KINGDOMS

      Словно ледяная вода окатила Тадэуса с головы до ног. Он, не моргая и не дыша, лишь смотрел на Иниса, пытаясь найти в его словах хоть крупицу нелепой шутки. Но в глазах вора не было и тени насмешки — лишь чистое, неподдельное изумление. Он не ожидал увидеть физиономию дяди на полотне в принципе, уж слишком дорого стоили услуги художника, да и откуда этому чёртову портрету взяться в доме Тадэуса? «Это что, ряса? — ещё больше удивился парень. — Что за абсурд?»       Инис не верил своим глазам. Он совершенно не понимал, что здесь происходит. Зуар вдруг ощутил неконтролируемый страх, который начал подниматься откуда-то из глубин его естества, постепенно заполняя все конечности.       — Что… что ты сказал? — голос Тадэуса был тихим, хриплым, будто выдавленным из пересохшего горла.       — Дядя, — повторил Инис, тыча пальцем в портрет. — Портрет моего дяди, Вивьена. Хотя, — он нервно усмехнулся, и в его усмешке прозвучала горькая нота, — «дядей» назвать этого подонка язык не поворачивается. Но да, это он. Откуда у тебя его портрет, да ещё в сутане? Это что, шутка такая?       Инис перевёл на Тадэуса обеспокоенный взгляд в надежде, что мужчина сможет ему объяснить хоть что-то.       Мир Тадэуса, и без того дававший трещины, рухнул в одночасье. Он медленно опустил взгляд на холст. Он точно знал, что Аврари никогда не был священником в действительности, но он жил этой ролью несколько лет, находясь при дворе Вильгельма. Дядя Азариса был отпетым разбойником, судя по тому, что он услышал от Оми и от самого Иниса, а Аврари не мог им быть. Вор — да, но настолько падшим человеком?       — Нет, — прошептал он. — Это не может быть он. Тот, о ком ты говоришь… он ведь жесток. Жаден. Готовый обобрать последнего нищего. А Аврари… — имя застряло в горле.       — Аврари? — Инис рассмеялся, но смех его был резким, безрадостным и даже пугающим. — О, да, это в его стиле, выдумать себе благозвучное имя. Вивьен всегда ненавидел своё. А что до жестокости… — его взгляд стал отстранённым, устремлённым в прошлое. — Он не просто жесток. Он — чудовище. Он проиграл мою мать, свою родную сестру, в карты цыганам, как вещь. А после, когда их выгнали из семьи с позором, быстро скатился. Сначала мошенник, потом картёжник, а под конец — главарь гильдии воров. Да, — Инис встретил шокированный взгляд Тадэуса, — у него даже метка на плече была. Ему пришлось её выжечь, когда власти Золота начали охоту. Но шрам остался.       Если сначала Тадэус мог опровергнуть слова Азариса, ведь похожих людей встречалось немало, то услышав о метке и шраме на плече, у него почти не осталось сомнений.       — Но… он был так молод, — слабо попытался возразить Тадэус, цепляясь за последнюю соломинку. — Аврари…       — Этот сукин сын просто молодо выглядит, — отрезал Инис, с горькой усмешкой качая головой. — И всегда умел подать себя. А уж прикинуться священником… — он фыркнул. — Это просто умора. Вивьен презирал церковь. Ещё с тех времён, когда они жили приличными людьми. Мама рассказывала, он с детства смеялся над верой, говорил, что бог для слабаков. И вообще… почему был?       Тадэус снова опустил взгляд на полотно. Он не мог поверить в услышанное, но факты впивались в сознание, не оставляя пространства для иллюзий. Он мало рассказывал Инису о своей первой любви, о своей боли, но никогда не называл имени, храня его как самую сокровенную и горькую тайну в своей душе. Но сейчас… Как вымолвить это? Как сказать человеку, который так ненавидел своего родственника, что этот самый родственник и есть погибшая первая любовь, тот, чья жизнь оборвалась на плахе? Да и разве не ужасно, что первой любовью Тадэуса оказался его дядя?!       И самое чудовищное — сходство. Теперь это не было загадкой. Это была простая, жестокая генетика. Он вглядывался в черты Аврари-Вивьена и видел в них искажённое, утончённое, но неоспоримое отражение Иниса. И от этой закономерности становилось физически дурно.       Он не просто ошибался. Он был ослеплён дважды. Сначала ложной святостью, которую так искусно изображал Вивьен. Теперь — бессознательным влечением к тени этого человека в его племяннике.       — Инис… — Тадэус даже не узнал собственный голос. Он поднял на него полный стыда взгляд, — тот человек… Аврари… — он сглотнул, чувствуя, как горит лицо. — Это и есть тот, о ком я тебе рассказывал. Тот, кого я… любил.       Неловкое признание повисло над ними или, быть может, только над Тадэусом. Он физически ощущал это беспощадное давление от уродливой правды, которую озвучил. Дэус даже не мог смотреть ему в глаза, боясь увидеть реакцию.       — И его… — Тадэус заставил себя договорить, слова давались тяжело. — Его казнили. По приказу моего отца. За воровство. Но ты прав, в бога он не верил, перед смертью он это озвучил…       Он наконец поднял глаза, готовый к любому удару. Он только что признался человеку, которого любил сейчас, что его первая и несчастная любовь была его же дядей.       Инис замер, и на его лице застыла маска растерянности и подавленности. Он не просто не верил словам Тадэуса — он отказывался их принимать, яростно сопротивляясь жестокой правде, впивавшейся в сознание, как раскалённые иглы. Его дыхание участилось, став поверхностным и сдавленным. Он почувствовал, как холодная тяжесть, зародившись где-то глубоко в груди, медленно поползла вверх, сжимая горло, наполняя болью скулы и застилая влажной пеленой глаза.       Ещё раз, будто надеясь обнаружить ошибку, он перевёл блестящий от навернувшихся слёз взгляд с лица Тадэуса на улыбающееся лицо на портрете. В голове взметнулся вихрь обрывков: вопросы о смерти этого исчадия ада, страх за судьбу собственной матери, которая отправилась на его поиски… Но громче всех в этой какофонии из обрывков сознания вопил один неоспоримый и безумный факт: Вивьен — бывший и горячо любимый любовник Тадэуса. Тот, кто не ведал ни нежности, ни заботы, сумел завладеть всем — телом, душой, пламенной верой и глубокой привязанностью Первосвященника. Тот, из-за кого Тадэус потом годами не мог научиться доверять простому человеческому теплу. Тот, кто был первым. И в это мгновение внутри вора вдруг что-то оборвалось.       Он начал смеяться. Тихий, прерывистый, болезненный звук вырвался из его груди. И тут же, смешиваясь с этим ужасным смехом, из глаз потекли слёзы. С каждым мгновением смех нарастал, становясь громче, истеричнее, безумнее, превращаясь в настоящую бурю отчаяния и горькой иронии.       Вивьен, как и всегда, забрал всё. Он забрал у матери Иниса возможность жить счастливо, практически вручив её цыгану, который в конечном итоге обесчестил её, из-за чего Зои и выгнали вместе с братом из дома. Он украл у самого Иниса детство, втянув в воровские авантюры и научив жестоким урокам выживания. И теперь, даже из небытия, он выкрал у него Тадэуса — вернее, саму суть их любви, осквернив её тенью своего уродливого присутствия.       — Он всё забрал… — выдавил Инис сквозь смех и слёзы, голос его срывался на хрип. — Всё до последней крошки… забрал и испоганил… Как и всегда…       И за этим истерическим смехом таилась самая горькая, самая ранящая мысль: а был ли он, Инис, когда-то нужен Тадэусу сам по себе? Или его собственная рыжая голова, его веснушки, его черты — всё, что он так ненавидел в своём сходстве с дядей, были лишь пропуском в сердце инквизитора? Были ли их чувства настоящими, или с самого начала он был лишь бледной заменой, тенью другого, в которую влюбились по ошибке?       