознал всё его кощунство. Горькая обида сжала ему горло, обида от необходимости вечно прятаться, высчитывать каждый шаг. Даже их единственное, по-настоящему уединённое место в лесу казалось ему теперь недостаточно безопасным, слишком открытым под взором неба и, как ему чудилось, самого бога. — Хорошо, — сдался он, и в его голосе прозвучала усталая покорность.       Он мягко, почти нежно коснулся губами скулы Аврари, на мгновение прижавшись к нему в немом обещании, а затем отступил и медленно поволок его за собой ко вторым воротам. Чем ближе они подходили к мрачной громаде башни, минуя сонных стражников, тем навязчивее становилась мысль о бесконечной лестнице, что ждала их впереди. Эта башня, в отличие от других, не имела выходов в жилые покои замка, что и сделало её идеальным склепом для пыльных архивов и забытых королевских указов.       — Фух, ненавижу эти лестницы, — выдохнул Аврари, когда они наконец достигли массивной дубовой двери под самым сводом. Ключ, как и говорил Тадэус, лежал в каменной нише. Дверь со скрипом отворилась, впустив их в царство забвения. Тадэус был здесь лишь однажды, в далёком детстве, и время, казалось, обошло это место стороной. Всё тот же массивный стол, те же стеллажи, гнущиеся под тяжестью старых книг. Всё было укрыто плотным слоем пыли. Три узких стрельчатых окна едва пропускали тусклый свет сквозь грязь на стёклах, а солнце уже скрылось, погрузив комнату в глубокие сумерки.       — Почему я не могу прийти к Вам в спальню? — тишина архива поглотила слова, сделав их интимнее, чем шёпот. Тадэус провёл пальцем по пыльному столу, оставляя чёткую черту на вековом налёте. Его жест выдавал нервозность, желание отвлечься от главного вопроса.       Аврари приблизился с той самой «шальной» ухмылкой, что всегда заставляла сердце Тадэуса биться чаще. Он посмотрел на прочерченную полосу, словно читая по ней сокровенные мысли парня.       — Это же очевидно. Нас могут услышать.       — Но я же не кричу, как распутные девки! — в голосе Тадэуса прозвучала обида, смешанная с досадой.       — Я знаю, — рыжий оскалился, его руки опустились на бёдра Тадэуса, властно и уверенно. — Но вокруг слишком много любознательных персон. Даже твои тихие вздохи могут просочиться сквозь стены. И, к слову… — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха парня, — я очень не против твоих криков. Это тебе на заметку.       Тадэус почувствовал, как по его телу разлилась тёплая волна. Улыбка тронула его губы. Он вытер палец о свою мантию, затем обвил руками шею Аврари и притянул его к себе в жарком, безрассудном поцелуе. В этом движении была вся накопившаяся тоска и нетерпение.       Аврари ответил с такой же страстью, прижав парня к пыльному столу, заставив его прилечь на древние свитки, и накрыл своим телом. Его пальцы быстро и ловко разобрались с поясом, отстегнули застёжку и проникли под одеяние, впиваясь в рёбра с такой силой, что у Тадэуса перехватило дыхание.       — Как насчёт исполнить моё желание? — прошептал Аврари, губы его скользнули к ключице парня, а бёдра упруго подались вперёд.       — Какое желание? — сдавленно выдохнул Тадэус, его собственные руки в нетерпении стаскивали верхнюю одежду с плеч священника.       — Твоих криков, а? — Аврари оскалился, закусив кожу на его плече. Стремительная волна возбуждения снова накатила на Тадэуса, сжавшись внизу живота.       — Что? Зачем? Это же так…       — Как? — подхватил рыжий, его ладонь скользнула с бока вниз, к линии пояса. — Это возбуждает, поверь.       — Но я не умею, — растерянно признался Тадэус. Он не мог представить себя издающим громкие, неприличные звуки. Раньше он пытался, но ему это казалось таким неестественным, таким «грязным», что на подсознательном уровне он всегда сдерживался.       — Не умею, — передразнил его Аврари, запустив руку ему в штаны и обхватив ладонью его возбуждение. — Постарайся, — настаивал он, начиная медленные, размеренные движения и покусывая его предплечье.       — Аврари… — выдохнул парень, зажмурившись. «Стони, Тадэус! Это же так просто!» — упрашивал он сам себя. Набрав в лёгкие побольше воздуха, он выдохнул громче, но снова беззвучно. «Господи, что за проклятье?» — украдкой глянул он на склонённую над ним рыжую голову, одновременно стаскивая с мужчины мантию и аккуратно отодвигая её на край стола.       — Тадэус, ну же… Порадуй меня, — с лёгким намёком на упрёк выдохнул Аврари, его ладонь сжалась чуть сильнее.       