KINGDOMS

      Сознание возвращалось к Вилмару медленно. Первым, что он ощутил, была твердость пола под спиной и… тепло. Тепло чьих-то коленей под его головой. Он заставил тяжелые веки подняться, и в поле зрения возникло бледное лицо Лазария, освещенное тусклым светом свечей. В прозрачных глазах мага не было ни гнева, ни упрёка — лишь обеспокоенность.       Недоумение от неожиданной близости и странной позы сменилось в груди принца тяжёлым, обречённым вздохом, который так и не вырвался наружу. Опять. Это уже не впервые. На Севере он тоже приходил в себя подобным образом, и тоже с Лазарием рядом. Только тогда он списал всё на обиду и злость на отца. Теперь же, глядя на непривычно взволнованное лицо мага, он осознал, что и Лазарий видел это. Был свидетелем того, что с ним произошло. И это «что-то» было явно ненормальным.       Он попытался сообразить, что предшествовало обмороку. В памяти всплывали обрывки: посвящение, Алан, вино… После он оказался здесь. Гнев. Собственный голос, кричащий что-то обидное и жестокое. Он сконцентрировался, пытаясь выудить последнюю фразу, брошенную Лазарию, но натыкался лишь на стену из боли и белого шума в собственной голове. Стыд ёкнул где-то глубоко внутри. Он не хотел этого. Не хотел ранить его, не хотел причинять боль. Он просто… хотел, чтобы всё было как раньше. Чтобы он мог приходить к нему по велению сердца, а не по принуждению, чтобы его связь с Ларрой была яркой, запретной и настоящей, чтобы она была выше всех условностей, ведь как бы там ни было, Вилмар понимал, что пути назад для них нет. Лазарий значил для него слишком много, но всего себя отдать этим чувствам он не мог. Или не хотел. Или просто боялся таких резких перемен.       «Я готов пообещать ему всё, что угодно, — пронеслось в его проясняющемся сознании. — Могу поклясться, что не буду больше так откровенно гулять, что отправлю Агату и других подальше от двора… Но верность… полная, тотальная…»       Одна лишь мысль об этом вызывала у него почти физический спазм, чувство, будто его растягивали на дыбе. Это было выше его сил. Выше его природы. И в этот момент, глядя на склонённое над ним лицо колдуна, в котором он с изумлением читал не злорадство, а искреннюю тревогу, его охватило горькое сожаление. Сожаление не о самой связи, а о том, что он вытащил её на свет и тем самым уничтожил её хрупкую прелесть. Может, всё и правда было бы лучше, если бы он так и продолжал смотреть на Лазария со стороны, желая, но не имея. Теперь же он имел, и это обладание грозило разрушить их обоих.       Он медленно приподнялся, отстраняясь, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как мир всё ещё плывёт.       Лазарий смотрел на Вила непрерывно, сохраняя молчание. Он не мог проникнуть в его сознание, хотя он был уверен, что раньше этот крик в его голове он бы смог прочесть и без прямого контакта. Однако даже так, оставшись у закрытых дверей, он понимал беспощадную логику их положения. Понимал слишком хорошо. Настолько, что разделял это сожаление, которое застыло в карих глазах наследника. Он тоже сожалел. Сожалел, что позволил стенам рухнуть, что впустил Вилмара так глубоко, что тот теперь мог ранить его до самых основ. Сожалел, что не сохранил ту спасительную дистанцию, которая годами защищала их обоих от самих себя. Теперь отступать было некуда. Они зашли слишком далеко, и обратной дороги не существовало.       — Что… что случилось? — его голос прозвучал хрипло и слабо. — Я опять…?       Он не договорил, но его взгляд, полный растерянности, был красноречивее любых слов. Он ждал ответа, одновременно боясь его услышать. И впервые за долгое время смотрел на Лазария не как на противника или объект желания, а как на единственного человека, кто, возможно, знал, что с ним творилось нечто ужасное.       Лазарий анализировал сам факт произошедшего. Этот выброс. Эта тёмная, хаотичная энергия, которая валила с ног. Она была неестественной. Чужеродной. И другой источник, кроме него самого, найти было невозможно.       «Это я с ним сделал», — мысль ударила со всей очевидностью. Ритуал на Севере. Отчаянная попытка спасти его любой ценой, использовать самые тёмные, самые запретные техники магии, чтобы вырвать его из лап смерти. Он действовал интуитивно, на грани возможного, не думая о последствиях. А расплата наступила теперь. Он не знал, что у этого ритуала вообще могли быть последствия для принца, ведь все риски он взял на себя, он был в этом уверен. В его договоре с богиней не было последствий для Вила. Но он ошибся, а Вил… всегда именного этого и опасался. Что его чудесное выздоровление и вернувшаяся сила стоили ему столько, сколько он мог и не заплатить.       