Этот истеричный смех резанул Тадэуса больнее, чем любое лезвие. Он видел, как содрогаются плечи Иниса, как слёзы оставляют влажные следы на его щеках, и чувствовал себя абсолютно беспомощным, парализованным этой чудовищной ситуацией. Его собственный мир только что рухнул, превратившись в груду ядовитого пепла, а теперь он был вынужден наблюдать, как та же самая отрава разъедала душу человека, который был ему очень дорог.       Он сделал нерешительный жест, рука инстинктивно потянулась к Инису, чтобы притянуть к себе, обнять, прижать к груди, укрыть от этого кошмара. Но пальцы замерли в воздухе. Что он мог предложить? Какие слова утешения? «Всё в порядке, тот, кого я любил до тебя и кто оказался монстром, разорившим твою семью, мёртв, давай забудем»? Нет. Никакие слова не могли исцелить эту рану.       Дэус понимал, что Инис не скорбит о смерти дяди. Нет. Эта истерика была о чём-то гораздо более глубоком и уродливом. Его любовь, его память об Аврари… всё это теперь накладывалось на образ Вивьена, отравляя и его нынешние чувства. И сквозь этот хаос в сердце Тадэуса пробилась ещё одна ужасна мысль. Ревность. Нелепая, абсурдная ревность к призраку. Инис ревновал его к мёртвому, к тому, кем тот был для Тадэуса, не зная всей правды. А теперь, узнав, он ревновал уже к самому факту, к тому, что Тадэус вообще мог любить такое чудовище. Эта мысль была невыносима.       — Азарис… — тихо позвал он его. Он всё же поднял к нему руку, осторожно потянув его за край одежды к себе. — Это… это, должно быть, ошибка…       Факты говорили сами за себя, но упрямое сердце отказывалось верить в очевидное. Ведь могло быть такое, что это совершенно разные люди? А что до ожога на плече, разве мало людей, кто получал такие ожоги? Тадэус понимал, что оправдания тщетны, что Инис, смотря на портрет, был убежден в личности этого человека, да и их невероятное сходство… Сколько ещё подтверждений Тадэус готов был проигнорировать, боясь похоронить в своей душе тот крохотный клочок надежды, что Аврари, хоть и лжец, не был абсолютным чудовищем. Что в том, кого он любил, оставалась хоть крупица света. И это несмотря на то, что все кошмары, где он являлся ему, всегда рисовали этого мужчину самим дьяволом.       Инис обессилено опустился рядом с Тадэусом. Его плечо почти касалось плеча мужчины, но между ними внезапно выросла невидимая стена из боли и невысказанного. Его взгляд снова и снова возвращался к портрету, и теперь улыбка на холсте казалась ему не одухотворённой, а циничной и зловещей, насмешкой над ними обоими.       Тишину разорвал его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, пронизанный горькой иронией и уязвимостью, которую он так яростно пытался скрыть.       — Так я понравился тебе потому… — он нервно усмехнулся, — потому что похож на него?       Азарис пожалел о своём вопросе в ту же секунду, как произнёс его вслух. В нём боролись два страха: страх услышать подтверждение своим подозрениям и страх так и остаться в неведении, в этом подвешенном состоянии, где их отношения висели на волоске. Он отчаянно нуждался в ответе, но сама мысль о нём была невыносима. Он сидел, сгорбившись, ожидая удара, который, казалось, должен был разрушить всё, что было между ними.       Тадэус даже сморщился, потому что этого вопроса он боялся больше всего. Сложно было отрицать сходство, ведь о нём ему говорил и отец, и Вилмар, и Лазарий.       — Вы и правда похожи, — не стал врать инквизитор. Он осторожно погладил парня по сгорбившейся спине. — Но когда я увидел тебя впервые, ты был весь в гриме… и даже в темнице я вряд думал об этом.       Парень недоверчиво бросил на него взгляд, и Тадэус решил раскрыть то, чего стыдился больше всего:       — Я не святой, Инис, и за тот эпизод я корю себя по сей день и никогда не перестану. В тот момент… я видел в тебе лишь средство… мне стыдно это признавать, но если уж совсем говорить правду… — Тадэус тяжело вздохнул, — я не собирался исполнять нашу с тобой договорённость. Я был на взводе от того, что намеревался совершить с тобой, и думал лишь о том, как сохранить это в секрете. Я думал, что смогу это сделать, а после всё равно исполнить волю короля, просто более гуманным способом, чтобы от гнева ты не раскричал обо всём перед общественной казнью. Но я никогда раньше так не делал, и этот поступок сломил меня окончательно, что в итоге я не смог нарушить своё обещание. Конечно, когда ты полностью отмылся от грима, твоё сходство с ним нельзя было не заметить, но я так долго хоронил в своей душе образ Аврари, что отрицал это даже тогда, когда мне на это указывали другие. Так что… нет, Инис. Мои чувства к тебе больше обусловлены чувством вины и моей клятвой богу, что я хочу защищать тебя, искупить грех, совершённый над тобой, лишь бы больше не быть одиноким. Потому что казнь Аврари умертвила во мне человечность, которую ты сумел возродить всего за одну ночь.       Для вора эта исповедь стала последним гвоздем в крышку гроба его иллюзий. Он снова стал тихо смеяться, вместе с тем как слёзы продолжали литься из глаз. Он понимал, что любить нельзя заставить, и что Тадэус никогда не признавался в своих чувствах, но узнать, что он был с ним из-за чувства вины?       — Я… — хрипло выдохнул вор и поднял голову, смотря в потолок, чтобы остановить слёзы, — я давно простил тебя, Тадэус. Тебе больше не нужно быть со мной из-за чувства вины и раскаяния…       Тадэус нахмурился ещё сильнее и резко дёрнул парня к себе, крепко его обняв.       — Ты не так понял, — заговорил он ему на ухо, прижимая к себе, — я с тобой, потому что хочу этого, потому что ты очень дорог мне, потому что… люблю тебя, и именно поэтому не могу тебя отпустить. Неважно, как это началось для меня, потому что для тебя… всё это началось с жестокого и унизительного насилия. Так не должно было случиться, но я не в силах исправить своих действий. Поэтому я каждый раз опасаюсь, что однажды… ты прозреешь и увидишь, насколько ужасен человек рядом с тобой.       Инис замер в его объятиях, и тишина, повисшая между ними, была гуще любых слов. Что можно было сказать? Какие слова способны залатать эту бездну, внезапно разверзшуюся под ногами? Даже прозвучавшее признание в любви не принесло ему облегчения — оно тонуло в пучине его собственной боли.       Он отчаянно хотел верить Тадэусу. Разум шептал, что человек, равнодушный к его судьбе, не стал бы переступать через свои клятвы, рискуя всем, чтобы спасти ему жизнь. Но сейчас… Сейчас ему было настолько нестерпимо больно, что голос разума затих, заглушённый оглушительным рёвом душевной муки.       Что касается их начала… Инис и сам отлично знал, насколько уродливой и неправильной была та первая ночь. Он старался вычеркнуть её из памяти, задвинуть в самый тёмный угол сознания, не тревожить этот ядовитый осколок прошлого. Он отдавал себе отчёт, что их связь родилась во грехе и насилии. Но сейчас, сейчас он любил Тадэуса так искренне и беззаветно, что даже это чудовищное начало казалось ему необходимой, хоть и ужасной, ценой за их встречу. Он прошёл бы через этот ад снова, не раздумывая, если бы это снова привело его к Дэусу.       