KINGDOMS

      Вильгельм стоял у своего стола, заваленного картами и отчётами, но словно не видел их. Его взгляд был устремлён в окно, откуда открывался прекрасный вид на сад. Лето подходило к концу. По договорённости Гильрея должна была приехать в столицу Серебра как раз в это время, но вместо этого король сжимал в ладони свежее, раздражающе учтивое послание от короля Каура.       — Каур пишет, — голос Вильгельма прозвучал как скрежет стали по камню, — что его драгоценная племянница сражена внезапным недугом и не сможет прибыть в столицу, как договаривались. Они надеются, что «милость господа и искусство лекарей помогут ей одолеть хворь».       Оливера сидела в некотором отдалении, у камина. В её руках была тонкая книжка стихов, но страницы не перелистывались уже больше часа. Она наблюдала за мужем, за напряжённой линией его плеч, и чувствовала, как в воздухе зреет буря. Вильгельм швырнул пергамент на стол.       — На всё воля господа, — усмехнулась женщина, в глубине души даже обрадовавшись этому обстоятельству. Не сказать, что она питала какие-то негативные чувства к девушке, которую даже не знала, но материнское сердце подсказывало ей, что если не она сама выбрала невесту, то не быть Вилмару с ней счастливым. Ведь его отец руководствовался лишь денежной стороной вопроса, и потому Оливера из принципа не одобряла этот союз.       Король резко развернулся, и его зелёные глаза потемнели от ярости.       — Воля господа?! — взревел он. — Этот брак должен состояться во что бы то ни стало!       Оливера медленно опустила книгу на колени. Она не ответила. Она ждала продолжения, где-то даже намеренно выводя мужа из себя.       — Вилмар вместо того чтобы плыть домой, направился с Оберинием в бог весть какую авантюру! И вернётся лишь к концу года! К концу года, Оливера! — он ударил кулаком по столу. — Если она подохнет от этой чумы, — проскрежетал он, обращаясь уже напрямую к жене, и его лицо исказила гримаса отчаяния и гнева, — это будет фатально! Вилмар должен быть здесь, а не плавать с этим чудаком! Если бы он, как послушный сын, сразу вернулся в столицу, раз уж не пожелал оставаться на Севере, Гильрею можно было бы вызвать немедленно, и она бы не заболела! Всё рушится из-за его упрямства!       Оливера отложила книгу. Её движения были медленными, исполненными холодного достоинства. Она подняла на него холодный и безразличный взгляд.       — Вильгельм, — произнесла она, и её голос звучал с терпением, которое вот-вот должно было лопнуть, — наш сын столкнулся лицом к лицу с кракеном. Он видел, как чудовище уничтожает его корабль и его людей. Он чудом остался жив. А ты в этот момент переживаешь из-за насморка какой-то графини?       — Какой-то графини? — низко переспросил он, уставившись на жену. — Её жизнь стоит больше, чем весь его «героический» экипаж! — взорвался он, сделав шаг к ней. — Это не насморк! Они даже не написали, что за хворь её одолела!       — В таком случае они стараются скрыть серьёзность болезни, — безразлично ответила женщина и намеренно отвела взгляд в сторону, — вдруг у неё чёрная оспа, тогда её жизнь кончена. Вилмару не нужна чумная невеста.       Король схватился за голову, в отчаянии прохаживаясь по комнате.       — Да мне всё равно, — злостно вставил Вильгельм, — я бы женил Вила на ней, даже если бы она была в горячке и покрыта струпьями оспы! Лишь бы успеть поставить печать на брачном контракте до того, как она испустит дух!       Оливера замерла. Она смотрела на него без ярости, но с едва скрываемым презрением, словно увидела не короля, а нечто совершенно иное, прятавшееся под короной все эти годы. Её собственное лицо стало маской, высеченной из того самого серебра, символом которого был их Дом.       — Понятно, — тихо сказала она. Её голос был почти шёпотом, но он прозвучал оглушительно в наступившей тишине. — Ты готов протащить нашего сына под венец с умирающей, лишь бы заполучить её приданое. Ты видишь в нём лишь инструмент для пополнения казны, которую ты же и опустошил.       — Хватит ставить мне это в вину! — отрезал Вильгельм, его ярость, не найдя выхода, сменилась язвительностью. — Ты носишь свои одежды из шелков и мехов, купленные на золото той самой казны! Я никогда не жалел денег на тебя, а теперь что, я и в этом виноват? Виноват, что годами одаривал тебя драгоценностями и лучшими тканями? Этим ты тоже недовольна?!       Оливера медленно поднялась. Казалось, воздух вокруг нее застыл.       — Мне не нужны были от тебя никакие драгоценности, Вильм, — произнесла она так тихо, что он едва расслышал. Её серые глаза, когда-то пленившие его своей таинственной глубиной, теперь смотрели сквозь него, в давно умершее прошлое. — Всё, чего я от тебя хотела, не стоило и медяка. Я просила только о верности, в которой ты клялся мне у алтаря. И что же? Не исполнив самой простой клятвы… ты откупался подарками. Одаривал ими меня… и ту вереницу шлюх, что бежали в твою постель по первому зову, — она сделала паузу, и горькая усмешка тронула уголки её губ. — Ты сейчас про это? Тогда да. Виню тебя именно в этом.       — Будь ты мудрее, то не стала бы прогонять меня, — усмехнулся мужчина. — Сама же своим холодом и толкала меня к другим. Так что хватит винить меня, твои упрёки у меня уже поперёк горла стоят. Ты сама позволила этой веренице существовать. Хорошая жена сделала бы всё, чтобы у мужа не осталось сил на других, а не прогоняла бы его от себя. Невозможно хранить верность той, с кем у тебя нет никакой близости, Акта.       Последнее слово, её второе, почти забытое имя, он бросил как вызов, попытку ткнуть её в ту страсть, что когда-то была между ними.       Оливера тихо засмеялась.       — Как славно ты слагаешь свои оправдания, — выдохнула она с язвительной улыбкой. — Но ведь я храню тебе верность, не имея с тобой никакой близости. Проглатываю твои грязные измены каждый раз, терплю это унижение, какое доставляешь ты собственными руками, позволяя сплетням поливать моё имя грязью. Я это делаю! А ты не можешь?! — она сделала шаг к нему, и в её осанке внезапно проступила не королева, не оскорблённая жена, а колдунья с Василисковых островов. — Ты говоришь о силе плоти, Вильм. Я же говорю о силе духа. О выборе. Ты сделал свой — потакать каждому своему желанию. А я сделала свой — хранить честь перед лицом богов, даже если мой супруг давно растоптал свою. Твоя «невозможность» — это лишь жалкая попытка оправдать отсутствие воли. Ты не мужчина, ты мальчик, который, споткнувшись, винит камень на дороге, а не собственную невнимательность.       Она обвела взглядом роскошные покои, в которых они когда-то были счастливы. Но это было так давно, что она уже не понимала, было ли это вообще?       — Ты упрекаешь меня, что я родила тебе лишь одного наследника. Но, глядя на тебя сейчас, я благодарна богам, что не дала этому дому ещё одну душу, которую ты мог бы сломать или продать ради своей выгоды. Знала бы я раньше, что твоему слову верить нельзя, я бы не родила тебе и первого, — скривила губы женщина, — этот мальчик был зачат, как мне казалось, в любви и уважении, но ты… ты растоптал нашу жизнь, мою жизнь, уничтожаешь и его. Но ты не вечен, Вильм, и Вилмар станет королём, и я молюсь, что он никогда не совершит тех же ошибок, не пойдёт по твоим стопам! Потому что вопреки всему, что ты с ним делал, он до последнего нуждался в отце! Он так похож на тебя внешне, характером, что это выводит меня из себя, словно за мою ошибку боги решили так наказать меня, что даже мой единственный сын — копия тебя!       — Актавия… — начал он, но смолк. Что он мог сказать? Все оправдания были тщетны.       — Не смей произносить это имя. Актавия давно умерла, ты сам убил её. Осталась только Оливера. И её тебе никогда не сломить.       Не дожидаясь ответа, она вышла, оставив его одного с грохотом собственных мыслей и гнетущим пониманием, что все его королевские титулы и власть бессильны против несгибаемой правды, которую она только что обрушила на него. Дверь закрылась беззвучно. Он остался один в звенящей тишине, среди карт, отчётов и бесплодных амбиций, которые в одно мгновение превратились в жалкий прах.       Вильгельм снова посмотрел на послание Каура, затем на дверь, за которой исчезла его жена. И впервые за долгое время король Дома Серебра почувствовал себя не монархом, а всего лишь стареющим, несчастливым человеком, в роскошных покоях которого было так же холодно и пусто, как в склепе.