На этом фоне его собственные претензии о верности, его боль от услышанных слов об ошибке и слабости, всё это мгновенно померкло, превратилось в ничто перед лицом чудовищной догадки. Он не просто поссорился с любовником. Он, возможно, нанёс тому непоправимое увечье на магическом уровне, последствия которого могли быть катастрофическими.       — Ты потерял сознание, — голос Лазария прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжалось. Он не стал напоминать о ссоре, о жестоких словах. Это сейчас не имело значения. — Сильный энергетический всплеск. Возможно, с тобой это уже случалось на Севере.       Вилмар нахмурился и стал тереть лоб, будто это могло прояснить его мысли. Он помнил это ужасное распирающее чувство, злость или даже ярость, но не на Лазария, а вообще в принципе, словно он был источником таких эмоций. Конечно, он понимал, что это ненормально. Их ссора не могла возыметь над ним такой эффект, ведь проблема с магом вызывала у него скорее отчаяние, нежели гнев.       — Вил, — Лазарий тоже поднялся на ноги и обеспокоенно посмотрел ему в глаза. — Ты должен понять. То, что происходит с тобой… это ненормально. И это с огромной долей вероятности последствие того ритуала. Моего ритуала.       — Я ведь спрашивал тебя, — тяжело выдохнул Вилмар и поджал губы, — господи, я знал, что у этого будут последствия. И что теперь? Стоит мне немного разозлиться, я буду выходить из себя вот так? Словно я какой-то ненормальный?       — Наши ссоры, твои вспышки гнева… Похоже, они служат спусковым крючком, — осторожно продолжал колдун. — Мы не можем просто… продолжать это игнорировать. Пока я не пойму, что я с тобой сделал и как это обратить вспять, все наши разногласия… не имеют значения. Такие вспышки… опасны для тебя.       В этот момент Лазарий смотрел на Вилмара не как на неверного любовника или избалованного принца. Он смотрел на него как на свою величайшую ошибку, свою самую страшную тайну и свою главную ответственность. Личные обиды могли подождать. Сейчас на кону стояло нечто гораздо большее.

***

      Убранство в небольшой пристройке у церкви ничуть не изменилось за время их долгого отсутствия. Здесь было тепло от печи, которой топили храм в той его части, где жили послушники. Пахло воском, старыми, пыльными книгами и слабым, но устойчивым ароматом ладана, въевшимся в дерево мебели и даже сами стены. Праздничный гул остался где-то далеко, за тяжёлой дверью.       Инис только распрощался с Генрихом, который искренне радовался его посвящению. Да и сам вор был рад его видеть, ведь тот сам не так давно вернулся в столицу, так как ездил по указу Арахни по церквям с проверками вместе с ещё одним священником. За время разлуки Генрих вряд ли изменился, остался таким же божьим одуванчиком, а вот сам Азарис вернулся словно другим человеком. Ему мало кто мог сказать об этом, но Генрих, который видел его в самом начале и сейчас, сразу заметил разницу и приписал почему-то все заслуги Тадэусу. Ведь только он мог быть тем наставником и учителем, кто был способен воспитать столь вызывающего черта, которым Инис всем здесь казался раньше.       Азарис снова усмехнулся и чуть помотал головой. События последних лет и сегодняшнего дня до сих пор его не отпускали. Он стоял посреди комнаты, позволив ностальгии накрыть себя с головой. Его пальцы скользнули по краю массивного стола, за которым всегда подолгу работал Тадэус. Он вспомнил, как Дэус пытался вызвать к себе интерес именно здесь. Вспомнил жар тех первых поцелуев, вырванных скорее силой, чем данными по взаимному согласию. И забавный, но тем не менее унизительный страх, когда в дверь постучал Арахни. Он тогда за мгновение юркнул под кровать, в пыль и паутину, затаив дыхание и слушая, как билось собственное сердце, пока Тадэус говорил с отцом.       Теперь он стоял здесь как рыцарь. Без земель, да, но с титулом, что менял всё.       Дверь открылась без стука, и на пороге возник Тадэус. Он снял меховую мантию, остался в своём парадном одеянии. На его обычно бесстрастном лице играла сдержанная улыбка.       — Ты уже здесь, — произнёс он, — думал, ты задержишься со своими новыми товарищами.       — Они предлагали отправиться в город, чтобы пропить мой первый аванс, — хохотнул вор, — но загвоздка в том, что я его ещё не получил.       Дэус улыбнулся шире и, облизнув губы, подошёл к своему столу, на котором был подготовлен пергамент.       — Кстати, об этом, — кивнул он. — Принц даровал тебе титул, — продолжил Тадэус, — но служба твоя, твоя клятва и твоя судьба отныне принадлежат мне. Я твой лорд, Инис. И как любой лорд, я обязан обеспечить своего рыцаря.       — Разве ты не рыцарь? — улыбнулся Азарис.       — Рыцарь, — согласился инквизитор, — однако моё рыцарство церковное, это немного другое. Ты же теперь рыцарь свободный, которого может нанять любой, кто располагает средствами. А я ими располагаю.       