Поэтому он не нашёл слов. Лишь тяжёлый, сдавленный вздох вырвался из его груди, когда он обвил Тадэуса руками в ответ, прижавшись к его плечу, как к единственной опоре в рушащемся мире. Он просто молчал, смахивая предательские слёзы, которые, казалось, выжимали из него все силы, так кропотливо восстановленные за недели покоя. Истерика опустошила его, оставив после себя лишь бесконечную усталость и дрожь, которую не могли остановить даже самые крепкие объятия.       — Ты не против, если… — хрипло спросил вор, а затем откашлялся и продолжил, — если я побуду один? Это… надо переварить. Да и тебе, наверное, тоже…       — Конечно, — Тадэус понимал эту необходимость, кивнул в ответ, но внутри него всё замерло, а затем взорвалось вихрем тревоги.       Инис слабо улыбнулся в благодарность и, бросив последний раз взгляд на портрет, поднялся на ноги и ушёл. Тадэус видел, как захлопнулась дверь, и почувствовал, как с каждым удаляющимся шагом по коридору в его собственной груди что-то обрывается.       Он прокручивал в голове свою исповедь, искал в ней слова, которые могли бы смягчить удар, но не находил. Почему он молчал все эти месяцы? Столько моментов, когда можно было открыться, сказать о своих чувствах, не отягощенных грузом вины и прошлого! Теперь же его запоздалое признание прозвучало как оправдание.       Вечером, не в силах совладать с нарастающей паникой, он постучал в дверь спальни Иниса. В ответ — лишь гулкая тишина. Осторожно войдя, он увидел опрятную, пустующую комнату. На кровати, застеленной с безупречной аккуратностью, не было и намёка на недавнее присутствие человека. Сердце Тадэуса пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что в глазах потемнело.       Он позвал Годрика. Старый дворецкий, появившись с бесшумной почтительностью, лишь развёл руками.       — Я не видел господина Азариса с полудня, господин.       Тадэус метнулся к комоду. Вещей у Иниса было мало, и теперь их отсутствие кричало с каждой полки. Исчезла потрёпанная сумка, его немногочисленные смены одежды, тот самый новый меч, который он купил ему на Гефесте.       Холодная ярость, беспочвенная и оттого ещё более горькая, подкатила к горлу. На кого злиться? На Иниса, сбежавшего от боли? На себя, доведшего его до этого? На конюха, который, по словам Годрика, «с готовностью предоставил гостю лучшего скакуна, даже не спросив разрешения»?       — Ничего страшного, — выдавил Тадэус, и собственный голос прозвучал для него чужим и плоским. — Вероятно, он просто захотел проветриться.       Что ещё он мог сказать? Он сам представил Иниса в этом доме как почётного гостя, а не как пленника. Он сам дал ему ту самую свободу, которая теперь обернулась побегом.       Когда Годрик удалился, Тадэус остался один в центре опустевшей комнаты. Опустошённый, разбитый. Он не успел оправиться от чудовищного открытия об Аврари, как грянул новый, сокрушительный удар. Инис ушёл. Тот самый день, которого он так страшился, настал.       Что делать? Броситься в погоню? Поднять на ноги стражу? Это вызвало бы вопросы, слухи, подозрения. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел в раскрытое окно, в темнеющее небо, унёсшего того, кто успел стать смыслом его затворнической жизни. И впервые за эти годы он снова почувствовал себя человеком, стоящим на краю бездны, в полном, оглушающем одиночестве.

***

      Инис скакал, не разбирая дороги, подчиняясь лишь слепому инстинкту бегства. Ветер свистел в ушах, пытаясь сдуть, унести прочь обрывки той чудовищной сцены, но они впивались в сознание, как занозы. Слова Тадэуса крутились в голове навязчивой, порочной каруселью. «Чувство вины… искупить грех… клятва богу…»       Вот оно. Правда, которую он подсознательно чувствовал, но отказывался признавать. Его терпение, его забота — всё это не было любовью. Это была расплата. Тадэус совершил несвойственный ему акт насилия и теперь нёс свой крест, прикованный к тому, кого осквернил. А слова о любви? Жалкая попытка облагородить эту уродливую правду, приманка, брошенная утопающему, чтобы тот не утянул своего спасителя на дно.       Азарис без труда уговорил конюха — улыбка, пара небрежных фраз о том, что нужно развеять скуку, и вот он уже мчался прочь, не оглядываясь на имение. Он не мог дышать этим воздухом, не мог находиться в этих стенах, пропитанных памятью о другом. Он должен был думать. Но единственной мыслью, выжигающей всё остальное, было: его любовью был Вивьен.       Как? Как это возможно? Дядя, которого он знал, был неспособен на любовь. Он был циником, жестоким прагматиком, для которого семья была обузой. Инис вспоминал его в окружении доступных женщин, которых он унижал и бросал без сожаления. Вспоминал, как он избивал его мать за малейшую провинность, как он сам скрючивался под ударами этого человека за неудачно стащенный кошелёк. Как Тадэус, чистый, строгий, принципиальный Тадэус, мог полюбить такое чудовище? И что он нашёл в нём самом? Ответ был очевиден и ранил больнее любого ножа: он, Инис, был всего лишь жалкой заменой. Его лицо по несчастной случайности напоминало того, кого Дэус действительно хотел.       Он добрался до первого попавшегося поселения и, не глядя, зашёл в ближайший трактир. Пахло кислым элем, потом и жареной дичью. Он швырнул на стойку монету.       — Вина, — хрипло бросил он трактирщику. — И не останавливайся, пока не скажу.       Первый кувшин он осушил почти не дыша, чтобы огненная влага сожгла ком в горле. Второй — медленнее, прислушиваясь, как тепло разливается по телу, притупляя остроту боли. Третий, четвёртый… Вскоре счёт потерялся. Он пил несколько дней, не выходя из своего угла, не меняя пропахшей потом и перегаром одежды. Он забыл о лекарствах, о настоях, о том, что его едва поднятое с одра смерти тело ещё хрупко. Ему было плевать. Он хотел одного — затопить эту адскую боль, выжечь её изнутри. Он так давно не пил без оглядки на бдительного инквизитора, без его укоризненного взгляда. И в этом был даже привкус свободы.       Но когда наступило короткое, мучительное протрезвление, когда голова раскалывалась, а мир вокруг вставал на свои чересчур чёткие и безрадостные места, он с ужасом осознал: он не мог. Не мог без него.       Желание подойти к стойке и заказать очередной кувшин было сильным, но сильнее было другое — глухая, ноющая пустота, зияющая в груди. Это была не жажда вина. Это была жажда того спокойного взгляда, той тихой уверенности, того тепла, которое он впервые за долгие годы почувствовал рядом с Тадэусом. Даже если это была иллюзия, даже если это была ловушка, сотканная из чувства вины, его израненная душа рвалась обратно.       Он тяжело поднялся, пошатываясь, и вышел из трактира на слепящее дневное солнце. Он был грязен, оборван, пах просто чудовищно, но вряд ли понимал это. В его помутнённых глазах теплилась единственная ясная мысль, пробившаяся сквозь хмельной туман: он должен вернуться, а уж в каком состоянии, разве это важно?       Он поскакал обратно, но дорога, которая казалась прямой, теперь распадалась на десяток неузнаваемых троп. Пришлось останавливаться, спрашивать у редких путников, поправляя трясущимися руками поводья. Каждый вопрос, каждый встречный взгляд заставляли его внутренне сжиматься от стыда. Он выглядел донельзя подозрительно: от него разило смрадом трактира, одежда была грязна, но конь был слишком уж хорош, словно он его украл. Хотя… разве это не так?       К середине пути хмельной туман окончательно рассеялся, сменённый невыносимой ясностью. И её гвоздем стала простая мысль: «Я бросил его. Оставил одного в самом пекле этого кошмара. Не сказал ничего, просто сбежал, как вор, крадучись ускользнув под предлогом «подумать».       