***

      Корабль Обериния оказался куда проворнее королевского судна Вилмара. Они неслись по изумрудным волнам на всех парусах, словно за ними гналась сама погибель, и Вилмар, стоя на носу, чувствовал, как ветер бьёт ему в лицо, солёные брызги щекочут кожу. На душе было непривычно легко. Не было давящей ответственности за сотню жизней, не было тягостных мыслей о предстоящей встрече с отцом. Было только море, небо и азарт новой цели.       Обериний, стоя рядом, с удовлетворением наблюдал за ним.       — Видишь? — сказал он, широко раскинув руки, словно обнимая весь горизонт. — Вот она, настоящая свобода. Не то, что твои придворные церемонии. Здесь ты зависишь только от ветра и собственной удачи.       Вилмар не спорил. Он и вправду чувствовал себя свободным.       Через несколько дней на горизонте показалась их цель — остров, затерянный в цепи безымянных островов. С виду он был райским уголком: пальмы, белоснежный песок, бирюзовая вода. Его вид даже напомнил принцу Сингапур, и своими наблюдениями он поделился с дядей. Обериний кивнул, схожесть была: так или иначе тропические острова всегда похожи друг на друга.       Когда корабль приблизился, команда лорда уже была наготове. Обериний бросил небольшой льняной мешочек с лавандой в руки племянника и подмигнул ему.       — Зачем это? — удивился принц, принюхавшись к саше.       — Вельможе полезно держать ароматный мешочек с лавандой всегда, чтобы оградить себя от болезней, — последовал ответ Обериния.       — А на этом острове есть болезни? — вскинул бровь Вил. — Может, нам туда не нужно?       Герцог рассмеялся и, подойдя к племяннику поближе, похлопал его по спине.       — Не переживай, мальчик мой, это девственный остров, здесь нет людей, а потому и нет болезней. Но есть одна достопримечательность, что может не угодить твоему королевскому носу, — таинственно проговорил мужчина и, вновь подмигнув, поторопил всех покинуть корабль.       — Что за растение Вы хотите собрать? — поинтересовался Лазарий, который в силу своей натуры не мог проигнорировать увлечение Обериния. Всем было известно, что лорд был в вечном поиске мест силы, мощных артефактов, редких растений, из которых варились снадобья силы.       — «Цветок смерти», — ответил герцог, — тебе, полагаю, о нём известно?       — Такое название у многих растений, — улыбнулся Лазарий, — но я больше изучал те, которые уже использовались в Доме Серебра.       — Тогда ты увидишь его впервые, — заключил лорд, пробираясь в джунгли вслед за Гризли. — В прошлый раз я отыскал его слишком поздно, соцветие уже завяло. И, к сожалению, цветёт оно раз в несколько лет. Поэтому, надеюсь, в этот раз нам улыбнётся удача.       — И для чего же Вам это соцветие? Оно входит в состав отвара? Или зелья?       — Зелья? — с улыбкой переспросил лорд. — Зелье… это тот же отвар, в который добавили заклинание. К сожалению, мне это недоступно. С другой стороны, эликсира будет достаточно. Я нашёл древние труды, где автор описал способ приготовления эликсира здоровья одного из диких племён.       — То есть Вы даже не знаете, сработает ли это?       — Нет, но разве это проблема? — усмехнулся он в ответ. — Вот и проверим. Риск — благородное дело, мой юный друг. Именно так и совершаются великие открытия. Если бы наши предки боялись пробовать неизвестное, мы бы до сих пор жевали кору ивы от головной боли.       Вилмар, следуя рядом с ними, поинтересовался с опаской:       — Вы хотите сказать, что этот «эликсир здоровья» может не сработать, а то и вовсе превратить меня в лягушку, если я осмелюсь его попробовать?       — О, в лучшем случае! — парировал Обериний с напускной серьёзностью. — В трактате сказано, что он дарует «силу буйвола и выносливость скалы». Ни слова о земноводных. Хотя, — он многозначительно посмотрел на племянника, — если ты начнёшь квакать, это, несомненно, произведёт фурор при дворе. Твой отец будет в восторге.       Вилмар фыркнул, но в его глазах мелькнула искорка азарта. Лазарий же, напротив, чувствовал, как тревога сжимает ему горло. Обериний не просто собирал ингредиенты; он демонстрировал Вилмару свой дерзкий взгляд на мир, где правила можно было отбрасывать, а границы — испытывать.       — А если эликсир окажется ядовитым? — тихо спросил колдун.       — Тогда, Лазарий, — не оборачиваясь, бросил Обериний, — это станет ценным знанием для будущих поколений. И великолепным уроком для нас о том, что не всё, что блестит… или интересно пахнет, стоит пробовать на зуб. Не волнуйся так. Я ведь не собираюсь заставлять нашего дорогого принца быть первым дегустатором. Я и сам не буду пробовать это первым.       Он обернулся и подмигнул Вилмару, который на этот раз смущённо улыбнулся в ответ. Обериний превращал потенциальную опасность в шутку, а безответственность — в отвагу.       Они прошли дальше в джунгли, и откуда-то пополз странный, едва уловимый сначала, а потом всё усиливающийся запах. Словно кто-то разом открыл тысячу бочек с протухшей рыбой и мясом, оставшихся после летнего пира на помойке.       Лазарий сморщил нос и натянул капюшон поглубже, пытаясь отгородиться от вони.       — Ну что, племянник, готов познакомиться с главной достопримечательностью этого рая? — весело спросил Обериний, когда запах был уже не просто сильным — он был практически осязаемым.       Вилмар прижал лавандовое саше к носу, только сейчас поняв, зачем дядя его вручил ему заранее. Косо глянув на мага, Вил хотел поделиться этим мешочком, но переживал, что его стошнит, если он уберёт его от своего носа.       — Я подожду здесь, — глухо сказал он, потому что чем дальше они пробирались вглубь, тем невыносимее становился запах.       — Пойдём, ты должен это увидеть, — поторопил его герцог, и парню пришлось идти дальше.       Воздух наполнился густым, тошнотворным запахом, напоминающим смесь тухлого мяса и гниющей падали.       — Ради всего святого… что за ужасная вонь?! — Вилмар поморщился, зарывшись носом в саше. — Здесь что-то сдохло. Или много чего.       — Это оно, — с торжеством в голосе произнёс Обериний, не проявляя ни малейших признаков брезгливости. — Идём на запах.       Они вышли на поляну, где в центре росло огромное, мясистое соцветие тёмно-багрового цвета, испещрённое липкими прожилками. От него исходил тот самый невыносимый смрад, привлекавший рой огромных сине-зелёных мух.       Вилмар остановился на краю поляны, лицо его выражало неподдельное отвращение. У Лазария даже глаза заслезились от этого запаха, и он еле подавил рвотный позыв, чесавший его глотку. Однако соцветие, которое было столь огромным, практически в человеческий рост, действительно его поразило своим видом.       — Я подожду здесь, — уже твёрдо сказал Вил и остановился, как вкопанный. Если оно так воняло, то он совсем не хотел к нему приказаться.       Обериний же, напротив, подошёл почти вплотную, с любопытством натуралиста разглядывая цветок.       — Великолепно… Посмотрите на структуру лепестков, на концентрацию нектара…       — Великолепно — это не то слово, что первым приходит на ум, Ваша светлость, — мрачно пробурчал Максвелл, стоя в двух шагах от него с рукой на эфесе меча и сжавшимися от вони ноздрями. — Пахнет так, будто здесь проиграли сражение и забыли похоронить павших.       Лазарий, поборов первоначальный рвотный позыв, с научным интересом преодолел брезгливость и присоединился к Оберинию.       — Удивительно, — проговорил он, всматриваясь в растение. — «Цветок смерти», теперь я понимаю, почему его так назвали! Но если в нём столько полезных свойств, то людям, что додумались это попробовать, нужно поставить памятник. У него и вид, и запах такой, что разумнее было предположить, что это отрава.       — Именно! — воскликнул Обериний, радуясь, что нашёл понимающую аудиторию. — В том тексте было написано, что это растение хотели использовать, как яд, но в итоге раскрыли противоположные свойства. То есть они даровали врагу не смерть, а силу и выносливость. Иронично, не так ли?       В этот момент порыв ветра донёс до них новую, концентрированную волну смрада. Вилмар побледнел, схватился за живот и едва не лишился завтрака.       