Он взял пергамент со стола и протянул его Инису. Тот развернул его. Это был детально составленный договор о службе, прописывающий обязанности, сроки, условия. Инис бегло пробежался глазами по ровным строчкам. Он был уверен, документ был составлен безупречно, без возможности двусмысленных толкований.       — Ты осведомлён, — голос Тадэуса стал чуть деловитее, — каким образом лорд может расплачиваться со своим рыцарем?       Инис поднял на него взгляд, озорно улыбнувшись.       — Золотом? — предположил он с наигранной невинностью. — Доля с доходов с земель? Или, — он сделал паузу, его взгляд скользнул по знакомым очертаниям кровати у стены, — предоставлением крова… и прочими нематериальными благами?       Тадэус не улыбнулся, но в его глазах вспыхнул огонь. Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли так близко, что Инис чувствовал исходящее от него тепло.       — Всё перечисленное, — тихо сказал Дэус, его палец лег на пергамент, рядом с местом для подписи Иниса. — Ты теперь будешь вправе стоять рядом. Всегда. Это и есть плата. И условие. Устраивают тебя такие условия, рыцарь?       — Эх, золота не будет? — горестно вздохнул вор, но потом рассмеялся и отложил пергамент на стол. Он мельком глянул на окно, что было скрыто за плотной занавеской, а затем сделал шаг к мужчине и обнял его, прижавшись лбом к его плечу. — Я на всё согласен, Тадэус, если это ты. Единственная плата, которую я желаю, это быть всегда рядом с тобой. Больше мне ничего не нужно.       — Это можно устроить, — улыбнулся инквизитор и, обняв в ответ, слабо поцеловал его в висок, однако затем вернул его внимание к пергаменту. — Садись. Это важно. Нужно всё обсудить.       — Зачем? Я ведь знаю, что ты меня не обманешь или не обидишь, — недоумевал парень, — я и без жалования буду служить тебе, Дэус, я ведь… не ради золота это делаю.       — Я знаю, — кивнул Дэус и зажёг ещё несколько свечей, — однако… моё желание заключено в том, чтобы должно тебя обеспечить. Тебе пригодятся личные средства для выполнения каких-то поручений. И к тому же… если удастся отыскать твою мать, тебе должно содержать её. На что ты собираешься это делать?       Инис растерянно пожал плечами, а затем сел за стол перед пергаментом. Он сконцентрировался на ровных строчках, читая договор. Но эти скучные правила и условия никак не желали усваиваться в его голове.       — Я дам тебе в пользование небольшое здание в городе в торговом квартале, — Тадэус присел рядом, — это обеспечит твой кров вне замка. Это здание… раньше было торговой лавкой. На первом этаже лавка, торговали тканями, второй этаж жилой. Там три просторные комнаты. Конечно, там нужно всё обновить…       — Дэус… — вор с искренним удивлением уставился на инквизитора, — это лишнее, правда! Я… я не ожидал, что рыцарство обяжет тебя на такие траты!       Мужчина слабо улыбнулся.       — Это не обязательство, а моё желание. Раньше я не смог бы объяснить что-то подобное, но твоё рыцарство даёт некоторые ходы в твоём обеспечении. И опять же… твоя мать должна где-то жить. Женщине нужно быть при мужчине. И ты, как её сын, будешь главой вашей семьи.       — Ты так всё распланировал, словно мы найдём её, — слабо усмехнулся парень, — а вдруг нет? Зачем мне дом? Что я буду делать там один?       Тадэус внимательно посмотрел на него, его взгляд стал мягче.       — Дом — это не только стены, Инис. Это твоё место в этом городе, твой угол, куда ты сможешь прийти. Место, которое будет только твоим. А что касается одиночества… — он слегка наклонил голову. — Разве я сказал, что ты будешь там один? Этот дом в торговом квартале… он достаточно близко к замку. У него крепкие стены и хорошие замки. И он будет твоей крепостью, когда мне нужно будет отправить тебя с заданием, о котором не должны знать при дворе. Или когда… нам обоим понадобится место, где нас не найдут ни слуги, ни любопытные глаза.       — О, — тихо выдохнул Инис, и до него наконец начало доходить. — Значит… это будет наше место?       — Среди прочего, — подтвердил Тадэус, и в уголках его глаз легли лучики морщинок.       — По соседству с моей матушкой, — подытожил вор и рассмеялся смущению Дэуса, — ладно-ладно, я понял!       Он снова взял в руки пергамент, но теперь его взгляд был более осознанным. Эти сухие строчки обретали новый смысл.       — Значит, так, — Инис обмакнул перо в чернильницу, держа его с непривычной аккуратностью. — Я становлюсь твоим рыцарем. Получаю от тебя дом, где смогу жить с матерью, если мы её найдём. И который будет… нашим местом, — он посмотрел на Тадэуса в поисках окончательного подтверждения. Тот молча кивнул. Перо скользнуло по пергаменту, оставив размашистый, но старательный росчерк. Инис отложил перо и отодвинул от себя документ, словно сбросив с плеч последнюю тяжесть сомнений. — Готово. Теперь я твой. Официально, — он ухмыльнулся. — Не передумаешь?       — Для меня это решение было окончательным задолго до того, как ты подписал этот документ, — тихо ответил Тадэус. Он взял пергамент, аккуратно поставил рядом свою печать, скрепив их договор.       Этот простой акт значил куда больше, чем любая пышная церемония. Они смотрели друг на друга, инквизитор и его рыцарь, связанные не только долгом, но чем-то гораздо более глубоким и прочным.       — Я люблю тебя, Дэус, — тихо проговорил рыжий, — не за дом и всё это… хотя, конечно, — его губы дрогнули в смущённой улыбке, — всю жизнь мечтал, чтобы мне богатство с неба упало. Не думал, что встречу небо в твоих глазах.       Тадэус не нашёл слов в ответ. Возможно, они и не были нужны. Вместо этого он протянул руку, коснулся ладонью щеки Иниса, ощущая под пальцами тепло его кожи. Его большой палец медленно провел по линии скулы.       — Тогда это небо, — его голос прозвучал тихо и хрипло, — всегда будет над твоей головой. И за твоими стенами. Всегда.       И в этот миг подписанный пергамент, дом в торговом квартале и даже рыцарский титул окончательно отступили на второй план, став лишь деталями в главном, в том простом и вечном обещании, которое теперь витало между ними, тихое и нерушимое, как сам воздух в этой маленькой комнате, хранившей их тайны. Инис закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони, и впервые за долгие годы почувствовал, что наконец-то обрёл не просто крышу над головой, а тот самый дом, который не измерялся стенами.

***

      Несколько дней прошли в гнетущей тишине, ставшей третьим участником их раздора. Они избегали друг друга, каждый по своей причине. За это время ярость и обида успели выдохнуться. Лазарий старался не показывать своего напряжения, хотя теперь всё своё свободное время штудировал все книги, какие мог найти, о богине ночи и ритуалах. Он был уверен, что последствий не будет, и даже в его книге не было и слова о какой-то расплате. Разве его состояние после ритуала, когда его рвало кровью, не было достаточным? Разве не на него самого должна была пасть эта расплата? Плата должна была быть лишь за ошибку, но Лазарий даже не успел ничего сделать! Так почему с Вилмаром уже происходило это?       Он сидел в своей башне, окруженный пыльными фолиантами и свитками, но ответа не находил. Его пальцы нервно барабанили по столу, выводя в памяти каждую деталь того разговора с Анаксадой.       «Каждая твоя ошибка вырвет из тебя кусок плоти…»       Он не делал ошибок! Он не применял эту силу, не пытался никого убить или покарать от имени богини. Он лишь… принял её дар. Дар, который должен был сделать его орудием в восхождении Вилмара. Или нет? Что, если дар был не инструментом, а семенем? Он думал, что вложил в принца силу, которой будет управлять. Но что, если он вложил в него саму Тьму, которая теперь жила в Вилмаре как отдельная, дремлющая сущность? И просыпалась она не по воле Лазария, а под влиянием собственных тёмных эмоций принца — его ярости, его отчаяния, его страха.       Его взгляд упал на страницу с изображением ангела смерти с обрезанными крыльями, пожирающего собственное сердце. Подпись гласила: «Дар Ночи неотделим от принявшего. Где проходит тень, там и воля должна истончиться».       «Воля должна истончиться», — повторил он про себя.       Он попытался вспомнить Вилмара в тот вечер. Его состояние и эмоции, что выходили из-под контроля и делали его глаза стеклянными. Тогда он думал, что это просто вспышка гнева. Вилмар и раньше выходил из себя. Но что, если это был голос того самого дара? Что, если истинная плата не в страданиях дарителя, а в том, что получатель становился сосудом, а его собственные тёмные эмоции ключом, отпирающим дверь для этой силы?       «Твой человек тебя погубит», — сказала богиня. Но она не сказала, что он не начнёт с того, что погубит себя самого.       Лазарий сгрёб волосы в охапку, сжимая виски. Он был слеп. Он так гордился своей готовностью пожертвовать собой. Он думал, что взял весь риск на себя. А оказалось, что он вручил смертельное оружие тому, кто не подозревал о его существовании и не умел им владеть. И это оружие уже начало ранить не врагов, а своего же носителя. Расплата наступала не за ошибку в использовании, а за сам факт обладания. Договор вступил в силу, и его никак не переписать.       Лазарий опустил взгляд на свои руки. Он был не кукловодом, дергающим за ниточки. Он был садовником, по неведению посадившим в душу принца ядовитое семя. Теперь это семя прорастало, питаясь его гневом и болью.       Колдун откинулся на спинку стула, тихо усмехнувшись. Ирония судьбы была изощрённой. Он требовал от Вилмара контроля над своими порывами, чтобы успокоить свою ревность. А самый страшный, самый неконтролируемый порыв таился теперь в самом Вилмаре, разбуженный даром, который Лазарий в него вложил. И Лазарий был не в состоянии управлять этим напрямую.       