И тогда из груди парня, наконец, вырвался сдавленный, хриплый звук, слабо похожий на стон. Ему было нестерпимо стыдно от этого непривычного, чужого голоса. Но, услышав одобрительный, ободряющий вздох Аврари, он попытался повторить — уже громче, хотя каждый звук казался ему наигранным и неуместным в этой давящей тишине архива, даже несмотря на то, что каждое прикосновение мужчины было единственной желанной правдой в его жизни.       — Ладно, малыш, не мучай себя, — Аврари коснулся его губ, и в его собственном дыхании прозвучал сдавленный, сладкий стон. Его улыбка была тёплой и понимающей. Тадэус смущённо улыбнулся в ответ, с лёгкой горечью осознавая, что есть вещи, которые ему, видимо, не даны от природы.       — Но мне хорошо с Вами, Вы можете в этом не сомневаться, — проговорил он, и в его голосе послышалась тревога. Он боялся, что Аврари заподозрит неискренность, решит, что его молчание — знак холодности или отсутствия страсти. — Мне очень хорошо с Вами, Аврари. И если бы я умел красиво… горланить… я бы кричал каждый раз, как только чувствую Ваше прикосновение.       — Ох, Тадэус… — Аврари тихо засмеялся, крепче прижимая его к себе. — И перестань ко мне обращаться на «Вы»! После всего того, чем мы занимались, это, по крайней мере, некрасиво.       Тадэус ответил уклончивой улыбкой. Слишком велико было его почтение, слишком глубока любовь, чтобы позволить себе фамильярность, даже здесь, в пыльном архиве.       — Помню, ты хотел «поменяться». Всё ещё хочешь? — игриво куснув его за подбородок, продолжил мужчина. — Послушаешь меня…       — Хочу, — улыбнулся парень, кивнув. Он влажно поцеловал Аврари, прижимаясь к нему всем телом. — Но…       — Но?       — Я правда хочу Вас… но не здесь. Не так. Вы слишком дороги мне, чтобы я позволил себе осквернить Вас в таком грязном месте.       — Тадэус, но ты сам отдаёшься мне здесь, — с лёгким удивлением выдохнул рыжий, чуть отстранившись. В сумраке башни он видел лишь смутные очертания его лица.       — Я не против этого. Для себя я не боюсь грязи.       — Ну, так я тоже!       — Нет, Аврари… — голос Тадэуса прозвучал твёрдо и нежно одновременно. Он обхватил ладонями лицо мужчины. — Я найду для нас место, достойное Вас. А пока…       Не договорив, он снова накрыл его губы глубоким, властным поцелуем. Его руки опустились вниз, к шнуровке на штанах Аврари. Ловко ослабив её, он просунул ладонь внутрь, сжав твёрдую, горячую плоть.       Аврари с рваным, прерывистым вздохом подался всем телом вперёд, снова прижимая Тадэуса к столу. Его пальцы правой руки скользнули по позвоночнику парня, отыскивая каждую выпуклость, а левая ладонь принялась гладить его бедро, сжимая мышцы.       — Тогда… всё же постарайся, — хрипло прошептал он, подмигнув. Он резко отпустил Тадэуса, чтобы стянуть с него штаны, и, опустившись на колени, укусил его за выступающую тазовую кость. Его яблочно-зелёные глаза, полные озорного огня, снова встретились с васильковыми. — Порадуй меня.       Парень лишь кивнул, облокотившись локтями на пыльную столешницу и запрокинув голову. Он полностью отдался ощущениям — каждому прикосновению, каждому порыву тёплого дыхания на коже. Глубоко дыша, концентрируясь на каждом движении мужчины, он шумно выдохнул, почувствовав влажное прикосновение к промежности, и снова закусил губу, чтобы сдержать стон.       — М-м… — это был далеко не первый раз, но поначалу всегда оставался след лёгкой, щемящей боли.       — Громче… — попросил Аврари, и в его голосе снова зазвучала знакомая насмешливая нотка.       Тадэус улыбнулся, размыкая губы для нового вздоха. И будто уловив этот момент, рыжий резко, почти грубо двинул бёдрами вперёд, до конца заполнив его собой.       — Авра… а-а! — на этот раз сдавленный крик всё же вырвался из его груди. Тело Тадэуса выгнулось, словно тетива лука, сбрасывая на пол несколько старых, никому не нужных свитков.       — Прости, — виновато выдохнул Аврари, нагибаясь к нему и покрывая поцелуями его плечо, его шею, стараясь смягчить резкость своего порыва.       — Я люблю Вас, — так же тихо прошептал в ответ Тадэус. Его пыльная ладонь нежно прикоснулась к щеке мужчины, притягивая его к себе для долгого, просящего прощения поцелуя. Он был готов стерпеть любую грубость, любую боль — лишь бы этот человек был рядом. Лишь бы ему позволено было целовать его, отдаваться ему без остатка. Для парня, чью жизнь до этого момента занимали лишь бог и долг, теперь существовал только он — мужчина, которого он любил всем своим разорванным, грешным, отчаянно счастливым сердцем.