Эта мысль жгла сильнее любого алкоголя. «Дэус. Ему сейчас так же, если не больнее. Он только что узнал, что память о его первой любви — ложь; что человек, которого он идеализировал, был чудовищем. А я, вместо того чтобы быть рядом, поддержать, разделить этот удар… я умчал прочь, упиваясь собственными страданиями. Какой же я эгоист».       Это была его старая привычка — переводить фокус с собственной боли на чужую. Гораздо легче было терзаться мыслью, как другому плохо, копаться в его ранах, нежели признать и принять всю глубину собственного отчаяния. Сейчас он снова делал это — прятал свою боль за тревогой о Дэусе. Но на этот раз это не приносило облегчения, лишь усугубляло чувство вины. Он сбежал, когда его присутствие было нужно. Сбежал, нарушив своё же обещание.       От этих мыслей стало физически плохо. Тошнота подкатила к горлу уже не от перегара, а от осознания собственной низости.       Проезжая мимо небольшой, но быстрой речушки, он резко осадил коня. Вода сверкала на солнце, и он вдруг осознал, как выглядел, как от него воняло. Эта удушающая смесь пота, винных испарений и дорожной пыли въелась в его кожу. Лицо, покрытое щетиной и грязью. Он не мог вернуться к нему таким. Не в этом была суть их прощения, но явиться в таком виде значило плюнуть в то немногое, что у них оставалось.       Привязав коня в тени прибрежных ив, он, почти не чувствуя ног, побрёл к воде. Скинув с себя вонючую одежду, он вошёл в холодный и освежающий поток. Вода обожгла кожу, заставив его резко, с присвистом вдохнуть. Он нырнул с головой, смывая с себя не только грязь и запах, но и часть этого оцепенения, эту плёнку отчаяния, что прилипла к нему за дни запоя. Он тёр кожу до красноты, словно пытаясь счистить и внутреннюю скверну — страх, слабость, предательство. Потом, дрожащий и продрогший, выбрался на берег и, пользуясь своим же мечом, с большим трудом и несколькими порезами сбрил щетину. Лицо стало гладким, но от этого лишь ярче проступила усталость. Но теперь, по крайней мере, он мог смотреть на своё отражение в воде, не испытывая приступа омерзения. Он был чист снаружи. Теперь предстояло самое трудное — вернуться и попытаться объяснить свой побег Тадэусу.       Когда знакомые очертания имения наконец показались впереди, Инис с трудом держался в седле. Омовение в реке и смена одежды помогли лишь отчасти — изнутри продолжал слышаться едкий дух перегара, который, казалось, пропитал каждую пору его кожи. Он чувствовал себя грязным, несмотря на все усилия.       Конюх, встретивший его у ворот, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. Ни слова упрёка по поводу взятого скакуна — видимо, Тадэус отдал соответствующие распоряжения. Но в глазах парня читалось немое удивление, смешанное с лёгким презрением. Он видел перед собой не гостя, а оборванца, пропойцу, который несколько дней назад сбежал, а сегодня вернулся с повинной головой.       Но настоящее испытание ждало у тяжёлых дубовых дверей. Годрик возник на пороге бесшумно, как тень. Его невозмутимое лицо было привычной маской, но ноздри его едва заметно дрогнули, уловив тот самый запах, который Инис тщетно пытался утопить в речной воде. Запах немытого тела, пота и дешёвого вина, въевшийся в лёгкие и теперь выдыхаемый обратно в лицо безупречному дворецкому.       — Как Ваша прогулка, господин? — прозвучал его ровный голос.       В этих словах не было прямого осуждения. Не было и тени грубости. Но в самой интонации, в лёгком, почти невидимом изгибе брови сквозила такая очевидная издевка, что Инис почувствовал, как его бросило в жар от стыда. Это было унизительнее, чем прямая насмешка. Это было напоминание о пропасти между ним, воняющим перегаром беглецом, и этим миром строгих правил, в который он так нагло ворвался и который так же нагло покинул.       Рыжий не нашёл, что ответить. Молча опустив голову, шагнул внутрь, чувствуя, как жгучий стыд прожигает его насквозь. Возвращение домой никогда ещё не было таким унизительным. Хуже уже быть не могло, но на лестнице появился Тадэус. Он услышал конский топот и вышел — безупречный, собранный, в тщательно отглаженной одежде. Ни тени усталости или смятения, лишь привычная сдержанная маска на лице. Этот контраст между его внешним спокойствием и собственным жалким видом ударил по Инису сильнее, чем любое обвинение.       — Ваш гость вернулся, господин, — прозвучал бесстрастный голос дворецкого. — Мне подготовить его спальню?       Инис готов был сквозь землю провалиться. Но тут его взгляд встретился с взглядом Тадэуса, и он увидел не гнев, не разочарование, а нечто иное. Пальцы Дэуса, лежавшие на перилах, мелко дрожали. Этот почти невидимый штрих выдавал бурю, бушевавшую внутри — дни страшной тревоги, отчаяния и, да, надежды, которую он, вероятно, уже похоронил.       — Да, благодарю, — коротко, чуть хрипло ответил Тадэус, не отводя глаз от Иниса. Он медленно спустился вниз, и его первым движением был не упрёк, не вопрос, а простое, физическое приближение. Он подошёл так близко, что неизбежно учуял запах перегара, смешанный с потом. Но на его лице не появилось ни брезгливости, ни гнева. Было что-то другое — щемящее облегчение, столь сильное, что он не смел ему поддаться здесь, на глазах у слуг.       Внутри Тадэуса всё клокотало от противоречивых чувств: пронзительная радость оттого, что с Азарисом всё хорошо, что он вернулся; боль от его побега; и глубокая, бесконечная нежность к этому измотанному, пропахшему вином человеку, который, несмотря ни на что, пересилил себя и нашёл дорогу назад. Он молча смотрел на него, и в этом молчании был целый океан — прощения, понимания и безусловной любви, которую не смогли убить ни ложь, ни боль, ни бегство.       — Думаю, ты и сам хотел бы немного освежиться, — тихо проговорил инквизитор и жестом дал указание дворецкому, чтобы оставил их наедине. При других обстоятельствах он бы обрушил на парня нескончаемый поток обвинений и упрёков, потому что своим поведением он вновь подставил Тадэуса под удар, но сейчас всё это не имело значения. Он понимал, почему Азарис сбежал, но больше был рад тому, что у него остались причины, чтобы вернуться.       — Я очень рад, что ты здесь, — этот шёпот был выдохом, полным накопленной за эти дни тоски, что у Иниса перехватило дыхание. — У тебя были причины так поступить. Я буду отчитывать тебя позже, но пока… — он слегка сморщился, снова уловив запах, — тебе и правда нужно привести себя в порядок.       Азарис смог лишь кивнуть, ком в горле мешал произнести что-либо. Он был бесконечно благодарен, что Тадэус принял его назад. Но разве мог Дэус поступить иначе? Эти дни без него были для Тадэуса настоящей пыткой. Воспоминания об Аврари, и без того болезненные, теперь были отравлены знанием о том, кем тот был на самом деле. А поверх этого — осознание, что тот, кого он любил, молча исчез, оставив его один на один с этим двойным кошмаром.       Когда его провели в купальню, Азарис впервые в жизни так начищал себя щетками и ароматным мылом, чтобы стереть даже след этой вони и грязи, которую успел собрать в трактире. Когда он вновь появился в гостиной, Годрик пригласил его в столовую, где уже накрыли на стол. Увидев бутылку вина, Инис непроизвольно сморщился, а желудок сжался спазмом от одного вида.       