Обериний снова рассмеялся, и в его смехе было неподдельное удовольствие.       — Держись, Вилмар! Настоящие искатели приключений должны стойко переносить невзгоды! Максвелл, — кивнул он рыцарю, стоявшему на почтительном расстоянии с каменным лицом, — соберите это, только осторожно, нам ещё нужно получить из него эликсир.       — Только не говорите, что это вы хотите поднять на корабль, — с ужасом вымолвил принц, но ему уже никто не ответил.       Максвелл с командой, замотав лица плотной тканью, приступили к аккуратному срезу чудовищного цветка, Лазарий наблюдал за Вилмаром. Тот, отойдя подальше, смотрел на происходящее с широко раскрытыми глазами. В них читался и ужас, и неподдельный восторг. Именно так и вербуют души. Не угрозами и приказами, а вкусом опасности, горечью преодоления, пьянящим чувством причастности к чему-то невероятному. Обериний не просто добывал редкость. Он создавал общее воспоминание, уникальный опыт, который навсегда свяжет его с племянником. И Вилмар, да и сам Лазарий, сам того не замечая, с жадностью глотал наживку.       «Он показывает ему мир, о котором тот только читал в книгах, — с тоской думал Лазарий. — А я… я всегда лишь пытался оградить его от опасностей этого мира. Кто я на фоне этого, скучный надзиратель?»       — Итак, — произнёс Обериний, с гордостью осматривая тяжёлый, упакованный в плотную ткань трофей. — Добыча у нас в руках. Теперь ты, Вилмар, можешь считать себя одним из немногих людей в мире, кто видел это… благоухающее чудо природы.       Вилмар, всё ещё бледный, но с горящими глазами, неуверенно улыбнулся.       — Я… я никогда ничего подобного не видел. Это нечто. Но запах я бы предпочёл забыть как можно скорее…       — Это приключение, мальчик мой, — многозначительно сказал Обериний, проходя мимо него. — А они редко благоухают розами и пионами. Запомни это.       Обратный путь к шлюпке напоминал бегство из зачумлённого места. Команда, несшая трофей, старалась держаться с наветренной стороны, но ядовитый запах, казалось, преследовал их, цепляясь за одежду и волосы. Один из матросов, не удержавшись, склонился над кустом с громкими и выразительными последствиями.       — Кажется, он не разделяет Вашего восторга, дядя, — съёжился Вилмар, с новой силой прижимая саше к лицу.       — Ерунда! — отмахнулся Обериний, чья невозмутимость начинала казаться сверхъестественной. — Просто желудок у него слабый, не из благородной стали. А ты, я смотрю, держишься молодцом.       Эта простая похвала заставила Вилмара выпрямиться, несмотря на подкашивающиеся ноги и протестующее нутро. Он даже отнял мешочек от носа на пару мгновений, чтобы доказать свою стойкость, и тут же пожалел об этом.       Когда «ароматный» тюк наконец погрузили в отдельную, плотно закрытую лодку и отправили буксировать на почтительном расстоянии от фрегата, на палубе воцарилось напряжённое ожидание.       — Он стоит там под прессом, надеюсь, этого достаточно, чтобы тепло солнца и груз сделали своё дело. Когда я займусь этим снова, останется лишь драгоценная вода соцветия, — воодушевлённо проговорил Обериний.       — Главное, не опоздать, а то вода может и испариться, — заметил Лазарий и отнял у принца саше, чтобы «вымыть» из носа остатки этой вони.       — Тоже верно, — вздохнул лорд, — но как-то не хочется поднимать этот смрад на мой великолепный корабль…       Пока экипаж суетился, Вилмар прислонился к поручням.       — Я теперь до конца дней буду чувствовать этот запах во сне, — выдохнул он, но в его глазах всё ещё играли искорки. — Это было… отвратительно. Но чертовски интересно!       — Вот видишь, — Обериний подошёл к нему, снисходительно улыбаясь. — Настоящий мир не пахнет духами и пудрой. Он груб, резок и часто неприятен. Но именно это и делает его реальным. Твой отец прячется от этого в своих позолоченных залах. А мы — нет.       Вилмар, всё ещё морщась от призрачного запаха, смотрел на дядю не с отвращением, а с растущим уважением. Обериний не просто заставил его пережить неприятность. Он превратил её в испытание, которое они прошли вместе, и в урок о суровой правде жизни.       Когда величественный фрегат снова лёг на курс, унося их от острова, самый опасный груз был уже на борту. И пах он не гнилью, а обретённым доверием и жаждой приключений, которые Обериний так искусно посеял в душе принца.

***

      Следующая остановка в крошечном портовом поселении на островах Бронзы была стремительной, но плодотворной. Пока команда спешно загружала бочки с пресной водой и провизию, Обериний в арендованной хибаре, что служила то ли складом, то ли заброшенной таверной, наконец-то провёл свой заветный эксперимент.       Когда Лазарий, движимый уже не только тревогой, но и неподдельным интересом, заглянул внутрь, он застал картину, напоминавшую алхимическую лабораторию. На грубом столе стояли колбы и ступки, а в центре — небольшая стеклянная бутыль, заполненная мутной жидкостью густого, болотистого оттенка с бордовыми вкраплениями. Обериний как раз аккуратно доливал в неё крепкий алкоголь из фляги.       — Для консервации, — пояснил он, не отрывая взгляда от сосуда. — Чтобы наше сокровище не испортилось до прибытия в столицу. Иди сюда, Лазарий, взгляни.       И маг подошёл. Прежняя настороженность отступила перед лицом подлинного любопытства. Обериний достал из дорожного сундучка потрёпанный кожаный фолиант и развернул его на нужной странице.       — Смотри, — он провел пальцем по изящным, выцветшим чернилам. — Всё точно по рецепту. Обрати внимание на последовательность экстракции сока и его смешивания с огненной водой.       Лазарий склонился над страницей, его прозрачные глаза жадно впитывали каждую деталь. Он забыл о дурных предчувствиях, погрузившись в загадки древнего текста. Это была не бредовая идея лорда, а продуманная схема, основанная на забытых и утерянных знаниях.       — Поразительно, — прошептал он, проводя пальцем по схеме дистилляции. — Я читал о подобных техниках в архивах Дома Серебра. Но мне не приходилось делать это самому.       Обериний смотрел на него с одобрительной улыбкой, видя в его глазах то самое пламя, которое горело в нём самом — пламя первооткрывателя.       — Я знал, что ты заинтересуешься. Большинство видит лишь странности, а ты — суть. Поможешь мне с финальной стадией? Нужно точно выдержать пропорции.       Лазарий не мог отказаться, потому что ему было самому интересно, что из этого получится. Он уверенно отмерил нужное количество мутной жидкости, сморщившись от запаха. Из горлышка шёл такой концентрированный смрад, словно в бутылке происходило активное гниение плоти. В этот момент он не думал о Вилмаре или интригах. Он думал о знании. Обериний перестал быть коварным соблазнителем; он стал единомышленником, взрослым мужчиной, чья тяга к неизведанному была ему до боли близка.       — И на ком Вы будете его пробовать? — спросил Лазарий, закупоривая бутыль воском.       Обериний взял готовый эликсир, и в его глазах мелькнул огонёк азарта.       — О, в столице найдется дюжина людей, кто за монету готов на многое. Испытуемый всегда найдется. Но сначала мы проведём серию тестов на животных. Научный подход, ничего личного. Если собака не подохнет, то и с человеком вряд ли что-то случится.       В дверном проёме возник Вилмар.       — Ну как? Уже готово то… зелье? — спросил он, с любопытством разглядывая бутыль.       — Эликсир, Вилмар, эликсир! — поправил его Обериний, и его взгляд встретился с взглядом Лазария. Между ними пробежало мгновенное взаимопонимание, почти товарищеское. — Плод наших совместных трудов. И ты присутствовал при его рождении.       Лицо принца озарилось. Он видел, как Лазарий буквально сиял от вовлечённости, глядя на Обериния с непривычным уважением. Колдун же, ловя на себе этот восхищённый взгляд принца, на мгновение ощутил лёгкий укол той самой забытой тревоги. Он позволил себе увлечься. Позволил Оберинию очаровать себя не властью или интригами, а тем, что было ему ближе всего — жаждой знания. Да и, собственно, разве это плохо? Обериний, как ни крути, был вдвое старше их, и им было, чему у него поучиться.