***

      Подумать только, как быстро бежало время. Тадэус иногда с удивлением отмечал, что прошло уже несколько лет, как Аврари прибыл к ним и успешно обосновался в замке. Видя, как сын инквизитора сблизился с гостем, король даже заказал портрет Аврари. Уже через два месяца в одном из коридоров замка, ведущим в сторону церкви, висел портрет рыжеволосого мужчины с пронзительным зелёным взглядом, держащего священную книгу. Тадэус всегда с затаённой улыбкой проходил мимо. Порой парень останавливался, рассматривая полотно, и мысленно прокручивал всё с самого начала. Сперва он сторонился Аврари, считая того излишне шумным и несдержанным. Но постепенно, проникаясь его живым умом и весёлым нравом, сам попросил отца о совместных уроках. Уже тогда в душе зарождалась та самая, смутная симпатия, что вскоре переросла в нечто большее. Теперь ему казалось, что он любил его всегда, просто не мог разобрать своих чувств за стеной правил.       Аврари ворвался в его упорядоченный мир, как ураган, показав, что помимо молитв и свитков существовала целая вселенная чувств. И пусть их связь была греховной с точки зрения церкви, Тадэус перерыл все священные тексты и не нашёл ни одного прямого указания, осуждающего любовь между мужчинами. Хотя, конечно, это ничего не меняло. С лёгким высокомерием он наблюдал за пажами, что крутили романы с лордами — те связи были продиктованы похотью и выгодой. Его же чувство к Аврари было искренним и чистым.       — Тадэус.       Парень вздрогнул и отвёл взгляд от портрета. Рядом стоял его отец. Арахни. Его взгляд был тяжёлым и изучающим.       — Добрый день, отец.       — Я наблюдаю за тобой. Ты стоишь здесь уже добрых десять минут.       — Просто рассматриваю портрет, — Тадэус постарался, чтобы его голос звучал непринуждённо. — Из всех работ эта вышла лучшей. Ты на своём полотне выглядишь слишком сурово, а Аврари вышел сверхреалистично. Художник уловил самую суть.       — Думаешь? — Арахни медленно подошёл ближе, его глаза скользнули по изображению рыжеволосого священника. — Я не вижу ничего особенного.       — У него необыкновенный цвет глаз, — продолжил Тадэус, чувствуя, как под пристальным взглядом отца по спине бегут мурашки. — И художник подобрал краску идеально.       — Сын… — Арахни кашлянул в кулак, не отводя взгляда от портрета. — Я вижу, ты необычайно сблизился с Аврари. Тебе уже двадцать два года. Вместо бесконечных прогулок с ним по саду я бы предпочёл видеть рядом с тобой женщину. Добродетельную супругу.       — Отец, мы говорили об этом, — нахмурился Тадэус, ощутив знакомое напряжение. — Перед назначением на пост я дам обет безбрачия. Это мой выбор.       — Это совсем не обязательно! — в голосе Арахни впервые прозвучали нотки раздражения. — Неужели у тебя нет желания создать семью? Продолжить наш род?       — Нет, — ответил Тадэус твёрдо и без малейших колебаний. — У меня нет такого желания.       Арахни медленно повернул голову, и его пронзительный взгляд впился в сына.       — Это как-то связано с твоей… дружбой с Аврари? — он сделал едва заметную паузу перед словом «дружба». — Скажи мне прямо, есть ли у меня хоть один повод для беспокойства?       Сердце Тадэуса пропустило удар, а в висках застучало. Он заставил себя не отводить глаз.       — Отец, как ты можешь думать о таком? — его голос прозвучал чуть выше обычного. — Нет. У тебя нет никаких причин для переживаний. Я просто выбрал церковь вместо семьи. Возможно, если бы матушка… если бы я рос в полной семье, всё сложилось иначе. Но я не избалован женской лаской, и она чужда мне. Полагаю, на этом мы можем закончить этот разговор?       — Конечно, — тяжело вздохнул Арахни. Его взгляд смягчился, но в глубине глаз осталась тень сомнения. — Надеюсь, ты ещё пересмотришь своё решение.       — Не знаю, чем чёрт не шутит… — по старой привычке бросил Тадэус и тут же спохватился, вспомнив, с кем говорит. — Кхм… Я, пожалуй, пойду. Меня ждут дела.       Арахни молча кивнул, отпуская его. Он долго смотрел вслед удаляющейся спине сына, а затем снова повернулся к портрету. Его взгляд, холодный и подозрительный, впился в безмятежное лицо Аврари, в эти удивительно живые зелёные глаза, будто пытаясь разгадать скрытую в них тайну.       А к ночи в замке поднялась невообразимая суматоха. Эта ночь прошла для Тадэуса в сладком и безмятежном неведении, но уже утром, стоило ему высунуть нос из покоев, он понял, что-то произошло. Слуги сновали туда-сюда хаотично, слишком быстро, перешёптываясь между собой. Тадэус не имел привычки выспрашивать что-то у слуг, потому сразу поспешил в кабинет отца, чтобы понять, что же случилось. И то, что он узнал, раскололо его жизнь надвое.       — Этого не может быть!!! — Тадэус в ужасе метался по кабинету. Вильгельм едва вышел за дверь, возвращаясь в свои покои в сопровождении охраны. Остался отец, несколько служителей церкви и пара стражников, которые поймали «предателя» с поличным. — Отец, он не мог!!!       — Тадэус! Сомнений быть не может! Он был намерен украсть Священную книгу, не говоря уже о том, что у него на плече выжженная метка воров!       — Что?.. — парень растерянно остановился, вспомнив старый ожог на плече Аврари. — Какая ещё метка?       — Это была метка гильдии воров! Его назначение святым отцом в церкви было подстроенным! Уверен, падре, который назначил его перед своей кончиной на такой пост, был вынужден это сделать! Как мы все обмануты!       — Но это не правда! Как может вор знать столько писаний? Они же все необразованные неряхи! Они нормально говорить не умеют, я не говорю о чтении и письме! — не успокаивался парень.       — Полагаю, мы имеем дело с очень редким представителем «грязи», — рассудительно проговорил один из священников, — мы все были введены в заблуждение, он действительно очень образован. Возможно, это был его самый гениальный план, и он обучился всему в церкви. Его целью было попасть сюда, втереться в доверие. Не уверен, что его целью была книга, не многие знают о том, что она у нас есть. Но он узнал и понял, что ни один самоцвет, украденный из королевской казны, не стоит и страницы Священной книги. Что же, мы должны быть благодарны богу, что книга невредима и осталась у нас. Арахни, я попрошу Вас убрать её в другое место.       Тадэус почти задыхался, слушая разговор мужчин. «Гильдия воров?.. Этого не может быть!» — он не мог принять этого. Аврари объяснил свой шрам тяжелыми ошибками юности, о которых он никогда не хотел разговаривать.       Как только переговоры отца закончились, а письмо было послано в ту городскую церковь, чтобы собрать полные сведения о преступнике, Тадэус сорвался с места.       — Стой! — позади раздался суровый возглас инквизитора. — Куда ты собрался?       — Отец, это не может быть правдой! Я не встречал человека лучше, чем он!       — Мы все обмануты, сын. Я понимаю, как неприятно тебе осознавать, что твой учитель оказался негодяем. Но нет нужды бежать в темницы, его казнь назначена на послезавтра.       — Но, папа, он может всё объяснить? Вдруг это недоразумение?! Может, настоящий преступник среди нас?! А его подставили!       — Тадэус! В любом случае у него не было ни малейшего права даже пальцем коснуться этой книги! Его поймали у стены дворца по ту сторону! Он чудом не сбежал!       — Отец…       — Довольно! Отправляйся в спальню! Я проверю, — сухо произнес Арахни, и Тадэус, поджав губы, смиренно кивнул, удаляясь в свою комнату.       Весь день прошёл в каком-то забытье и исступлении. Сон, конечно же, не шёл. Тадэус не мог поверить ни одному слову, которое так чернило светлое имя Аврари! Посреди ночи вспомнив про портрет, который обязательно сожгут, парень сорвался прямо в ночной рубашке с постели. Он сам снял портрет, избавляя его от рамы, и спрятал у себя, мечась по своей комнате. Казнь. Он приговорен к смерти!       «О, если бы я уже был инквизитором! У меня был бы шанс спасти его!» — терзался Тадэус. Страх потерять любимого был, казалось, сильнее любых прочих чувств. Парень уснул под самое утро на коленях, бессильно упавшим на постель грудью, в руках сжимая серебряный крест.       Днём, взяв на кухне хлеб и глиняный кувшин с парным молоком, Тадэус спустился в темницы, важно проходя мимо стражников, боясь, что если проявит хоть каплю нерешительности, его не пустят. Но сопровождающий охранник отворил тяжелую железную дверь в тёмную камеру, куда свет пробивался только из крохотного оконца у потолка. Парень зашел внутрь, и дверь за ним сразу закрылась.       — Позовете, я буду на посту, — бросил охранник, щёлкнув замком.       — Аврари…       Мужчина тяжело поднялся с сенной подстилки, присев. Он был весь перемазан грязью камеры, запястья его были плотно сжаты железными оковами одно к другому, так же как и щиколотки.       — Зачем ты пришёл? — усмехнулся рыжий. Впервые на нём не было церковной одежды, а обычная крестьянская рубаха и штаны. Босые ноги были черны от грязи.       — Я… я… я принёс немного хлеба, — Тадэус подошёл ближе, опустившись на колени рядом с мужчиной и вытащив из складок мантии кусок свежего хлеба и кувшин с молоком. Поджав губы, парень быстро положил всё на пол и коснулся тёплыми руками холодного лица Аврари. — Пожалуйста, скажите, что это не правда. Это не может быть правдой! Вас кто-то вынудил? Вам кто-то угрожал? Вы не могли сами этого сделать.       