Тадэус сидел во главе стола, откинувшись на спинке стула с видом полнейшей расслабленности. Но Инис, знавший его слишком хорошо, сразу заметил сжатые пальцы. Он играл свою роль — роль хозяина, терпящего неудобного, но необходимого гостя. Поймав взгляд Азариса, Дэус коротко, почти неуловимо подмигнул. Этого было достаточно. Они оба понимали: им нужна была хоть какая-то легенда, жалкое объяснение этому событию.       — Мне стоило догадаться, что тебя надолго не хватит, — с лёгкой усмешкой проговорил Тадэус. Он указал на бутылку изящным движением руки. — Для такого завзятого гуляки томиться в имении инквизитора, наверное, настоящая мука. Но, увы, таково желание принца. Ты должен поправить здоровье после своего подвига, — он сделал небольшую паузу, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое и неуверенное, тут же спрятанное под маской светской беседы, — как бы тебе ни хотелось… разнообразить своё лечение.       — Я хотел вернуться к вечеру того же дня, — ответил Инис, опустившись на стул с таким видом, будто это самое естественное дело в мире — пропасть на несколько дней в запое. — Но графин сменялся другим, и я сам не понял, как прошло столько времени, — он усмехнулся, коротко и безрадостно, глядя куда-то мимо Тадэуса. — Меня выволокли взашей, когда у меня закончились деньги.       Годрик, стоявший у буфета, не изменился в лице, но его взгляд, полный немого осуждения, скользнул с помятой фигуры гостя на безупречную внешность хозяина.       Тадэус выдержал паузу, затем легко пожал плечами, словно речь шла о досадной, но пустяковой оплошности.       — В следующий раз, отправляясь на столь долгую… прогулку, — он слегка подчеркнул слово, — убедись, что в кошельке достаточно монет. Хотя бы из уважения к заведению, — он сделал изящный жест рукой, отпустив дворецкого. — Всё в порядке, Годрик, можете нас оставить.       Когда дверь в столовую бесшумно закрылась, и в комнате повисла тишина, Тадэус перевёл взгляд на Иниса.       — Ты хоть знаешь, как я переживал? — тихо спросил он. — Я уже думал, что ты не вернёшься… и искать тебя не мог, потому что это вызвало бы лишние подозрения. И как после этого даровать тебе свободу?! Мне хочется заковать тебя в цепи, Азарис, потому что, учти, я больше не отпущу тебя. Раз уж вернулся, то, пожалуйста, пусть это будет навсегда.       Инис сначала изумлённо вскинул брови, а затем на его губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка, первая за эти дни. Возможно, кого-то другого такие слова привели бы в ужас — инквизитор практически открыто заявлял о готовности заключить его в клетку. Но Азарис слышал в них не угрозу: в этих словах крылась настоящая любовь Тадэуса. Сильная, властная, всепоглощающая и… болезненная. Такая же болезненная, как и его собственная привязанность к синеглазому мужчине. Ведь Тадэусу и не требовались настоящие цепи. Инис и так был прикован к нему незримыми, но прочнейшими узами. И сейчас, слушая эти слова, он с горьким облегчением осознавал: эти узы по-прежнему тянули его сюда, обратно к нему, в этот дом.       — Прости меня, пожалуйста, — голос его сорвался, стал низким и хриплым. Он не мог поднять глаз, уставившись на узор столешницы. — Я… не знаю, что на меня нашло. Было так невыносимо больно, что единственным выходом показалось бегство. Я попытался утопить эту боль в вине по старой привычке… — он сжал пальцы. — Вышло отвратительно. Мне так стыдно. За свою слабость. За то, что оставил тебя одного с такой же болью. Умоляю, прости… — голос его дрогнул, окончательно сорвавшись на шёпот. — Клянусь, я больше никогда тебя не оставлю. Прости.       Его охватило острое, почти физическое желание броситься вперёд, вцепиться в Тадэуса, прижаться к его груди и никогда не отпускать. Но вместо этого Инис лишь сжал собственные плечи, скрестив руки на груди. Присутствие слуг, возможность чужого взгляда — всё это витало в воздухе, заставляя его сжиматься, сдерживать свои порывы за стеной показного равнодушия. Он сидел, сгорбленный, пытаясь одновременно и выразить всё накопившееся отчаяние, и спрятать его от посторонних глаз.       — Это всё теперь неважно, — вздохнул Тадэус и поднялся из-за стола. Он подошёл к нему, опустив ладони на его плечи, — ты вернулся, для меня это главное сейчас. Вся эта история с Ав… с Вивьеном до сих пор кажется мне невероятной. Поверь, ваша схожесть для меня скорее минус, чем плюс, — выдохнул он тихо, — пока тебя не было, я долго размышлял обо всём этом, о том, что сказал тебе…       — Не нужно, я всё понимаю… — перебил его парень.       — Нужно, — возразил инквизитор, — ты должен понимать, что ваша схожесть не причина. Вы совершенно разные, хотя сейчас, оглядываясь назад, многие мелочи кажутся подозрительными. Но, поверь, все эти «схожести» сейчас вызывают у меня скорее раздражение, чем что-либо иное.       Инис задрал голову, посмотрев на мужчину.       — В смысле? Что именно?       — Курение табака, например, — первым делом вспомнил Тадэус. — Он, конечно, не напивался до потери сознания, но любил опрокинуть стакан-другой вина. И в целом… судя по тому, что я теперь знаю о Вивьене, он любил многое из того, что мне было неведомо. Мне сложно поверить, что можно столько лет выдавать себя за совершенно другого человека, но ты и я знаем его с разных сторон, хотя общее, конечно, тоже есть. Хочется верить, что даже со злым умыслом став священником, чтобы пробраться в храм при дворе… что-то его удерживало от полного падения. Хотя в итоге тьма всё равно поглотила его.       Тадэус сжал ладони на плечах парня, потому что не мог обнять. Он говорил тихо, продолжая изливать душу, чтобы у Иниса не осталось сомнений, что он для него важен и почти жизненно необходим.       — Азарис, он был дорог мне, очень, и я был с ним достаточно долго. Но это не имеет значения, потому что он в прошлом. Моё настоящее — это ты, и я не хотел бы это менять.       — Я… — Инис перевёл на мужчину взгляд, в котором смешались тревога, усталость и надежда. Ему всё ещё было невыносимо больно, но каждое слово Дэуса, каждый жест ложились на душу целебной мазью, по крупице заделывая трещины в его израненном сердце. — Я тоже не хотел бы ничего менять, — прошептал он, и голос его дрогнул. — И я никогда больше не покину тебя. Клянусь, — его следующая фраза прозвучала так тихо, что её услышал бы только Тадэус. — Я люблю тебя. Умоляю… не оставляй меня сегодня наедине с самим собой. Побудь рядом.       Тадэус замер на мгновение, взвешивая риски. Их могли заметить, и какие последствия это повлечёт, Тадэус даже боялся представить. Но затем он взглянул на Иниса, на его покрасневшие глаза, на едва уловимую дрожь в уголках губ, и сдался.       Он видел перед собой человека, который, как и он сам, был сломлен этой чудовищной правдой. Да, Инис сбежал. Да, он оставил его одного в самом эпицентре бури. В горле запершили горькие слова упрёка, но Тадэус подавил их. Сейчас было не время для выяснений.       — Хорошо. Останешься со мной.       Больше он ничего не сказал. Не стал напоминать о слугах, о предосторожностях, о том, как опасно это желание. В его согласии не было ни капли легкомыслия. Осторожный инквизитор в нём отступал, уступая место человеку, который понимал: иногда единственным лекарством от одиночества являлось простое человеческое присутствие. К тому же они оба в этом отчаянно нуждались. И если не здесь, где присутствие слуг было хоть под каким-то контролем, то где ещё им теперь будет дозволено быть вместе?