***

      Путь к столице Серебра казался теперь и короче, и безрадостнее. Морские волны и крики чаек больше не радовали душу. С каждым днём Вилмар всё мрачнее поглядывал на горизонт, где скрывались расстоянием шпили королевского замка и его неизбежное будущее. Мысли о невесте возвращались всё чаще. Он пытался гнать их прочь, но тут же вспоминал слова дяди о выгодах союза, о силе, о долге. И ему становилось стыдно за свои мелкие, как казалось, устремления.       Однажды вечером они с Оберинием устроились прямо на досках палубы, прислонившись к сложенному канату. Между ними стоял кувшин с терпким вином. Вилмар молча тянул свой кубок, глядя на звёзды.       — Скучаешь по стенам дворца? — спросил Обериний, разгадав его настроение.       — Скорее… по свободе, которая была до них, — честно признался принц. Он сделал глоток, собираясь с духом. — Дядя… а как правильно вести себя с женщиной?       — Я был уверен, отец должен был тебя научить хоть чему-то, — усмехнулся лорд.       — Я не о… — он смущённо махнул рукой, — не об этом.       Обериний поднял бровь, но промолчал, давая тому договорить.       Вилмар нахмурился, сосредоточенно глядя в темноту.       — Я о другом. Вы сказали, что если я… ну, «по семейной традиции», — он слабо улыбнулся, — буду искать утешения в чужой постели… разве не лучше, чтобы жена об этом знала? Ну, то есть… показать ей, что я всё равно возвращаюсь к ней, а остальные — лишь развлечения ради? С женой, как Вы знаете, особо не позабавишься. Она же не для этого.       Обериний медленно поставил свой кубок на палубу. В его глазах вспыхнула и погасла искра горького разочарования. В этом наивном, циничном вопросе он увидел всю легкомысленную распущенность своего брата, его умение превращать долг в фарс, а честь — в пустой звук. Казалось, сам дух Вильгельма витал над палубой.       — Вилмар, — он заговорил тихо. — Ты предлагаешь не показывать ей уважение, а демонстративно его топтать. Ты хочешь не прийти к соглашению, а объявить войну в стенах собственного дома.       Вилмар тяжело вздохнул. Он ведь спрашивал вовсе не о жене, а о Лазарии, отношения с которым стали такими сложными. Его тяга к магу была фатальной, но она не убивала в нём любви к прекрасному полу. И как в такой ситуации оставаться верным, если даже жена уродина?       — Пойми, этот брак — не наказание. Это оружие. Одно из самых мощных в твоём арсенале. Твоя будущая супруга — не просто жена. Она — ключ к ресурсам её Дома, к её связям, к её лояльности. Она воспитана, чтобы управлять. Да, не королевством, но замком. И если ты с первого дня начнёшь публично унижать её, ты получишь не покорную жену, а умного, могущественного и смертельно оскорблённого врага в своей спальне. Враг у твоего плеча куда опаснее врага за стенами замка.       Вилмар слушал, опустив голову. Стыд жёг его щёки.       — Но что же делать? — тихо спросил он. — Я не могу притворяться влюблённым.       — Никто и не просит. Я прошу тебя быть умным. Относись к ней как к партнёру, к союзнику. Дай ей власть в её сфере — в управлении замком, в придворных интригах. Доверься её совету в вопросах, касающихся её Дома. Уважение, Вилмар, порождает ещё большее уважение. А из уважения может вырасти если не страсть, то прочный союз, который укрепит твою власть. Глупость — тыкать палкой в спящего льва, думая, что он овца. Не повторяй ошибок отца, который считал, что корона даёт ему право на любое пренебрежение.       — А если… если у меня есть человек, который мне интереснее жены… — Вилмар осознавал, что сам себе вырыл яму, но ему отчаянно хотелось услышать совет. Хотя бы намёк, как совместить несовместимое.       Обериний замер на мгновение, его взгляд стал пристальным и тяжёлым. Он понял, что разговор вышел за рамки абстрактных «чужих постелей».       — Интереснее? — переспросил он. — «Интерес» — это чувство, Вилмар. А чувствами правят не короли, а дураки. Ты спрашиваешь меня не о жене, а о том, как легализовать свою слабость.       Он отставил кубок и сложил пальцы.       — Позволь мне говорить с тобой начистоту, как с мужчиной, а не с мальчиком. Если этот «интерес» — не мимолётная прихоть, то это твоя уязвимость. И первое правило власти гласит: свою главную уязвимость нужно прятать как можно дальше и глубже. Не в объятиях жены, которой ты якобы хочешь «всё рассказать», и уж тем более не на виду у двора. Ты думаешь, твой отец не имел фавориток? Имел. Но он был достаточно умен, чтобы никогда не ставить их выше короны и не выставлять свою привязанность напоказ. Потому что тот, кого ты любишь по-настоящему, становится оружием против тебя самого. Твои враги не ударят по тебе. Они ударят по нему.       — С фаворитками отца сложно разобраться, их слишком много, — усмехнулся наследник, — так и не разберёшь, кто ему на самом деле дорог.       — И то верно, — поддержал Обериний, а после строго продолжил. — Если ты хочешь быть королём, тогда начни вести себя как король, а не как загулявший гарнизонный солдат. Король управляет. В том числе и своими слабостями. И помни, твоя личная жизнь станет достоянием двора. Каждая твоя победа и каждое поражение. Стоит ли временная прихоть потери сильного союзника и превращения собственного дома в поле боя?       Вилмар молчал, глядя на вино в своём кубке. Романтические грёзы разбивались о суровую реальность, нарисованную дядей. И в этой реальности его будущая невеста представала уже не некрасивой девушкой, а грозной фигурой, с которой приходилось считаться. Обериний не предлагал ему счастья. Он предлагал стратегию. И, как бы горько это ни было, Вилмар понимал — это был единственный разумный путь. Путь взросления, на котором его собственные желания уже мало что значили.       — Во всяком случае, как я уже говорил, если тебя, как и твоего отца, так тянут эти дешёвые юбки, — Обериний тяжело вздохнул, — сделай так, чтобы это осталось только между тобой и ими. Никому не нужна твоя правда. Ты хочешь облегчить свою совесть, переложив груз своей тайны на плечи жены? Это не благородство, это трусость. Ты сделаешь её заложницей твоего «интереса», и она возненавидит тебя и его. Счастлива та жена, что пребывает в неведении о постыдных страстях супруга. А если уж ты не в силах отказаться от своей слабости, — его голос стал ледяным, — то сделай так, чтобы об этом не знал никто. И внуши этому человеку, что его благополучие, да и сама жизнь, напрямую зависят от его умения быть тенью. Если он действительно дорог тебе, ты будешь хранить эту тайну. Одна неосторожность — и твой «интерес» станет твоей погибелью. И его тоже.       Вилмар кивнул и молча пригубил вина. Он не мог открыто спросить у дяди, как ему поступить с любовником мужчиной, потому что стыдился этого. Он точно понимал, что уж Лазария он никогда не явит свету, как своего фаворита, как бы ни хотел. Желание не прекращать своей связи с женщинами было обусловлено тем, что это было бы на виду, это было для него привычно, это отвело бы взгляд от Лазария. Ведь любовница в его положении была необходима, ни один мужчина не смог бы быть верным некрасивой жене. «Разве что слепой», — усмехнулся про себя принц. И вместе с тем он понимал, что никогда особо не задумывался о чувствах супруги. Ему сложно было считаться с мнением Лазария, а ведь он был важен для принца, поэтому желания будущей жены его и вовсе не волновали, а теперь их приходилось учитывать. Одно он понял точно, что они оба будут счастливы в неведении. И никому его правда в действительности не нужна.       Сам Обериний, впрочем, хоть и изрекал непреложные истины, никогда не считал себя обязанным следовать им со всей строгостью. Он не был наследным принцем, а с рождением Вилмара и вовсе оказался окончательно отодвинут от трона. И надо признать, это положение его вполне устраивало. Оно даровало ему свободу, недоступную брату или племяннику — свободу иметь деньги и влияние, но без груза высочайшего долга. Он мог позволить себе роскошь быть собой.       Его связь с Максвеллом, конечно, требовала определённой осторожности, но не такого тотального самоотречения, какого он требовал от Вилмара. В конце концов, они были господином и верным слугой, идущими плечом к плечу через множество опасностей — такое товарищество на грани фамильярности двор готов был простить, особенно чудаковатому лорду. А его слабое здоровье, о котором все давно знали, и вовсе играло ему на руку. Знать давно махнула рукой на личную жизнь болезненного аристократа с эксцентричными увлечениями, потеряв к ней всякий интерес. Его странности служили идеальной ширмой, скрывающей его подлинные привязанности.       И теперь, глядя на племянника, разрывающегося между долгом и желанием, Обериний с холодным удовлетворением осознавал преимущества своей позиции. Он мог диктовать правила игры, сам оставаясь по ту сторону доски. Он учил Вилмара жертвовать всем ради короны, наслаждаясь тем, что ему самому эта корона была не нужна. Это давало ему сладостную власть — быть тем, кто указывал путь, по которому ему самому не нужно было идти.