Вместо ответа мужчина лишь стал тихо посмеиваться, вводя в Тадэуса в полное недоумение.       — Кажется, ты единственный, кто не верит во всё это, — смеялся рыжий, с досадой встряхивая руками.       — Если Вы сознаетесь во всём, выдадите тех, кто Вас заставил, Вам смягчат наказание! — не унимался парень, — они убьют Вас, Аврари! Вам нужно сознаться!       — Сознаться? В чём? — уже откровенно хохотал мужчина, — сознаться в том, что я украл эту чёртову книгу? Да они и без моих признаний это знают!       — Но, Аврари, как же так…       Тадэус аж вздрогнул, отняв свои ладони от лица мужчины, когда тот резко схватился за мантию послушника.       — Возьми мою вину на себя, — вдруг ощерился рыжий, — ты же любишь меня. Скажи, что ты попросил взять меня эту книгу!       — Что?! — опешил Тадэус, отстранившись от мужчины, — что Вы такое говорите? Неужели Вы правда хотели украсть её? Зачем Вам она понадобилась?!       — А ты не понимаешь? Она же стоит целое состояние! Ты представляешь, сколько за неё отвалят на чёрном рынке в Сингапуре? Помимо её золотых корешков с камнями, на страницах собраны все самые важные писания! Я не один год изучал эти скучные тексты. Я знал про эту книгу, но понятия не имел, что она есть здесь. Сначала я хотел всего-то обчистить казну, но потом ты обмолвился о старинной книге с кожаными страницами, и я сразу понял, что это она. Как жаль, что мне не удалось скрыться!       — Аврари! — Тадэус до сих пор не мог поверить в происходящее, — Вы же слуга бога, как Вы можете говорить о таком?..       — Брось, Тадэус, уж ты то должен знать, что я меньше всего свят и чист. Скажи мне, разве святой отец посмел бы поддаться на такой откровенный флирт сына инквизитора? Какой святой мог бы трахать тебя так, как это делал я?       — Аврари, — парень чуть ли не задыхался от потока слов рыжего, — перестаньте говорить так!       — Как? Как я говорю, малыш? Знаешь, всегда хотел тебе сказать, что зря ты с бабами не хочешь пробовать. Если б они увидели тебя голым, плакали б от счастья. Да и ты весьма неплох, я неплохо научил тебя быть мужчиной.       — Перестаньте так грязно говорить о нас! — воскликнул Тадэус, — неужели Вы постоянно лгали мне?!       — Лгал? Что есть ложь, Тадэус? М? Разве я не просил тебя не называть меня святым отцом? Или ты о нас? Разве я говорил, что люблю тебя? Хотя бы раз за всё это время? Или ты думал, что раз я лёг с тобой в постель, раз позволил тебе взять меня, то это любовь? Я не настолько сентиментален, парень. Но стоит отдать тебе должное, Тадэус, ты прекрасен, правда. С тобой очень хорошо в постели, да и так тоже, пока ты не начнёшь про свои священные тексты! Черти! Как же меня выносили все эти занятия! Эти скучные книги, которые я читал от безысходности. Да и, признаюсь, много я не читал. Мое умение — слушать и запоминать, ты сам пересказывал мне содержание, я всего лишь соглашался с тобой. Ох, лихо я всех вас вокруг пальца обвёл! Чертов лучник! Вот бы его зоркий глаз на задницу натянуть!       Тадэус в ужасе опустился на пол, смотря на мужчину и не узнавая в нём того, кого так любил. Его задело каждое слово, буквально впиваясь в сердце когтями.       — Ты что, плачешь? Ой, брось! Мужик ты или кто? — заметил Аврари, а потом горько хмыкнул, — ты прости, парниш, что так всё вышло. Я то думал, что исчезну, ты погорюешь и забудешь. А тут вон как вышло. Хотелось мне остаться в твоей памяти не таким ублюдком. Ты такой милый бываешь, аж стыдно мне становится, что так обманул тебя. А теперь что? Казнь. Вот уж не думал…       Тщетно пытаясь сдержать слезы, Тадэус сдавленно вдохнул, чувствуя, как весь дрожит от пробивающихся рыданий. От этой горькой правды любовь его никуда не делась, отчего становилось лишь больнее.       — Рас-с-скайтесь в своих г-грехах, пообещайте идти по жиз-з-зни по заветам бога, п-помолитесь, и, — голос нещадно дрожал. Парень сморгнул крупные слезы и прикрыл глаза, — может, Король смилостивится.       Аврари слегка закусил сухие губы, смотря на парня с сожалением. Стыдно было, да что он мог сделать? Тадэус заслужил хотя бы правды. Не такой, какую он озвучивал, но лучше уж пусть возненавидит. Он не мог сказать, что любил Тадэуса, но эти годы, проведённые с ним вместе, оставили в его душе след. Однако даже его не хватило, ведь он собирался исчезнуть из его жизни так же внезапно, как и появился.       Встав на коленях, мужчина вытянул сцепленные руки и, подползая ближе, «накинул» их на парня, обняв его.       — Я не дурак, Тадэус, — тихо проговорил он, — и в бога не верю. Со мной всё ясно. Успокойся. Хочешь, чтобы последние часы перед казнью меня мучила совесть?       Всхлипнув, парень обнял мужчину, ещё сильнее прижимаясь к нему, и уткнулся мокрым от слёз носом в его шею.       — Я всё равно люблю Вас, — сдавленным и дрожащим шёпотом проговорил синеглазый, — пожалуйста, молю Вас. Раскайтесь! Соврите, что Вам угрожали! Что со мной станет, если Вас убьют? Если Вы не любите меня, то хотя бы останьтесь живы!       — Ох, вот же ты дурень, — тяжко вздохнул Аврари, — погоди, дай руки уберу, а то неудобно.       Сняв «петлю» своих рук с его шеи, мужчина как можно удобнее присел у холодной стены, вытягивая сцепленные ноги впереди. Тадэус тут же присел рядом, вытирая слезы.       — Поешьте. Вас покормить? — смотря на сцепленные руки, предложил парень, пытаясь успокоить себя.       — Я тебе что, совсем немощный? Сам я! Давай сюда хлеб. Эх, а в кувшине что?       — М-молоко…       Рыжий от души расхохотался.       — Эх, лучше б ты мне вина принёс! Или рома! Хоть перед смертью б хлебнул горячего!       — Я принесу Вам вина вечером, — тихо ответил парень, взяв хлеб и передав его Аврари.       — Я не заслужил твоей любви, парень, — выдохнул рыжий, откусив белый хлеб, — но раз уж «бог милостив», то спасибо ему хоть за тебя. Без тебя б вообще помер от скуки.       Тадэус поджал губы, сделав глубокий вдох, и бессильно опустил голову на свои колени, не в силах держать свою боль и отчаяние. Аврари, продолжая жевать хлеб, косо взглянул на парня, только потом отвёл взгляд в сторону маленького оконца и подумал: «Неудобно вышло, но чем чёрт не шутит?».

***

      — Тадэус!       Парень вздрогнул всем телом и чуть не выронил из рук стеклянную бутыль с вином. Медленно обернувшись, он встретился взглядом с отцом. Мужчина стоял посреди погреба, уперев руки в бока.       — Отец…       Помявшись на месте, светловолосый отвернулся, подхватив с бочки пробку и заткнув бутыль из тёмного стекла.       — Что ты здесь делаешь?! Почему я должен искать тебя по всему замку?! — сурово спросил он, но сын молчал. Арахни недовольно скрипнул зубами и подошёл к парню, схватив его за плечо и развернув к себе. — Чёрт возьми, сын! Что с тобой?       — Все хорошо, отец, — Тадэус натянуто улыбнулся, не смея поднять лица. Хотя из-за того, что он был выше отца, мужчине не нужно было прилагать больших усилий, чтобы увидеть красные и опухшие глаза сына.       Выхватив из рук парня бутыль, Арахни поставил её на бочку и провёл руками по мантии сына, отцепив небольшой льняной мешок. Заглянув в него, он увидел там ломоть хлеба, сыр и копчёное мясо.       — Что всё это значит?! Разве я учил тебя воровать еду из кухни?! И для кого… — догадаться, для кого всё это, было не сложно. — Очнись! Он вор и предатель!       — Отец, прошу, не нужно, — виски сдавило, парень невероятно вымотался за этот бесконечный и в то же время короткий день. Он еле дождался вечера, чтобы снова увидеть Аврари, а когда вечер настал, время полетело так быстро, словно минуты сразу сменялись часами.       — Тадэус! Он не стоит этого!       — Не тебе решать, чего он стоит! — не выдержал парень, наконец смотря в глаза инквизитору. Арахни не узнавал своего сына.       — Что он сделал с тобой?..       — Ничего! Мне нужно идти! У меня нет времени!       — Ты никуда не пойдёшь! — сурово проговорил мужчина.       — Я не могу не пойти!       — Я сказал, ты никуда не пойдешь! Посмотри на себя! На тебе лица нет! Иди отдыхать!       — Папа, я не могу не пойти.       — Я запрещаю. Не бывать этому, — твердо проговорил Арахни.       — Пожалуйста, отец! Дай мне с ним попрощаться! Я всё сделаю, только не лишай меня возможности попрощаться с ним!       — Ты был у него до обеда, разве вы не попрощались? Глупо с твоей стороны надеяться, что мне не доложили о твоём визите к нему.       — Отец, прошу, неужели ты не видишь, как это важно для меня?       — Тадэус, — сурово выдохнул тот.       — Я всё сделаю. Хочешь, я не дам обет безбрачия? И если появится женщина, которая хоть немного мне понравится, я тут же женюсь на ней, я клянусь! Только дай мне попрощаться с ним, умоляю!       Парень тяжело сглотнул, опустившись на колени перед отцом, и обнял его за ноги. Арахни дико растерялся и попытался поднять сына.       — Что ты творишь, Тадэус?! Поднимись немедленно!       — Пожалуйста, папа, разреши мне навестить его! Его завтра казнят, его казнят, понимаешь?!       — Сын, — ещё больше растерялся Арахни. Он не узнавал человека перед собой, его сын не стал бы унижаться вот так, тем более перед собственным отцом.       — Разве ты не был против моего решения дать обет? Я уступлю, я не дам его! Только разреши мне увидеть его, пожалуйста! Ради бога, отец!       — У тебя будет пять минут, — сдался он, потому что его отцовское сердце обливалось кровью от вида самого важного человека в своей жизни, который был полностью сломлен. Его плоть и кровь, его единственный сын готов был пасть на колени, прося за какого-то жалкого вора. «Что он сотворил с тобой, Тадэус?»       — Папа!       — Пять минут!       — Пожалуйста, я и так страдаю, не лишай меня времени, его и так нет!       — Пять. Минут. Иначе ты останешься в своей комнате, — сухо проговорил мужчина. Тадэус только кивнул и поднялся на ноги, взяв льняной мешок и спрятав в него бутыль.       Арахни первым вышел из погреба и повёл сына к темницам. У входа он пропустил его вперёд и остался стоять с охранником.       — Пять минут, сын. Я жду тебя здесь.       Тадэус ушел вместе со стражником. Отсюда было не слышно ни разговоров, ни тем более шёпота. Инквизитор молча ожидал своего сына, с ужасом понимая, что все его опасения реальны. «Не такого я хотел для тебя, сынок» — вздыхал он про себя. С небольшим запозданием вернулся Тадэус, накинувший капюшон своей мантии прямо на глаза. Стражник повесил ключи на крючок, и инквизитор, мягко положив ладонь на плечо сына, повёл его в комнату.       — Тебе не нужно быть завтра там, — сказал он у двери в спальню сына. Парень ничего не смог ответить, он только кивнул, молча поклонился отцу и затворил дверь, обессиленно упав на кровать прямо в одежде.       Тадэус не спал всю ночь, и даже утром, когда глаза слипались от усталости, не позволил себе вздремнуть. Он быстро собрался, долго прикладывая холодные от воды руки к глазам, чтобы снять красноту и припухлость. Аппетита никакого не было, и за утренним столом он даже не появился.       Время капало на нервы, к полудню должна быть казнь. У стен замка перед небольшой площадью собралась толпа людей, желающая увидеть казнь при исполнении.       Король, королева и даже принц Вилмар сидели под специальным навесом вместе с приближёнными. На дощатом возвышении палач точил свою секиру.       В какой-то момент гул голосов спал, и Арахни, стоя на дощатом возвышении, зачитывал обвинения в адрес «святого отца» Аврари:       — Мной, королевским инквизитором Серебряного Дома Арахни, обвиняется священнослужитель Аврари, святой отец церкви, сознательно совершивший кражу священной регалии и преступление против господа, предавший короля Вильгельма. Властью, данной мне королём Вильгельмом, хозяином Серебряного Дома, я без суда выношу смертный приговор Аврари через отсечение головы!       Народ загудел, алчно наблюдая за всем, что происходит на возвышении. Кто-то поглядывал на шатер господ. Лазарий стоял рядом с шатром, выискивая взглядом Тадэуса, которого не видел уже несколько дней.       — Вывести виновного!       Мужчину вывели, и все загалдели. Аврари, однако, пускай и боялся смерти, всё равно шёл уверенно и держался достойно.       — Хочешь ли ты покаяться в содеянном? — спросил инквизитор, заглядывая в глаза мужчине. «У него необычайный цвет глаз», — пронеслись в голове слова сына. — Есть ли тебе, что сказать в своё оправдание?       — Я не сожалею ни об одном поступке, который я совершил! — громко начал рыжеволосый, — вы все глупцы, раз верите в бога! Где же он, ваш бог?!       — Довольно! — рявкнул Арахни, прервав антицерковные речи.       — И это свобода последнего слова? Тоже мне!       Стражники сильнее сжали заломленные руки мужчины и повели его к дубовой колоде, опустив на колени.       — И ещё! — вдруг загорланил рыжий, — я — язычник!       Мужчину прижали к колоде, и он покорно прикрыл глаза. Палач, вставший на свое место, размахнулся секирой и срубил голову вору. Вся толпа вздрогнула, и близко стоящие вдруг закричали. Голова лжеца упала с колоды на пол, а губы его расползлись в улыбке.       Лазарий вдруг увидел в толпе высокую фигуру Тадэуса, на мгновение удивляясь тому, что его волосы были сострижены по плечи. Парень побледнел и сорвался с места.       Извинившись перед королём и королевой, Лазарий быстро спустился на площадь и пошёл в сторону деревьев. Народ потихоньку расходился. Оглянувшись, суеслов увидел Вилмара, который озирался в поисках мага. Накинув на голову капюшон, Лазарий быстро юркнул между телегами, и стал спускаться по оврагу вниз, к реке.       — Тадэус! — крикнул он. Послушник нервно оглянулся, не сразу увидев мага. Но когда он увидел его, то уже не смог спускаться дальше. — Что с тобой? Куда ты?       Живот у синеглазого больно скрутило, и он упал на колени, прижав ладонь правой руки к животу, а левой закрыв лицо. Лазарий аж замер, когда услышал неровный всхлип. Быстро спустившись ниже к парню, колдун присел рядом, осторожно коснувшись ладонью плеча.       — Дэус?..       Но парень не мог ответить ничего внятного, и как бы он ни старался сдержать себя при друге, та боль, которая окутала его, была невыносимой. Задыхаясь от рыданий, Тадэус вдруг закричал, совершенно сбивая с толку Ларру. Парень знал, что Аврари был его хорошим другом, и, конечно, понимал, хотя бы часть этой боли.       — Дэус, тише… Боги, неужели… так сильно? — тихо прошептал маг, пытаясь хоть на секунду представить все те чувства, которые сейчас в буквальном смысле вырывались из синеглазого. Он опустился рядом с Тадэусом на колени и обнял сзади. — Я с тобой, я знаю — это мука, но ты сильный, ты сможешь это выдержать… А если будет тяжело, я поблизости, я всё понимаю, — крепче прижимаясь к чужой спине грудной клеткой, ровно отозвался Лазарий, прикрывая глаза. — Всё пройдет… Со временем, но боль утихнет…

***

      Тяжёлый, беззвучный вздох вырвался из груди Тадэуса. Его пальцы коснулись шершавой поверхности холста, будто пытаясь через слой пыли и времени ощутить утраченное тепло. Воспоминания об Аврари были для него одновременно и благословением, и проклятием — самыми яркими всполохами света в его жизни и самыми глубокими, незаживающими шрамами на душе.       Он провёл рукой по глазам, смахивая предательскую влагу, и зажмурился, пытаясь развеять наваждение, прогнать прочь жутковатые видения эшафота и секиры, что вставали перед внутренним взором. В этот миг дверь в покои с тихим скрипом отворилась, впуская Иниса.       Вор замер на пороге, его взгляд скользнул по фигуре инквизитора, на мгновение задержавшись на его спине, и лишь затем перешёл на хаотичное нагромождение свитков и вещей, беспорядочно раскиданных по полу.       Мужчина поднял взгляд на рыжего плута и замер с полотном в руках.       В этот момент с неумолимой, жестокой ясностью это случилось. Перед его мысленным взором, прямо поверх строгих черт лжесвященника, проступило другое лицо — озорное, усыпанное веснушками, с насмешливыми янтарными глазами и хищной ухмылкой. Инис.       Он всегда это знал, на каком-то глубинном, подсознательном уровне. Сходство было не буквальным, не копией. Оно было в игре света и тени в глазах, в овале лица, в чём-то неуловимом, что цеплялось за край памяти и не отпускало. Но сейчас, глядя на портрет, он был вынужден признать это открыто, смотреть правде в глаза. Его разум начал выстраивать мосты, которые он так тщательно разрушал.       Аврари… и Инис.       Один — воплощение духовного идеала, интеллекта, тихой, всепоглощающей любви, закончившейся плахой. Другой — дитя улиц, порывистый, земной, с любовью, что выражалась в действиях, а не в словах, и который чудом избежал той же участи.       Один был прошлым, которое он пытался похоронить. Другой — настоящим, за которое он был готов истязать свою плоть.       И теперь эти два образа сливались в один мучительный узел в его груди. Он любил Иниса. Любил его за его собственный нрав, за его дерзость, за ту жизнь, что билась в нём вопреки всему. Но видел ли он в нём когда-нибудь только его самого? Или его сердце, истерзанное потерей, искало в чертах рыжего вора отражение того, кого оно лишилось?       Стыд, горячий и едкий, подступил к горлу. Он воспользовался Инисом? Его чувства были настоящими или всего лишь тенью, эхом давней трагедии?       Он сидел, застывший, с портретом на коленях, не в силах оторвать взгляд от знакомых черт. Прошлое, которое он пытался искупить своими страданиями, не было мертво. Оно жило, дышало, смотрело на него с полотна — и улыбалось ему в лице другого человека. И он не знал, что было страшнее: боль от этой потери или ужас от этого открытия.       — Что ты тут делаешь? — раздался голос Иниса, вернувший его в реальность. Азарис стоял в дверях, слегка нахмурившись. Он сделал несколько шагов вперёд, пытаясь понять, что же так ошеломило Дэуса. Взгляд его шафрановых глаз скользнул по комнате и наткнулся на знакомое лицо. Инис замер, рыжие брови поползли вверх в немом изумлении, будто он не верил собственным глазам.       — Погоди… Что за… откуда у тебя это? Этого не может быть. Откуда у тебя портрет моего дяди?! — вырвалось у него, и он перевёл растерянный взгляд с холста на бледное лицо Тадэуса.       — Что? — не понял Тадэус. — Дяди?..