***

      Эту ночь они провели вместе. Тадэус закрыл спальню Иниса на ключ, как и свою собственную, чтобы уберечь их хрупкое единение от чужих глаз. Если любопытство слуг и приведёт их по какой-либо причине на этаж, то кроме запертых дверей им ничего не увидеть.       — Ложись, — тихо сказал мужчина и сам осторожно прилёг, превозмогая тупую боль в спине. Инис нахмурился, но молча лёг на бок и в свете последней свечи просто смотрел на мужчину перед собой. Он хорошо помылся, его кожа буквально скрипела от чистоты, но он чувствовал себя ужасно, а дух перегара настойчиво преследовал его.       — Тебе не противно? — осторожно спросил Азарис, опустив взгляд на простынь, — если тебе неприятно, я могу…       Он не договорил.       — Перестань говорить глупости, — оборвал его инквизитор. — Я рад, что ты здесь.       Дэус притянул Иниса к себе, стараясь не задеть раны на спине, и ощутил, как всё тело парня напряглось в его объятиях. Азарис приник к его груди, вдыхая знакомый запах тела, слушая ровный, успокаивающий ритм сердца. Но вместо умиротворения его разрывало от желания. Его натура требовала заглушить душевную боль физическим единением. Однако теперь это желание разъедало его изнутри, отравленное едким осознанием: в эти мгновения Тадэус наверняка видел перед собой другого. Тень Вивьена ложилась на них обоих, оскверняя саму возможность утешения.       — Просто… дыши, — прошептал Тадэус ему в волосы. Его ладонь медленно скользнула по напряженной спине Иниса, не требуя ничего, просто успокаивая.       Он понимал, что исцеление не придет за одну ночь. Что раны, нанесенные правдой, слишком глубоки. И в этот момент Азарис осторожно поднял голову и, посмотрев в эти бездонные синие глаза, молча поцеловал мужчину. Его колотило внутри от страха быть отвергнутым, но Тадэус и не думал ему отказывать. Не потому, что разделял этот порыв, а потому, что видел: это единственный способ удержать вора от нового падения.       Их близость в тот вечер была лишена привычного огня. Это было скорее взаимное утешение, тихий ритуал исцеления. Инис цеплялся за ощущения, пытаясь вытеснить боль, а Тадэус сознательно отгонял тень Аврари, которая теперь навязчиво витала вокруг них.       Утро принесло с собой раздражающую неловкость, которую они оба пытались скрыть в обычных бытовых делах. После напряжённого завтрака Инис зашёл в кабинет, где Тадэус разбирал почту. Ему наконец пришли ответы на письма, которые он отсылал ещё из дворца.       — Расскажи мне о нём, — тихо попросил Инис, нарушив хрупкое перемирие. — Об Аврари.       Тадэус отложил пергамент в сторону и поднял взгляд на парня.       — Зачем тебе это? — он нахмурился. — Поверь, слушать истории о бывших возлюбленных — сомнительное удовольствие. Я не хотел рассказывать и раньше, теперь тем более. Это точно лишнее.       — Я должен понять, — упрямо настаивал Инис. — Мы говорим об одном человеке, но словно о двух разных людях. Расскажи о нём, а я… я расскажу тебе о дяде.       — Я не хочу знать ничего о Вивьене, которого знал ты, — твёрдо ответил Тадэус, отводя взгляд в сторону. — Как я понял, человек он был пропащий. Я, быть может, знал… лучшую его сторону. И не хочу осквернять эти воспоминания. О мёртвых либо хорошо, либо ничего. Так что давай мы лучше закроем эту тему раз и навсегда, если, конечно, ты вдруг не решил его оплакать. У него нет могилы, Азарис, как вор и предатель его не удостоили такой чести, особенно после его признания в том, что он язычник. Это была дерзкая насмешка и плевок в лицо церкви, ведь он годы носил рясу и сан святого отца.       Инис болезненно нахмурился. Последние слова были больше похожи на Вивьена, чем всё остальное. Дерзость, вызов, игра с огнём — вот его родная стихия. Но сам факт, что его дядя годы умудрялся водить всех за нос, не то восхищал, не то давал почву для бесконечного числа вопросов.       — Я не собираюсь его оплакивать, — голос Иниса стал тише, но в нём звучало непокорное упрямство. — Я хочу понять, кого оплакиваешь ты. Потому что человек, которого ты описываешь, и человек, которого знаю я, они не совпадают. Расскажи мне о нём, о «лучшей его стороне», — попросил он. — Чтобы и я смог его хоть как-то… простить. Потому что я не знаю о нём ничего хорошего. Дай мне хоть что-то, за что можно зацепиться.       Тадэус тяжело вздохнул. Он указал вору на кресло, а сам сложил руки перед собой в замок. Он и не думал, что когда-нибудь кто-то будет спрашивать его об Аврари и уж точно не планировал так предаваться воспоминаниям.       — Он умел быть обаятельным, когда хотел, — тихо начал Дэус. — У него был дар находить слабости в самой прочной броне. Не силой, не угрозами, он никогда не проявлял подобного. Он использовал слово. Взгляд. Он видел боль в душе и умел… утешить. Притвориться, что понимает. Я был молод. Наивен. Мне казалось, что он видит во мне что-то… настоящее. То, что скрывалось за саном будущего Первосвященника.       Инис слушал, затаив дыхание. Он видел напряжение в широких плечах Дэуса. Это был не рассказ, а признание, вырывающееся наружу с болью.       — Всё, что я говорю сейчас… уже искажено временем, долгим анализом. Я больше не тот наивный мальчик, и теперь, конечно, многие вещи мне видятся абсолютно иначе. Мне хочется верить, что что-то настоящее между нами было, ведь с моей стороны всё было именно таким. Я был искренен с ним с самого начала и никогда не играл никакую роль, скорее мог подстроиться под него, чтобы угодить. Он ведь был старше меня, и, видимо, разница эта была больше, чем я полагал всё это время. Отсюда и моё поведение тогда… ведь он был моим наставником, — Дэус горько усмехнулся, оценив иронию. — Но я был влюблён и абсолютно слеп. Были моменты, которые сейчас вызывают у меня много вопросов, но тогда я не смел зацикливаться, принимая всё за чистую монету. Я боялся, что если буду задавать слишком много вопросов, то он от меня устанет. Я уважал его границы, не смел навязываться, просто ждал и был готов выслушать его тогда, когда он сам захочет со мной поделиться своим прошлым. Я не знал ни о сестре, ни о племяннике. Аврари был сиротой, и я не бередил его раны, напротив, я тоже рос без матери, потому пытался понять, каково ему было совсем без родных и поддержки, ведь меня жизнь вряд ли чем-то обделила. Мне жаль мою мать, но я не знал её, а потому не могу сказать, что вообще когда-либо тосковал по ней.       Тадэус продолжал рассказывать, а Инис слушать. Он сидел в кресле тихо, не смея его перебивать или сбивать с мысли, даже когда Тадэус сам сбивался, словно одно воспоминание наскакивало на другое.       — Сейчас я могу цинично всё окрестить похотью, — со смешком выдохнул он наконец, — но даже если я интересовал его лишь так… то это не отменяет моих чувств к нему, ведь они были, и это не переписать. Он позволял мне быть рядом с ним, и я был ему за это благодарен, ведь о большем я и мечтать не смел. Уже то, что он позволял это, делало меня счастливым и покорным. За все эти годы, что он провел при дворе… он не сделал ничего плохого и даже осуждал меня, когда я уже плотно занимался инквизиторской подготовкой. Он говорил о том, что не мы должны судить людей за то, что они сотворили, ведь мы не знаем точно, что их толкнуло на эти деяния. Мне как будущему инквизитору сложно было понять ход его мыслей, потому что отец учил меня эмоционально оставаться равнодушным, не давать чувствам и эмоциям решать над разумом. Если виновен, то виновен, и мотив неважен. И это… плотно укоренилось во мне. Он же проявлял сострадание ко всем, кого казнили или жестоко наказывали. Может, его вынужденная игра в священника как-то повлияла на него, ведь, повторюсь, он носил эту роль не один год. Да и потом… пути господа неисповедимы, быть может, это был его путь искупления, где за грехи прошлого его всё равно ждала казнь без шанса на упокоение.       Когда Тадэус закончил, Инис вдруг осознал, что история его любви была печальной, но он рассказал обо всём настолько поверхностно, что не было даже шанса узнать о более личных моментах. Не в характере Дэуса было расписывать свои прошлые интимные отношения. Но одно Инис понял точно: Дэус действительно знал совершенно другого Вивьена. Быть может, он действительно знал лучшую его версию, какую могла бы знать и его мать. Ведь не мог же он с самого рождения быть таким конченным ублюдком?       Сам Азарис при всём желании не мог припомнить ни одного момента, где Вивьен вызывал в нём хоть какой-то трепет. Напротив, воспоминания о дяде были суровыми и напрочь лишены семейной идиллии.