***

      Холодный, пронизывающий ветер с залива вздымал знамёна на башнях, когда в начале зимы, ещё без снега, но уже с ледяным дыханием в воздухе, на горизонте показался долгожданный фрегат Дома Серебра. Весть достигла королеву быстрее, чем официальный доклад. Бросив все, Оливера отдала распоряжение собрать двор и почётный караул. Её сердце, столько месяцев сжимавшееся от тревоги, наконец забилось в ритме надежды.       Казалось, Север и покушение должны были исчерпать лимит опасностей, но судьба подбросила им встречу с кракеном. И всё же теперь, глядя на приближающийся корабль, Оливера позволяла себе думать, что её сын и впрямь родился в рубашке. Все ужасы остались за кормой, и вот он, живой и здоровый, возвращался домой.       Когда судно бросило якорь, а сходни с грохотом опустились на причал, Оливера глухо вдохнула, заметив на палубе знакомый стан. Столица встречала Вилмара ликованием — народ гудел, а редкое для этого времени года солнце заливало всё вокруг ослепительным светом. В его лучах светлые пряди наследника отливали почти золотом, и он стоял на носу корабля, гордый и невредимый, как будто все испытания лишь закалили его.       И только сейчас, увидев его в полный рост после долгой разлуки, Оливера с внезапной ясностью осознала: перед ней почти двойник молодого Вильгельма. Того дерзкого принца, которого она впервые увидела много лет назад. Правда, тогда всё было наоборот: он стоял на земле, а она, юная колдунья с Василисковых островов, сходила по трапу, робко вглядываясь в своё новое будущее.       Она украдкой взглянула на короля, стоявшего рядом. Его лицо было мрачным, взгляд, устремлённый на сына, тяжёлым и лишённым радости. И как всё так перекосилось? Почему даже сейчас, видя в отпрыске собственное отражение, он не чувствовал ни гордости, ни отцовской нежности? Удручённый затянувшейся «болезнью» племянницы Каура, Вильгельм лишь сжимал кулаки, раздражённый тем, что наследник вернулся таким — не сломленным изгнанием, а сияющим здоровьем и уверенностью.       — Ни капли раскаяния, — прошипел он сквозь зубы, глядя, как Вилмар, улыбаясь, приветствовал толпу. В его осанке не было и тени сожаления о той дерзкой выходке, что отправила его на Север. Напротив, казалось, он и сейчас был готов повторить её.       — Вильгельм, — тяжело выдохнула Оливера, и её взгляд, полный упрёка и усталой боли, встретился с глазами мужа.       Он холодно усмехнулся, отводя взгляд от жены к сыну, который уже сходил на берег.       — Что же, пусть радуется, — голос короля прозвучал тихо, — если Гильрея подохнет от своей горячки, я вышлю его из столицы. Ему, как погляжу, всё равно нравится путешествовать.       Вслед за Вилмаром на причал сошёл Обериний. Его появление было таким же, как всегда, неспешным и преисполненным скрытой иронии. А за ним, словно тень, следовал Лазарий. Его лёгкая, почти незаметная улыбка, обращённая к происходящему, и спокойная осанка действовали на Оливеру умиротворяюще. Её названный сын, отправившийся на Север вслед за родным, помог последнему преодолеть все невзгоды и опасности, и она была безмерно благодарна ему.       Вид этих двоих, брата мужа, всегда сохранявшего к ней доброе отношение, и верного хранителя её сына, растопил последние остатки холода, пробившиеся в душу после слов Вильгельма. В её груди снова потеплело, вытеснив горечь и обиду.       Оливера расправила плечи, и её лицо, обращённое к спускавшимся с корабля, озарила искренняя, широкая улыбка. Её мальчик был дома. Он был в безопасности. И он был не один. А всё остальное могло подождать. Сейчас её мир, хоть и ненадолго, снова был цел.       Их встретили со всеми подобающими почестями, но королева, отбросив протокол, уже не могла сдержаться. Едва Вилмар ступил на землю, она притянула его к себе в объятия, такие сильные, что, казалось, в них была заключена вся тоска прошедших долгих месяцев. Она чувствовала под пальцами грубую ткань его мантии, запах морской соли и ветра в его волосах и, самое главное, его твёрдую осанку. Она не отпускала его, словно боялась, что он снова исчезнет.       — Хватит уже, я же не ребёнок, — вздохнул он наконец, слегка отстраняясь. В его голосе звучало капризное раздражение, но в уголках губ пряталась смущённая улыбка.       — Для меня ты всегда им будешь, — тихо ответила Оливера, не выпуская его рук из своих и глядя ему в лицо, словно пытаясь запечатлеть каждую черту. — Даже когда ты станешь сварливым королём с проседью.       За спиной Вилмара послышалась добрая усмешка Лазария. Но вскоре и он угодил в объятия королевы, однако, в отличие от принца, он с благодарностью их принял.       Оливера на мгновение подняла взгляд и встретилась глазами с Оберинием. Тот стоял поодаль, наблюдая за сценой со слегка отстранённой вежливостью. Он понимал. Он всегда понимал, что значил для неё Вилмар.       Уже во дворце Обериний стоял перед своим братом, красочно описывая тот момент, когда обнаружил разбитый корабль принца. Он упирал на драматизм ситуации, на собственную решительность и, конечно, на удачу, что свела его с племянником в столь роковой час.       — И вместо того, чтобы немедля отправиться в столицу, вы повернули к чёрту на рога, — ехидно подытожил Вильгельм. Его взгляд скользил по брату с привычной смесью раздражения и скуки. — И что на этот раз ты искал? Очередной сорняк для своей коллекции?       — Я не только искал, — сладко поправил его Обериний, — но и нашёл. Прекраснейшее соцветие, дарующее, согласно древним манускриптам, невиданную силу и выносливость. Я даже изготовил из него эликсир. Желаешь первым испробовать? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Освежить кровь?       Лазарий, услышав это, встрепенулся так, что чуть не споткнулся на ровном месте. Они же дали эту мутную жижу лишь полудикой собаке в порту, да и то не дождались результата, поспешно отплыв! Дать непроверенный эликсир королю?! Это было верхом безрассудства!       — Такие вещи пить надо точно не мне, — флегматично отмахнулся Вильгельм, но в его глазах мелькнула тень любопытства. — Это ты у нас вечно кашляешь и кровью полы заливаешь. Испей-ка сам своё пойло. Авось, и щёки румянцем покроются.       Обериний склонил голову в подобии поклона, скрывая усмешку. Он и ожидал такого ответа. Его «предложение» было лишь привычной бравадой, на которую Вильгельм тут же повёлся.       — Как пожелаешь, — вздохнул он с напускной обидой. — Отвергнутое братом лекарство придётся испытать на ком-то другом. Жаль. Мог бы исцелить тебя от… чего-нибудь…       «Глупости, трусости… если уж случайно подох бы, то невелика потеря», — закончил он про себя.       По случаю возвращения наследника был запланирован грандиозный пир. Вильгельм, конечно, первым делом отправил гонца к королю Кауру с известием, что его сын благополучно вернулся. В письме он с притворной заботой осведомился о здоровье Гильреи и выразил надежду, что «бог смилостивится над бедняжкой», прикрыв благочестивыми фразами своё алчное желание поскорее заполучить её приданое. До пира ему не было никакого дела, но раз уж сын вернулся, король вынужден был присутствовать на совместных ужинах, где слушал рассказы о всех опасностях и приключениях. Где-то в глубине души Вильгельм ощущал что-то похожее на зависть. Ведь своей ссылкой на Север он хотел унизить и сломить Вилмара, словно одной провальной коронации было мало. А по итогу его отпрыск вернулся не сломленным, а овеянным ореолом героя, с историями, которые королевские запевалы уже складывали в захватывающие баллады.       Тем временем Оливера буквально не могла нарадоваться возвращению сына. Она хлопотала вокруг него, с её лица не сходила улыбка, и, казалось, вместе с ним она вновь обрела смысл существования в этих холодных каменных стенах. Она осыпала его вниманием, заранее предугадывая малейшие желания, словно пытаясь наверстать все потерянные месяцы за один день.       Лазарий, наблюдавший за этой идиллией с привычной спокойной улыбкой, внезапно провёл параллель. Немудрено, что Вил вырос таким непробиваемым эгоистом, если с самых пелёнок его мать, пусть и из самой искренней любви, создавала для него мир, вращающийся исключительно вокруг его желаний. Да, в детстве она могла быть им недовольна, но даже когда он переходил все мыслимые границы (будь то опасная шалость с порезом на его, Лазария, шее или те удары плетью, что маг получил по его же вине), она ограничивалась строгой, но короткой беседой, никогда не доводя наказание до сути.       «Ну да… — иронично подумал Лазарий. — Откуда тебе знать о границах чужих чувств и прав, если с самого рождения все вокруг тебя существовали лишь для того, чтобы предугадывать и исполнять твои желания?»       