Теперь его задача усложнилась в сто крат. Мало было просто найти способ извлечь дар. Теперь ему нужно было научить Вилмара контролировать то, о существовании чего тот, возможно, даже не догадывался. И сделать это нужно было до того, как следующая вспышка гнева принца нанесет ему или кому-то ещё непоправимый вред.       Вилмар тоже думал о ритуале все эти дни и бессонные ночи. Но что он мог вспомнить? Только видение, где ему явился Мерон, которого он убил второй раз. И второй раз дался ему намного проще первого. Не было того сковывающего ужаса, мрачного и пугающего осознания, что он должен отнять чью-то жизнь. Была лишь ярость. Горячая, сладкая, всепоглощающая ярость, которая текла по его венам вместо крови и делала его сильным. Сильнее, чем он когда-либо был.       И его тело. Чудесное выздоровление, быстрое восстановление, его форма и выносливость, что вернулись к нему так быстро, что даже опытные лекари лишь разводили руками. Так не бывает у обычных людей, он понимал это. Теперь он понимал и то, что его опасения имели твёрдую почву. Это не было благословением или счастливой случайностью.       Он лежал в своей постели, вглядываясь в узор балдахина, и заново переживал тот момент у костра. Не запах крови или дыма, а то, что он чувствовал. Как его мышцы наполнялись силой, как боль отступала, уступая место лихорадочному, почти опьяняющему возбуждению. Как легко он удерживал огромное животное, будто оно не имело веса. И как потом, когда видение рассеялось, его рука онемела и болела так, словно кости были готовы раскрошиться. Расплата. Кратковременная, но ощутимая.       И Мерон… Почему Мерон? Ритуал требовал жертвы. Но что, если настоящей жертвой был не як? Что, если тёмная сила, которую в него вложили, питалась не кровью животного, а чем-то иным? Его собственными демонами. Его самой чёрной, самой подавляемой болью. Унижением от отца. Ненавистью к сводному брату, который был и оставался призраком, встающим между ним и признанием. В тот момент у костра он не просто убивал призрак Мерона. Он отдавал свою ненависть, свою ярость, свою боль. И взамен получал силу.       Теперь он понимал. Лазарий не просто спас ему жизнь. Он впустил в него нечто, что было неразрывно связано с самыми тёмными уголками его души. И эта связь работала в обе стороны. Его тёмные эмоции будили эту силу, а пробудившись, она требовала новой пищи. Новой ярости. Новой боли.       Он повернулся на бок, сжав угол подушки. Страх наконец пробился сквозь туман обиды и гнева на Лазария. Он боялся не за свою душу — это было слишком абстрактно. Он боялся за свой разум. За контроль. Что, если в следующий раз, когда он разозлится, это «нечто» вырвется с такой силой, что он нанесет кому-то реальный вред? Или непоправимый вред самому себе?       Ритуал даровал ему силу. Но эта сила была диким зверем, прикованным на тонкой цепи где-то в глубине его существа. И ключ от этого замка, как он теперь с ужасом понимал, лежал не в заклинаниях Лазария, а в его собственных, самых потаенных и неуправляемых эмоциях. Он получил всё, о чём мог мечтать — физическое превосходство, мистическое благословение, признание дикарей. И всё это оказалось ядом замедленного действия, первая доза которого была принята там, у костра. И что теперь?       Он не мог уснуть. Собравшись, он вышел из покоев и прошёлся по ночным коридорам, чтобы хоть немного проветрить голову, но затем он выглянул в окно и увидел свет из окна башни. Лазарий тоже не спал. Быть может, пришло время всё обсудить честно. К чему теперь все эти уловки, если они оба понимали серьёзность последствий?       Вилмар поднялся по бесконечной лестнице и в этот раз постучал, прежде чем войти.       — Лазарий… — тихо начал наследник.       Колдун сидел за столом, склонившись над старой книгой. Тёмные круги под глазами говорили о той же тревоге, какая преследовала и самого принца.       — Вил…       Им словно нечего было друг другу сказать, или они оба боялись этого разговора. Вилмар решил начать первым. Он вошёл в комнату, закрыв за собой дверь. Подойдя к узкой постели, он присел на край, сцепив перед собой ладони.       — Я думал, — начал Вилмар, разглядывая кисти рук. — Все эти дни думал. О том, что случилось. И о том, что ты сказал.       Лазарий медленно кивнул, давая ему говорить. Он и сам не находил покоя, мысленно возвращаясь к каждому моменту того рокового ритуала, к каждой возможной ошибке, к каждому запретному источнику силы, к которому прикоснулся.       — Я тоже, — вздохнул Лазарий, — но пока… я не понимаю, что именно произошло. Ведь ритуал сработал, ты поправился. В этом и была его суть…       — Я уже задавал тебе этот вопрос, — нахмурился парень и наконец поднял взгляд на мага, — какую плату я должен заплатить за своё выздоровление. Ты убеждал меня, что её не будет, что того жертвоприношения должно было хватить. Но даже я понимаю, что жизнь скота… вряд ли та цена, какую платят за такое… Скажи мне честно, что это был за ритуал? И почему ты не хочешь рассказывать о нём матери? Она сильнейшая колдунья в королевстве. Ты — её ученик. Если ты не видишь выхода… разве не логично обратиться к тому, кто знает больше?       Внутри Лазария всё сжалось. За эти дни он сто раз прокрутил этот вариант и всякий раз приходил к одному и тому же выводу. Инстинкт самосохранения кричал «нет». Он представлял не понимание, а ужас в глазах Оливеры. Он видел, как её взгляд, обычно мягкий к нему, становится суровым и подозрительным. Она спросит о деталях. И ему придется лгать или признаться в использовании сил, которые Хранитель Дома Серебра никогда не одобрил бы. Силы, связанные с Богиней Ночи, с тёмными искусствами, с магией, которая не исцеляет, а перекраивает, потребляя что-то взамен.       Он видел не помощь, а суд. Отречение. Изгнание. Или хуже. И всё это без какой-либо гарантии, что она сможет обратить вспять то, что он натворил. Её светлые практики были бы беспомощны против этого хаоса, который он впустил в Вилмара. Это был бы просто крах. Его крах. Бесполезный и окончательный.       Но сказать это Вилмару? Признаться, что благополучие наследника для него вторично по сравнению с угрозой собственной безопасности? Или, что еще хуже, раскрыть истинную, кощунственную природу того, что он сделал, и увидеть в его глазах не благодарность за спасение, а отвращение?       — Твоя мать… — голос Лазария звучал приглушенно, он смотрел не на Вилмара, а словно сквозь него. — Она видит магию иначе. Как защиту, как порядок. То, что я сделал… было отчаянием. Хаосом. Она не поймет источников, к которым я обратился. Увидит не спасение, а преступление против самих основ. Если она узнает, чем именно я тебя исцелил, её реакцией будет не помощь, а суд. Надо мной. Меня объявят чернокнижником. Изгонят. Или казнят. А твоя проблема… — он горько усмехнулся, — твоя проблема никуда не денется. Она останется с тобой. Только вот человека, который хоть как-то пытается её понять, рядом уже не будет.       Он произнес последнее не как упрёк, а как констатацию факта, полного мрачной иронии. Он загнал себя в ловушку: единственный, кто знал о болезни, был и её предполагаемым виновником, и единственной надеждой на исцеление. И просьба о доверии в такой ситуации была чудовищной, но иного выхода он не видел.       Вилмар слушал, и в его глазах медленно гасла последняя надежда на простое решение. Он понимал. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы осознать, что они оба стояли над пропастью.       — Ты действительно не знал, что будет так? — задал уточняющий вопрос молодой лев. Он не обвинял, но нуждался услышать правду.       — Конечно! — в сердцах высказался Лазарий и даже поднялся с места. — Вил, я клянусь, я был уверен, что все риски лягут на меня, ведь этот ритуал проводил я, я обращался к богине, к её древним силам. Я не думал, что это… возымеет такой эффект. Я никогда бы не причинил тебе зла. Никогда.       Он опустился рядом на постель, и его прохладная ладонь легла поверх сцепленных пальцев Вилмара. Этот жест был непривычно нежным в их текущей стадии отношений.       — Вил, верь мне. Я верен тебе, это правда. Даже если мы… не можем сойтись в чём-то, я никогда не думал идти против тебя, — его пронзительный взгляд был прикован к лицу принца, словно он пытался силой воли вложить в него свою искренность, — ты говорил, что мы с тобой прошли многое. И это правда. Не знаю, хорошо это или нет… — он горько усмехнулся, — но наши судьбы сплетены таким узлом, что его уже никак не развязать. Я всегда буду на твоей стороне. Всегда буду с тобой. И никогда против. Прошу, верь мне…       В этих словах не было ни требования, ни ультиматума. Была мольба. Мольба человека, который осознал, что единственное, что у него осталось — это просьба о доверии того, кого он, сам того не желая, поставил под удар. Он не просил верности в ответ. Он просил веры в то, что его собственная преданность не обман и не игра. Впервые за всё время он предстал перед Вилмаром не как маг или ревнивый любовник, а как напуганный соучастник общей беды, ищущий опоры в том, кому только что признался в своём самом страшном провале.       Ладонь Лазария всё ещё лежала на его руках. Вилмар не отстранился. Он поднял взгляд и слабо кивнул.       — Хорошо, — тихо произнёс принц. — Я сохраню твою тайну.       Он почувствовал, как пальцы Лазария чуть дрогнули.       — Но пойми меня правильно, Лазарий, я делаю это не потому, что моё здоровье зависит от тебя. И не потому, что наши судьбы «сплетены». Я делаю это потому, что верю… хочу верить… что ты на моей стороне. И пока это так, я буду защищать тебя. Даже от собственной матери. Даже от всего Серебряного Дома.       