***

      Запах. Вечный, въевшийся в стены и шторы запах — смесь дешёвых духов, пота, пива и вина. Он, маленький и юркий, как крысёнок, сновал между столиками в полумраке основного зала, собирая пустые кружки и тарелки с объедками. Его шафрановые глаза сновали от одного гостя к другому, выхватывали из сумрака блеск монет, забытые на стульях кошельки, перстни, снятые на время игры в кости.       Сегодняшняя добыча лежала у него за пазухой — пара медяков и серебряная заколка, которую он хотел бы подарить маме, но знал, что они её все равно продадут. Улов был так себе, и это сулило проблемы. Дядя Вивьен, хозяин заведения, хоть и поставил управляющей его мать, Зои, требовал с него, с семилетнего мальчишки, отдачи как со взрослого вора. «Не тяни, а режь! Сантименты — роскошь для сытой собаки, а мы с тобой вечно на голодном пайке», — бубнил он, давая ему подзатыльник за малейшую оплошность.       И вот она, оплошность. Его тонкие пальцы, только что снявшие со спинки стула кожаный шнурок со свистком, замерли. Тяжёлая, потная лапища грузчика опустилась ему на запястье, сжав его так, что кости затрещали.       — Ага, попался, мелкий паразит! — прохрипел мужчина, его перекошенное от хмеля лицо приблизилось к Инису. — Руки оторвать за такое! Вора поймал!       Инис замер, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он с ненавистью смотрел на грубияна, даже не пытаясь вырваться. Кричать было бесполезно.       — В чём дело, почтеннейший? — бархатный, спокойный голос прозвучал прямо за спиной мужчины. Из тени вышел Вивьен. Он был одет неброско, но дорого, его рыжие волосы были аккуратно убраны, а в зелёных глазах светилась деловая уступчивость. — Неужели мой племянник чем-то досадил Вам?       — Этот выродок ворует! — тряхнул Инисом грузчик, демонстрируя шнурок. — Прямо при всех! У меня на глазах!       Вивьен медленно кивнул, его взгляд скользнул по Инису без единой искры тепла или родства. От этого взгляда у мальчика задрожало всё внутри, потому что он уже точно знал, что будет после.       — Налейте господину кружку за наш счёт, — мягко сказал он подошедшей девушке, а затем положил руку на плечо грузчику. — А с этим… недоразумением я разберусь лично. Вы можете быть уверены, он получит по заслугам. И запомнит этот урок навсегда.       Грузчик, польщённый вниманием хозяина, отпустил руку Иниса, бурча что-то про «проучи этого щенка». Вивьен улыбнулся ему елейной улыбкой, а затем его пальцы, тонкие и сильные, как стальные клещи, впились в ухо мальчика.       Азарис вскрикнул от внезапной боли, но Вивьен, не обращая внимания, потащил его через зал, мимо ухмыляющихся посетителей и бледных девиц, в подсобку, маленькую, душную комнатушку, заваленную бочками с пивом и старым тряпьём.       Дверь захлопнулась. Тишину разорвал щелчок щеколды. Вивьен отпустил его ухо, и Инис, потирая его, отполз к стене, зарывшись спиной в грязные тряпки.       — Попался, — тихо, без единой эмоции констатировал Вивьен. Он неторопливо снял со стены пучок гибких, высохших ивовых прутьев.       — Дядя, я… — начал Инис, но Вивьен резким движением прервал его.       — Молчи! — его бархатный голос внезапно зазвенел, что мальчишка весь съёжился. — Языком чесать — последнее дело. Думать надо было, когда руки протягивал!       Он не стал заставлять его ложиться или оголять икры, как это делали в «приличных» домах, чтобы не оставлять следов. Вивьену было плевать на следы. Его удары были быстрыми и безжалостными. Прутья со свистом рассекали воздух, впиваясь в спину, бёдра, руки, куда попало. Каждый прут оставлял на коже огненную полосу, заставляя тело содрогаться от боли.       — За… за что? — выл Инис, сжимаясь в комок, слёзы текли по его грязным щекам ручьями. — Я же… как ты учил…       — Я учил не попадаться! — рявкнул Вивьен, и очередной удар пришёлся по рёбрам, вырывая новый, душераздирающий крик. — Я учил быть тенью, а ты пыль поднял, как последний неумеха! Позорище! И что ты хотел взять? Свисток? Кому он нужен?!       Дверь в подсобку распахнулась. На пороге, вся бледная, с расширенными от ужаса глазами, стояла Зои.       — Вивьен! Хватит! Он же ребёнок! — она бросилась к Инису, пытаясь прикрыть его своим телом.       Но Вивьен был быстрее. Он отшвырнул прутья и, не меняясь в лице, отвесил сестре звонкую пощёчину со всего размаху. Зои отлетела к бочкам с глухим стоном, прижав ладонь к заалевшей щеке.       — Не лезь не в своё дело! — прошипел он, его лицо исказила гримаса искренней злости. — Это ты его так «воспитала»? Безвольная тряпка! Сама ничего не умеешь, и его таким же растишь! Я хоть пытаюсь из него человека сделать! Научить выживать! А ты только сопли распускать умеешь!       Он наклонился над ней, схватив за волосы и подтянул к себе.       — Вивьен, — заплакала Зои, — ради бога, одумайся! Он всего лишь мальчик, он и без того старается тебе угодить!       Он отшвырнул от себя сестру с презрением. Инис, задыхаясь от слёз обиды и злости, неосознанно старался подползти ближе к маме. Не потому что она могла его защитить, а потому что ему самому хотелось её защитить от Вивьена.       — Старается, — выплюнул он, бросив на мальчишку свирепый взгляд, — сидите на моей шее, ноги свесив. За всё надо платить! Я мог бросить тебя ещё тогда, когда ты в подоле принесла этого ублюдка, — гневно прохрипел он, полностью проигнорировав тот факт, что забеременела она потому, что он проиграл её честь в карты! — Но я же не бросил! Я тебя кормлю! И выродка твоего кормлю! Так что не учи меня, как воспитывать моего же племянника!       Он выпрямился, с отвращением глядя на них обоих, на сестру, прижавшую к груди плачущего мальчика, и на самого мальчика, в чьих глазах сквозь слёзы уже загорались зёрна жгучей ненависти.       Зои ему ничего не ответила. Что она могла сделать? Её жизнь была разрушена Вивьеном, но она всё ещё зависела от него. Ей некуда было бежать, потому что, даже продавая своё тело, даже растоптав свою гордость, она могла рассчитывать на его защиту. Ей без опоры и денег было не выжить в этом жестоком мире и уж тем более не вырастить сына.       — Приберись здесь. И чтоб через пятнадцать минут он снова работал. И чтобы я больше не слышал жалоб, — бросил Вивьен через плечо и вышел, щёлкнув щеколдой.       Дверь захлопнулась, оставив их в полумраке среди запаха плесени, пива и страха. Зои, всхлипывая, прижимала к себе Иниса, её пальцы дрожали.       — Всё хорошо, малыш, всё хорошо… — шептала она, но её слова были пусты и бессмысленны.       Инис не отвечал. Он стиснул зубы, глотая слёзы. Боль от побоев была ничем в сравнении с ненавистью, что сжала ему сердце. Он не видел в действиях дяди ни заботы, ни желания «сделать из него человека». Он видел лишь злобу, цинизм и горькое, унизительное презрение. И в тот день в душной подсобке семилетний Инис поклялся себе, что однажды он станет таким вором, который никогда не попадётся. И что однажды он сбежит. От этого запаха, от этой жизни, и от дяди Вивьена, который сломал его мать и пытался сломать его.