Его взгляд скользнул с сияющей Оливеры, сдувавшей с сына несуществующую пылинку, на мрачного Вильгельма, видевшего в отпрыске лишь угрозу своему положению. Две крайности, два воспитания, что слились в одном человеке, создав этого блистательного эгоиста.       Сам принц с нескрываемым удовольствием погрузился в привычный мир дворцовой роскоши и безоговорочного услужения. После месяцев лишений и опасностей мягкие ковры, обильная еда и подобострастные взгляды придворных были ему как бальзам на душу. Однако, стоило отдать должное, присутствие при дворе Обериния вносило в эту праздность свои коррективы. Герцог, не теряя времени, окунулся в дела королевства, и с лёгкостью опытного игрока стал привлекать к ним племянника.       — Государство не ждёт, пока король соизволит обратить на него внимание, — заметил как-то Обериний, разворачивая перед Вилмаром карту торговых путей. — Если ты хочешь когда-нибудь править, тебе стоит знать, откуда течёт золото в твою казну и куда оно утекает.       Вильгельм, наблюдавший за этим со стороны, корчился от молчаливой ярости. Он был недоволен, чувствуя, как брат отбирал у него единственное, что он пока мог удержать — контроль над собственным сыном. Но открыто возразить он не смел. Он слишком долго держал Вилмара вдали от реальных дел, третируя его и отстраняя от власти. Теперь, когда сын вернулся возмужавшим и с поддержкой Обериния, королю оставалось лишь с кислой миной смириться с тем, что Вилмар присутствовал на советах хотя бы как наблюдатель.       И каждый такой совет был для Обериния маленькой победой, а для Вильгельма — унизительным напоминанием о его провале как отца и правителя. Он видел, как загорались глаза Вилмара, когда тот слушал разговоры о налогах, флоте и дипломатии — всё то, в чём он сам ему годами отказывал. И в глубине души Вильгельм понимал: он собственными руками подготовил почву для того, чтобы сын увидел в Оберинии того наставника, которого так и не дождался от него самого.       Дела, в которые планомерно погружал его герцог, мгновенно отошли на второй план, когда в замок начали стекаться приглашённые на грандиозный праздник в честь возвращения Вилмара. Залы наполнились музыкой, смехом и шелестом дорогих тканей. Среди пёстрой толпы гостей, словно яркие бабочки, мелькали и бывшие фаворитки принца, каждая из которых отчаянно надеялась вернуть его внимание и свои пошатнувшиеся позиции при дворе.       Вилмар с наслаждением окунулся в этот водоворот. После месяцев лишений и смертельных опасностей он жаждал лёгкости, восхищённых взглядов и беззаботного флирта. Он был в своей стихии, и власть, которую он чувствовал над этими женщинами, была сладкой компенсацией за все унижения от отца, пережитые за эти дни.       Обериний, наблюдавший за этим с привычной иронией, нашёл момент, чтобы снова ввернуть своё предостережение, хотя на этот раз его тон был скорее снисходительным, чем строгим.       — Не увлекайся слишком этими прелестями, — сказал он тихо, подойдя к племяннику, когда тот на мгновение остался один. — Легкомысленные утехи — плохие советчики для будущего короля.       Однако, видя блеск в глазах Вилмара и чувствуя атмосферу вседозволенности, царившую вокруг, герцог лишь развел руками и позволил себе циничную улыбку.       — Ладно уж, — вздохнул он с преувеличенной покорностью судьбе. — Повеселись как следует. Пока ещё ты не связан брачными узами, а потому… так и быть, имеешь право хорошенько отпраздновать свою утекающую свободу.       Эти слова прозвучали как скрытое разрешение, и Вилмар с готовностью его принял. В конце концов, Обериний всегда понимал его лучше, чем отец. И если уж сам дядя советовал насладиться моментом, почему бы и нет? Принц снова растворился в толпе, но вскоре его скользящий взгляд наткнулся на колдуна, который стоял в стороне, о чём-то тихо беседуя с королевой. Лазарий следил за каждым его движением, но оставался на своей позиции наблюдателя, делающего молчаливые выводы. Эта наигранная покорность слегка задела Вилмара, вызвав смутное раздражение.       И в этот момент к нему, словно тень, подобралась Агата. Черноволосая, с глазами, горящими лихорадочным блеском, она едва сдерживала восторг.       — Ваше Высочество, — поклонилась она с подчёркнутой почтительностью, но взгляд её, игривый и полный надежды, тут же выдавал её истинные намерения. — Не передать словами, как я скучала по Вам!       Она была его любимой фавориткой, самой юной и пылкой. Сейчас она прибыла на праздник со своим престарелым мужем, который, как и полагалось, уже затерялся где-то в толпе, оставив её на свободе.       Вилмар смотрел на неё и с удивлением ловил себя на том, что не чувствовал прежнего пьянящего влечения. Её красота казалась ему теперь какой-то… привычной. Но тут в памяти всплыло уродливое лицо с портрета его невесты. Досадная мысль пронзила сознание: Агата невероятно хороша, и было бы глупым упущением не насладиться этой красотой в горизонтальном положении, пока ещё была такая возможность.       Его лицо расплылось в улыбке. Он протянул к ней руку, и его пальцы мягко сомкнулись вокруг её запястья.       — Агата, — произнёс он, и в его голосе зазвучали привычные для неё сладкие нотки. — А я гадал, увижу ли тебя сегодня. Твоё отсутствие сделало бы этот праздник унылым.       Он видел, как она расцвела от этих слов, как её грудь вздымалась чаще под тонкой тканью платья. Это было слишком просто, даже предсказуемо. Но в этом и была её прелесть. Это была лёгкая, ни к чему не обязывающая отдушина перед тем, как его навсегда заточат в браке по расчёту. Последний глоток свободы, сладкий и бездумный. И он был намерен выпить его до дна.       Где-то рядом мелькнула Риверия. В отличие от пылкой Агаты, она наблюдала за сценой со спокойной, почти снисходительной улыбкой. Она не питала иллюзий. Пока на горизонте была эта юная черноволосая фурия, боровшаяся за внимание принца с щенячьим рвением, у неё, Риверии, не было даже шанса. Но она была слишком умна, чтобы показать свою досаду.       Лично поприветствовав Вилмара изящным поклоном и обменявшись парой светских любезностей, она так же грациозно отплыла в сторону, где стоял Лазарий.       — Лазарий! — её улыбка стала шире и, возможно, искреннее, когда она обратилась к магу. — Рада видеть Вас в полном здравии! Уж сколько слухов ходило о ваших приключениях с принцем, как мы все здесь переживали.       Маг уважительно поклонился женщине, его лицо сохраняло привычную маску учтивости, но взгляд против его воли снова метнулся в сторону, выискивая в толпе фигуру принца. Он видел, как Вилмар склонился к Агате, и ревность сжала его сердце. «Так быстро», — горько подумал он. После всех их разговоров, после всего пережитого, стоило им вернуться в стены дворца, как принц с готовностью окунулся в свои старые привычки.       Риверия, уловив его взгляд, как бы невзначай взмахнула веером у лица, искусно направляя его внимание.       — Принца искать не стоит, — произнесла она мягко, с лёгкой, понимающей ноткой в голосе. — Агата, вероятно, завладела всем его вниманием. Надолго ли — вопрос, но пока… — она элегантно пожала плечом, словно говоря: «Что поделаешь, таковы нравы».       Лазарий медленно перевёл на неё взгляд. В её словах не было злобы, лишь констатация факта и попытка продолжить беседу. Их любезная переписка, её попытки заручиться его дружбой — всё это было частью её стратегии по укреплению своих позиций при дворе. И сейчас она использовала каждую возможность, чтобы снова сократить дистанцию.       А маг думал о принце и с досадой принимал его выбор. Что ещё оставалось делать? Ревновать? Скандалить? Это всё было бессмысленно и ни разу не привело к успеху. Да и такова была эта чёртова система распределения власти. Принц был порождением этой системы — избалованным, своевольным, привыкшим брать то, что хочется. Он терпел Агату и раньше, до того, как между ним и Вилмаром рухнули последние условности. Видимо, придётся терпеть и сейчас.       «Спасибо на том, что хоть её выбрал, а не какую-нибудь новую столичную шлюху», — с горькой иронией подумал Лазарий.       — Вы, как всегда, проницательны, леди Риверия, — ответил он учтиво. — Полагаю, у принца сегодня немало причин для праздника. И он… имеет полное право распоряжаться своим временем.       Он сказал это скорее для себя, чтобы принять неизбежное. Чтобы вновь надеть ту самую маску невозмутимости, без которой в этих стенах было не выжить. И пока Вилмар предавался легкомысленным утехам, Лазарий оставался на своём месте хранителя, советника, но не любовника, о котором можно заявить так же, как Вил мог заявить об Агате.