***

      Инис невольно поморщился от череды воспоминаний о дяде. Ему сложно было представить этого человека в рясе, потому что он никогда не выглядел одухотворённым. Но и Дэус, надо признать, тоже не выглядел безобидным и добрым. Одно его телосложение и бесстрастное выражение лица наводили жути. Азарису уже сложно было представить Тадэуса без его церковного облачения, но, например, тому же Генриху это шло куда больше. По нему сразу видно было, что он и мухи не обидит.       — Он знал, что ты настолько богат? — тихо спросил Инис, поймав себя на мысли, что его дядя никогда не упустил бы такой куш.       — У меня нет привычки говорить о состоянии своей семьи, — сухо ответил мужчина. — Но я понимаю, к чему ты клонишь. Узнай он об этом, думаешь, его бы это остановило от воровства?       — Скорее, я удивлён, что он не придумал, под каким предлогом стрясти с тебя золото, — хмыкнул Инис без тени веселья.       — Мы никогда не говорили о деньгах, — пожал плечами Тадэус. — У него было содержание, и я полагал, этого хватало. Ведь у него была крыша над головой, пища, он был священником в храме при дворе. Это, знаешь, очень почётно. Даже если мы выезжали в инквизицию по окрестностям или в удалённые уголки нашего королевства, это, разумеется, оплачивалось церковью. Он вёл себя безупречно, как слуга церкви, поэтому для меня было большим потрясением, когда я узнал, что он никогда не был священником. Но он был хорошо образован, чувствовал ситуацию, понимал, когда мог что-то сказать, а когда стоило промолчать. Ты говорил, что ранее… и он, и твоя мать жили другой жизнью. Полагаю, им дали хорошее образование. Вивьен покорил и этим в том числе. Тем, что его познания не заканчивались на религии, поэтому и сомнений в его статусе не возникало…       Тадэус замолчал, словно обдумывал что-то ещё, а затем продолжил:       — Возможно, такая размеренная жизнь дала ему возможность выдохнуть… Ведь, если послушать тебя, вы постоянно жили на грани. Вивьен, которого знал я, не имел таких бед, как голод, холод или чьи-то угрозы. Условия жизни тоже определяют человека.       Инис слушал внимательно и анализировал. Он видел перед собой не двух Вивьенов, а одного-единственного — гениального актёра, который с невероятной легкостью подстраивался под обстоятельства. Тот, кто грабил на дорогах, и тот, кто читал проповеди при дворе, это был один и тот же человек, просто менявший маски. А Тадэус… Тадэус видел лишь декорации и не желал заглядывать за кулисы. Он цеплялся за утешительную ложь о том, что благополучие жизни могло смягчить его возлюбленного, что где-то под личиной вора и предателя таилась «лучшая сторона».       — Условия не меняют сути, Дэус, — тихо сказал Инис. — Они лишь показывают, насколько человек готов пасть. Вивьен, которого знал я, воровал не только для того, чтобы мы не умерли с голоду, но и для того, чтобы хотя бы среди воров обрести статус и популярность. Чтобы людей из его гильдии нанимали. Он учил меня воровать, обманывать, изворачиваться. И наказывал только за то, что у меня это получалось не так хорошо, как ему бы хотелось. Размеренная жизнь могла быть передышкой, ведь его искали. Никто не стал бы искать вора при дворе другого королевства. Но позже его натура взяла своё.       — Может, и так, — не стал спорить Тадэус и отвёл взгляд в сторону. — Он умер, Инис. Поэтому это не имеет значения. Он не жалел ни о чём, что совершил… — голос Дэуса на миг дрогнул, — полагаю, эти слова касались и меня.       — Ты бы изменил свой выбор, если бы мог вернуться назад? — почти заискивающе спросил Азарис, поджав губы. В его глазах читалась мучительная потребность понять, был ли он всего лишь заменой или последствием той роковой ошибки.       — Мы говорим о невозможном, Инис, — с тихим укором выдохнул Тадэус, наконец снова посмотрев ему в глаза. — Какой смысл предполагать то, чего не может случиться?       — Мне просто интересно… — оправдался вор.       — Сердцу не прикажешь, Азарис, — прозвучал окончательный ответ. — Это касается и тебя. У меня было бы куда меньше проблем без тебя, но мой выбор при этом не меняется. Я уже его сделал. С этим мне и идти по жизни. И, как я говорил вчера, я не хочу ничего менять. Что было, то было. Это моё бремя, не имеющее к тебе никакого отношения. Даже с учётом вашего неожиданного родства, — мужчина поднялся из-за стола и подошёл к парню. Он медленно, почти с нежностью провёл пальцами по щеке Иниса, заставляя того посмотреть на себя. — Моё настоящее — это ты. И только здесь и сейчас ты можешь что-то решать или изменять. Поэтому прошу тебя, — его голос стал мягче, — давай мы больше не будем возвращаться к моему прошлому. Оно сделало меня таким, каким я нравлюсь тебе сейчас. Это ли не главное?       Инис замер, глядя в эти бездонные синие глаза. Он понял, что это, возможно, единственный ответ, который он когда-либо получит. И, возможно, единственный, который имел значение. Он молча кивнул, закрывая на мгновение глаза, чтобы ярче ощутить ласку его руки. Наверное, Дэус прав. Неважно, кто кем кому был. Главное, что сейчас они были здесь вдвоём.