***

      Когда вечер окончательно накрыл замок, Лазарий, проводив взглядом последнюю карету из окна, стал мерить шагами свою башню. Здесь теперь был только кабинет. За время его отсутствия ему подготовили покои, от которых он годами отказывался. В башне ему было спокойнее, но теперь, когда он так вырос, оставаться здесь было уже недопустимо. Лазарию полагалась широкая постель, какую было не вместить в этом помещении. И всё же он был именно здесь, метался по скрипучим половицам, словно раненый зверь в клетке.       Он видел, как под конец вечера Вилмар исчез. Видел, как растворилась в толпе и Агата. Сложить два и два не составляло труда. Итог был очевиден, предсказуем и оттого невыносим. Если на пиру у него ещё выходило держать себя в руках, то теперь он был вне себя от ярости. «О какой близости душ он говорил, если, едва вернувшись, потащил в постель первую же юбку?»       Лазарий понимал: Агата давно была в списке его любовниц. Да и не она одна. В его постели этой ночью могла оказаться любая, но он выбрал ту, что уже знала его привычки и была готова на всё. Лазарий тоже мог бы оказаться в их числе, но сейчас, охваченный гневом, ему хотелось верить, что ему хватило бы гордости выгнать принца взашей. Их связь была ошибкой. Колдун чётко это осознавал и корил себя за слабость. Им и начинать не стоило, тогда всё осталось бы как прежде. Но они начали, и Ларра не мог это закончить.       Он хотел. Но стоило ему представить, как их связь рушится, всё внутри леденело. Переживал ли так принц, думая о нём? Вряд ли. Если бы Вилмар хоть немного о нём думал, он бы не стал звать к себе другую. Сколько этих «других» будет? Лазарий не мог примириться даже с будущей женой, что уж говорить об этих временных утехах.       Память услужливо подкинула воспоминания с Гефеста, ту самую танцовщицу, подосланную Эдмарионом. Но тогда… тогда Вилмар не воспользовался «подарком». Однако ясно дал понять — так будет не всегда. Теперь это «не всегда» наступило. И постель принца в эту ночь определённо не пустовала. Да и, собственно, почему бы и нет? Вилмар уже не раз разочаровывал его в этом. Глупо было ждать, что на этот раз он вдруг поступит иначе. Но Лазарий надеялся, и ему самому от этого было тошно.       Он сжал виски, пытаясь выдавить из себя эти мысли. Он хотел быть таким же — лёгким, безразличным. Если Вилмар не хотел глубокой связи, не ценил её, почему бы и Лазарию не поступать так же? Просто получать физическое удовольствие, а в остальное время жить своей жизнью, искать утешения в других. Пренебрегать, как пренебрегали им.       «Да, — думал он, с горечью глядя в тёмное окно. — Если он не хочет глубины, он её не получит. Никакой».       Но проблема была в самой его сути. Он мог обмануть Вилмара, притвориться холодным и безразличным. Он мог строить стены и играть в циничную игру. Но он не мог обмануть себя. Каждая клетка его тела, каждая струна души тянулась к тому человеку. Эта связь для него никогда не была просто утехой. Она стала фундаментом, на котором он, сам того не желая, выстроил своё хрупкое существование.       Ему казалось, что раз их связь уже случилась, она должна быть нерушимой, как обет. Он хотел обладать принцем единолично, чтобы лишь он один волновал его кровь, чтобы все другие померкли в сравнении. Он хотел быть исключительным, потому что Вилмар был таким для него. Никто другой не цеплял его взгляд, не будил и тени интереса. Он изучал гостей, женщин, мужчин, но будто сам дьявол издевался над его чувствами: никто не заинтересовал его. Ни единой искры. Вилмар стал наваждением, проклятием, от которого не было спасения.       — Если так, — тихо выдохнул колдун, и в его глазах вспыхнул холодный, отчаянный огонь, — то и я стану твоим проклятием.       На следующий день Лазарий с почти маниакальным упорством вернулся к своим обязанностям. Долгое отсутствие основательно нарушило график занятий с Оливерой, которая должна была готовить своего ученика к званию хранителя. Колдун и рад был погрузиться в учёбу с головой, навёрстывая упущенное. Это был идеальный способ не думать.       Королева, разумеется, подробно расспрашивала его о ранении и исцелении сына. Лазарий, сохраняя бесстрастное выражение лица, заверил её, что её эссенция сотворила чудо, и рана зарубцевалась быстро и без следа. Вилмар же, когда мать попыталась осмотреть его, резко оборвал её, заявив, что он уже не ребёнок, чтобы бежать с каждой царапиной к матери. Он опасался, что старый, почти заживший шрам вызовет вопросы, а потому вежливо, но твёрдо попросил Оливеру не докучать ему излишней заботой.       Оливера, чуть оскорблённая, но понимающая, с удвоенной энергией взялась за обучение Лазария. Она с горечью вздыхала, что столько времени было потрачено впустую из-за северной ссылки, и теперь приходилось навёрстывать ускоренными темпами.       Лазарий с облегчением окунулся в древние фолианты и магические практики. Их дни с самого возвращения были расписаны по часам: принц пропадал с Оберинием, погружаясь в государственные дела, маг — с Оливерой, штудируя тонкости защиты и управления потоками энергии. Помимо всего этого вечерами он возвращался к своим тёмным практикам, до сих пор считая их более сильными.       Но именно в тот день, когда Лазарий больше всего жаждал потеряться в рутине учёбы, в просторный кабинет, заваленный свитками и книгами, вошёл Вилмар. Оливера вся расцвела при виде сына.       — Прям как в старые добрые времена, — улыбнулся наследник. Он прямиком подошёл к столу, где они работали, и его взгляд скользнул по Лазарию, прежде чем обратиться к матери.       — Вилмар, сынок, почему ты здесь? — вскинула брови женщина. — Разве ты не должен сейчас быть с Оберинием и отцом?       — Матушка, мне нужна твоя помощь, — начал он без предисловий. — И твоя тоже, Лазарий. Помнишь те яды и экстракты, что мы приобрели на Сингапуре?       Оливера насторожилась, её пальцы непроизвольно сжали край свитка.       — Какие ещё яды?       — Да разные, — пожал плечами Вилмар. — Умеешь ли ты с таким работать?       — В некоторой степени да, — ответила она осторожно. — Но, Вилмар, с ядами шутки плохи. Для чего это тебе?       — Как ты знаешь, на Севере я получил ранение от предателя, — ответил принц, — но это больше недоразумение. Он этого не планировал. Изначальный его план заключался как раз в том, чтобы отравить меня во сне. И у него бы это вышло, если бы всё прошло по плану, — спокойно ответил он. — А на Сингапуре местный травник подал мне идею. Есть способ выработать иммунитет к ядам. Медленно, малыми дозами. Я прошу вас, займитесь этим. Я не намерен давать своим врагам такое очевидное преимущество. Для Лазария это тоже полезно, он умеет варить те виды ядов, что убивают. Но мне нужны теперь те виды и дозировки, какие сделают меня сильнее. И, разумеется, это должно остаться между нами тремя.       — Вилмар, — тяжело вздохнула женщина, — твоя идея опасная, хоть я и понимаю её привлекательность. Но даже в малых дозах яд есть яд. Ты будешь отравлен, тебе будет плохо. Ты скоро женишься, разве сейчас время, чтобы…       — Дядя запретил мне жаловаться на этот брак, — скривил губы Вилмар, — но коль уж Гильрея заболела и до сих пор поправляет здоровье, то если ей суждено стать моей женой, то она ею станет, в каком бы я ни был состоянии. Пока вестей нет, так зачем терять время?       Его просьба не была обычным желанием или прихотью, она больше походила на приказ будущего короля, осознавшего свою уязвимость. Лазарий, всё ещё чувствуя на языке горечь прошлой ночи, смотрел на Вилмара и иронично думал, что привлечь к этому Оливеру было отличной идеей. От злости он готов был отравить его, чтобы Вилмар, раз уж по собственной воле не мог остепениться, никому не достался вовсе. Ни Агате, ни Гильрее, ни ему.       — Я изучу… — запнулась Оливера, её пальцы нервно перебирали страницы лежавшего перед ней фолианта. — Я подготовлю всё необходимое… Лазарий, тебе нужно будет показать мне, что вы купили. Быть может, там есть, с чего можно начать. Хотя в целом, яд составить несложно и из того, что у меня имеется…       — Спасибо, — улыбнулся принц. — Я могу доверить это лишь вам двоим. И, Лазарий, — он повернулся к магу, — как закончишь здесь, найди меня, пожалуйста.       — Зачем? — нахмурился колдун, не в силах скрыть раздражение. Его первым порывом было отказаться, спрятаться за срочной работой.       — У нас с прибытия не было времени даже нормально поговорить, — улыбка Вилмара стала немного натянутой. — Хотел просто провести время вместе.       — Я очень занят, — начал Лазарий холодно, — да и твоя новая просьба потребует…       — Ступай, Лазарий, — мягко прервала их Оливера. Она смотрела на сына с материнской нежностью и пониманием. — Мне нужно найти кое-какие материалы для… ну, ты понял. Я справлюсь сама, а вы идите. Проведите время. Всё равно сегодня дальше теории мы не продвинемся.       Она сделала ему едва заметный знак, словно говоря: «Не упрямься». Лазарий почувствовал, как его защита дала трещину. Он был зажат между долгом, который только что на него возложили, и личным желанием сохранить дистанцию. Но приказ королевы и настойчивый взгляд Вилмара оставляли ему мало выбора.       Он кивнул, отложив перо в сторону.       — Хорошо.       Вилмар тут же просиял, его прежняя серьёзность куда-то испарилась.       — Отлично! Пойдём, я тебе кое-что покажу.       Лазарий с тяжёлым сердцем и смешанными чувствами последовал за принцем из кабинета. Вилмар молча повёл его по коридорам и словно не знал, как начать разговор. Лазарий, конечно же, не стремился помогать ему в этом. Когда парень понял, что принц вёл его в сторону покоев, внутри всё моментально вспыхнуло сдерживаемой до этого яростью.       — Куда ты ведёшь меня? — холодно спросил он, остановившись.       — В свои покои, разумеется, — спокойно ответил Вилмар, обернувшись.       Лазарий оглянулся вокруг, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет. Затем он вперился взглядом в глаза принца, гневно раздувая ноздри.       — Ты что, смеёшься надо мной?! Думаешь, я стану… — зашипел он, словно змея, готовясь к укусу.       — Лазарий, — тяжело выдохнул блондин и неодобрительно покачал головой. Этот жест, полный снисходительности, вывел мага из себя окончательно. Он ещё и порицал его, в самом деле?! — Я хочу подарить тебе подарок, он в моих покоях. Да и… ты ведь не был у меня с тех пор, как мы вернулись. Из-за приближающегося брака меня переселили в покои побольше. Прям как у отца, — хмыкнул принц, и в его голосе прозвучала горькая насмешка. — Гильрее уже тоже приготовили место, хотя лично я мечтаю, чтобы она случайно больше не проснулась.       Эти слова, сказанные с неприкрытым цинизмом, на мгновение ошеломили Лазария. Он всё ещё стоял, сжимая кулаки, но ярость вспыхнула ещё сильнее.       — Какой ещё подарок? — проскрежетал он, не сдвигаясь с места. — Мне не нужны твои подарки.       — Тот, что купил специально для тебя, — Вилмар повернулся и снова пошёл вперёд, теперь уже не оглядываясь, словно был уверен, что Лазарий последует за ним. — Или ты предпочитаешь, чтобы я вручил его тебе при всех? Можешь не отвечать, — бросил он через плечо, — я и так знаю, что нет.       Лазарий замер в нерешительности. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он развернулся и ушёл. Но проклятое любопытство и отчаянная надежда, которую он презирал в себе, заставили его сделать шаг вперёд. Затем ещё один. Он шёл за Вилмаром, как заколдованный, ненавидя и себя, и принца, и этот подарок, который вдруг стал для него интересным.       Лазарий медленно переступил порог, его взгляд скользнул по новым покоям с холодным безразличием. Пространство и впрямь было внушительным, но мысли его предательски метнулись к тому, что эти стены уже видели Агату. Он сжал челюсти, чувствуя, как горечь снова подступает к горлу.       — Я перебрался сюда только сегодня, — прозвучал голос Вилмара, прерывая его тяжёлые размышления. Принц стоял у камина и указывал на диван, где лежала изящная резная шкатулка.       Лазарий узнал её сразу — работа мастеров Гефеста. И назначение её было столь же очевидным. Несмотря на все его отговорки и отказы, Вилмар, видимо, всё же заказал ему кинжал.       Скрестив руки на груди, маг на мгновение задержался у порога, демонстрируя своё нежелание быть здесь. Затем, закатив глаза с театральным вздохом, он всё же сделал несколько шагов вперёд и взял шкатулку. Внутри на бархатной подкладке лежал кинжал. Рукоять, как он и ожидал, была выполнена из кожи ската. Но его дыхание на мгновение перехватило, когда он увидел ножны. Это было не просто хранилище для клинка, а настоящее произведение искусства. По всей их длине извивалась объёмная змея. Её чешуя казалась почти живой под светом камина, а в глазах-рубинах плясали крошечные отблески пламени.       Этот символ был выбран не случайно. Змея — геральдический символ Василисковых островов, его родины. И именно белая змея с алыми глазами являлась наследнику в том долгом и болезненном сне, когда он, борясь с отравлением и раной, проходил через лабиринты бреда и горячки. Этот образ навсегда врезался в память Вилмара, став неотъемлемой частью Лазария.       Маг молчал, не в силах оторвать взгляд от подарка. Этот кинжал был не просто дорогим предметом. Это была сложная, многогранная вещь: и признание его истинной сути, и напоминание об их странной, неразрывной связи. Но слова с губ колдуна сорвались совсем далёкие от благодарности:       — Припрятал его на такой случай, чтобы откупиться? — ехидно спросил он, всё ещё сжимая в руках шкатулку, словно она была ему противна.       — Нет, его привезли только сегодня утром, — честно ответил принц, не отводя взгляда. — Такой заказ требовал больше времени, чем мечи. И я не откупаюсь. Этот подарок ты заслужил. Я ведь проиграл тот кинжал Ферросу… да и потом… — Вилмар слабо улыбнулся и сделал шаг ближе, сокращая дистанцию. — Если ты злишься из-за Агаты, то ничего не было.       — Ты за дурака меня держишь? — горько усмехнулся Лазарий, отставив шкатулку на стол с таким видом, будто от неё разило едким запахом. — Ты пропал вместе с ней и…       — И что? — Вилмар поднял бровь, сохраняя невозмутимость. — Мы мило общались в малой зале. И потом… я подумал, что ты взбесишься, если я позову её в свои покои. Вот и всё.       Лазарий впился взглядом в принца, пытаясь найти в его глазах хоть крупицу лжи. Но Вилмар смотрел прямо и спокойно, с лёгким укором, будто действительно был невиновен. И доказательств у мага не было — лишь гнетущее чувство в груди и память о том, как они исчезли.       Он не хотел верить. Каждая клетка его тела кричала, что его обманывали. Но рациональная часть сознания не находила явных изъянов в его словах. А желание поверить, это проклятое, слабое желание, уже начало растапливать лёд вокруг его сердца.       Он не знал, что Вилмар говорил правду лишь отчасти. Да, принц не приглашал Агату в свои покои. Ему хватило и полумрака малой залы, куда никто не заглянул, стоило им там скрыться. Но «милое общение» было куда более страстным и откровенным, чем он готов был признаться. Просто теперь, глядя на напряжённое лицо Лазария, Вилмар понимал, что Обериний был чертовски прав. Никому не нужна была его правда. Лазарий мог быть счастлив только в неведении. Что ж, пусть так и будет.       — Ты ведь помнишь, я обещал, что не притронусь к тебе, пока ты сам не попросишь, — напомнил принц с улыбкой, — ты не просишь, и я терпеливо ожидаю. Но стоит тебе лишь дать мне намёк…       — Правда ничего не было? — нахмурился маг.       — Не было, — подтвердил он твёрдо, заставляя себя выдержать его взгляд. — Сейчас меня волнуешь только ты, — а вот здесь Вилмар сказал чистую правду.       Внутри же всё сжималось от странной, непривычной горечи. Он не хотел лгать. Изначально он дал себе слово быть честным с Лазарием, не прятать свой образ жизни, не притворяться тем, кем не был. Он хотел, чтобы маг принял его целиком, со всеми его недостатками и условиями, которые прилагались к их порочной связи. Но потом был разговор с Оберинием. И Вилмар внял его словам. Вываливать человеку всё подряд, зная, что это его ранит, это не искренность, а попытка переложить на него ответственность за собственный выбор. Он хотел, чтобы Лазарий сказал ему: «Да, я всё понимаю, поступай как знаешь», чтобы снять с себя вину. Но этого не случится. Истинная сила — нести свой крест молча и самому решать, какой ценой сохранить то, что ему дорого. А Лазарий был ему дорог. На удивление, он в нём так нуждался, что вообще не мог представить, чтобы их отношения были не такими, как сейчас. Была лишь одна проблема. Сжигающая всё на своём пути ревность мага. Она могла разрушить их связь. Но и фаворитки вроде Агаты тоже были необходимы, чтобы поддерживать репутацию, чтобы двор не заподозрил, кто на самом деле представлял для него интерес. Чтобы никто даже не подумал заподозрить его в связи с мужчиной, что было бы скандалом и ударом по его авторитету. Если эта связь раскроется, это погубит их обоих. И если ложь была единственным способом сохранить его хрупкое счастье с Лазарием, то он был готов её использовать. Ради того, чтобы хоть что-то в его жизни оставалось настоящим.