Он медленно вынул свои руки из-под ладони мага, чтобы вернуть обратно контроль своим движениям.       — Ты говоришь, что всегда будешь со мной. Я принимаю это. И я хочу этого, правда. Потому что я уже давно не вижу никого надёжнее тебя. Но это не даёт тебе права указывать мне. Не даёт права шантажировать меня этим, — он встал, глядя на колдуна сверху вниз, но в его позе не было надменности. — Ты будешь искать ответ. Ты будешь делать всё, чтобы понять, что со мной происходит, и будешь искать способ это исправить. Или обратить вспять. В этом теперь твой долг. Не только как мага, кто вообще это допустил, а как человека, которому я доверяю и кто клялся мне в верности. Я доверял тебе всё это время. Свою жизнь, свои секреты, свои слабости. И сейчас, когда цена ошибки стала в сто раз выше, я не стану от тебя отрекаться. Это доверие — самое ценное, что у меня есть. И если ты предашь его… если я узнаю, что ты используешь моё состояние против меня… тогда никакие прежние договорённости тебе не помогут. Я сам стану твоим судом. Понял?       Он не ждал клятв. Он высказал свою позицию. Теперь очередь была за Лазарием — принять эти новые правила игры, где его верность была и его щитом, и мечом, направленным ему в горло.       Лазарий смотрел на него, и в его прозрачных глазах бушевала буря — облегчение от того, что его не выдали, страх перед ответственностью, которая легла на него тяжким грузом, и странное, раздражающее его самого уважение к этой внезапной, жёсткой позиции Вилмара.       — Понял, — выдохнул он, и это было больше, чем просто слово. Это было признание. Признание новой грани их связи, где он больше не всемогущий покровитель или недооценённый любовник, а подданный, получивший от своего господина величайшее доверие и самый страшный из возможных ультиматумов.       Вилмар так и стоял, словно подбирая новые слова, хотя сказать ему было больше нечего. Он переживал за своё состояние и искренне хотел раскрыть все тайны ритуала перед матерью, чтобы она могла помочь ему, но теперь это грозило жизни Лазария, а он не мог рисковать этим. Не потому, что тогда лишился бы единственного человека, кто готов снова обратиться к материям хаоса, а потому что Лазарий был ему дорог. И защитить его теперь он мог, только сохранив эту тайну между ними.       — Между нами всё было настоящим? — внезапно спросил принц, и его голос прозвучал непривычно тихо и отстранённо.       Лазарий замер.       — В смысле?       — Наша связь… моё влечение к тебе… оно было моим? Или это тоже часть какого-нибудь ритуала, который сработал не так, как ты задумывал?       — Что? — маг искренне опешил. — Нет! Я бы никогда… Я клянусь, я не касался твоей воли!       Его взгляд самопроизвольно метнулся к столу, где лежала книга с рецептом приворотного зелья. Но он только нашёл его, даже не зная, каково на самом деле его действие. Мысль о том, что можно опуститься до такого, была для него оскорбительна. Сама идея казалась предательством. Даже не по отношению к Вилмару, а к самому себе. Ибо если бы их страсть не была настоящей, то всё теряло смысл.       — Просто… желание быть с тобой не поддаётся ни логике, ни анализу, — Вилмар с силой провёл рукой по лицу, а потом опустил взгляд на колдуна. — Я отдаю себе отчёт, насколько это губительно. Для нас обоих, но для меня в особенности. Мне претят твои претензии, меня выводит из себя твоя ревность, эти манипуляции на чувстве долга или вине! Я не желаю этих проблем. Я знаю, что мне легче было бы отказаться от тебя, чтобы перестать причинять тебе боль. Но я не могу… Ты словно наваждение. И если там, на Севере, я был счастлив, получив твоё согласие, то теперь я всё яснее вижу, сколько раздоров это приносит.       Лазарий поджал губы. Этих упрёков и не было бы, будь Вил более сдержан в своих порывах иметь все блага человека.       — Ты важен для меня, Лазарий. Настолько, что я готов хранить в тайне все подробности того ритуала, чтобы обеспечить твою безопасность. Надеюсь, ты это понимаешь?       Но для Лазария всё выглядело совсем иначе. «Твоя безопасность» — это была пощёчина, прикрытая благородством. Он видел лишь чувство вины человека, который связался с кем-то неудобным и теперь вынужден расхлёбывать последствия.       Возможно, будь он мудрее, он бы отступил. Не стал бы так напирать, не прибегал бы к этим жалким, явным манипуляциям. Будь он более опытным, он мог бы действовать тоньше — не ставить Вилмара перед выбором, а постепенно склонять его в свою сторону так, чтобы принц был убеждён, что сделал этот выбор сам. Но Лазарий был неопытен и очень молод. И для него всё делилось на чёрное и белое: либо Вилмар его полностью, либо он против него. Любая тень сомнения была предательством.       — Понимаю? — голос мага стал совсем тихим. — Я понимаю, что ты говоришь о тайне, чтобы уберечь меня, в то время как сам готов сломя голову броситься в объятия первой же юбки! Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на них? Ты — единственный, кто для меня имеет значение! А я для тебя что? Секрет, который стало обременительно хранить?       — Я не об этом! — резко оборвал Вилмар. — Я о том, что ты не даёшь мне вздохнуть! Ты требуешь, чтобы я был только твоим, в мире, где это невозможно! Ты душишь меня этим!       — Я требую не невозможного! — взорвался Лазарий, и в его глазах блеснули настоящие слёзы ярости и беспомощности. — Я требую, чтобы наша тайна чего-то стоила! Чтобы она была драгоценностью, а не позорным клеймом! Чтобы, прикасаясь ко мне, ты не хотел тут же прикоснуться к кому-то ещё! Разве то, что между нами, ничего для тебя не значит? Разве это того не стоит?       Вилмар замер, глядя на искажённое болью лицо мага. Они снова зашли на этот замкнутый круг обоюдных обвинений. Но Вилмара невероятно выводила из себя вся эта ситуация, ведь если не считать Агату, о которой магу ничего неизвестно, то он был абсолютно чист. Лазарий, даже не хлебнув измен, уже обрушил на Вила столько скандалов и выяснений отношений, что он пожалел обо всём разом.       — Оно значит слишком много, Лазарий. Настолько много, что это пугает. И когда ты душишь меня своей ревностью… мне становится нечем дышать. Я пытаюсь отстраниться не потому, что не ценю нас. А потому, что пытаюсь спасти то, что от нас осталось.       Лазарий хрипло выдохнул, утерев унизительную влагу глаз. Все его обвинения, манипуляции и сцены — всё это он оправдывал силой своего чувства. А теперь оказывалось, что именно эта «сила» и губила их связь. Он только сейчас начал понимать, что его одержимость играла против него же.       Он боролся за чувства так, как умел — грубо, прямо, требовательно. И проиграл. Не потому, что был слаб, а потому, что был слеп и не видел, что своими тисками он выжимал из их связи саму жизнь. И чтобы спасти то, что было настоящим, ему придётся разжать руки. И отпустить.       — Я не хочу причинять тебе никаких мучений, — тихо продолжил принц, поджав губы. Ему невыносимо было видеть Лазария в таком состоянии. — Твой статус для меня нерушим, прошу, не разрушай это своей ревностью. Ты важен… настолько, что я даже засомневался в природе этих чувств, настолько они сильны. Но в последнее время мы только ругаемся, ты вынуждаешь меня оправдываться за то, чего я даже не делал. Что с тобой стало бы, — голос Вилмара стал совсем тихим, почти безнадёжным, — если бы я женился более удачно?       Лазарий молча помотал головой и со вздохом поднялся на ноги. Он устал. И бороться было уже не за что.       — Жена — это долг. Обязанность, перед которой мы оба бессильны. Я никогда не ревновал тебя к долгу, Вилмар. Я понимаю груз твоего положения так, как, возможно, не понимает никто другой. Но любовницы? Шлюхи, которых ты выбираешь, это не долг. Это твой выбор. И каждый раз, делая этот выбор в их пользу, ты показываешь, что наша тайна, наши чувства… что я для тебя — всего лишь ещё одно развлечение в длинном ряду. Может, и более яркое, но не исключительное.       — Я ни с кем не был! — твёрдо вставил Вил. — Так за что ты выедаешь мне душу?!       — Но хотел. И хочешь. И лишь то, что я с этим мириться не готов, так тебя выводит из себя, — хмыкнул маг, — мне плевать на твою жену, Вил. Я не стал бы бороться с твоим браком. Я борюсь за то, чтобы быть для тебя тем единственным, ради кого все эти «выборы» перестают иметь значение. Но я проиграл. Не потому, что твоя жена страшна, и ты нашёл в этом причину иметь любовниц, а потому, что твоё сердце, оказывается, достаточно велико для многих. А моё — нет. Оно может вместить лишь одного.       — Ты не понимаешь, — Вил обречённо возвел глаза к потолку.       — И не пойму, — упрямо заявил Лазарий, — впрочем… это неважно. Как я сказал, наши разногласия не повлияют на мою преданность в вопросе твоего здоровья. Я постараюсь найти решение твоему состоянию, потому что если я и не твой любовник, то я всё ещё твой хранитель.       Он больше не смотрел на принца. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены этой башни, за пределы дворца, в то холодное одиночество, которое теперь казалось ему единственно верным уделом. Он сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой, и практически все свечи потухли в комнате.       — Я пойду, с Вашего позволения, разумеется, — его голос стал ровным и безжизненным, — доброй ночи, Ваше Высочество.       Лазарий вышел, не обернувшись. Вилмар не стал его останавливать, хотя это первое, что ему захотелось сделать. Но чего ради? Пока он не готов был отказаться от всего, любые его слова не имели для мага никакой ценности.       — Лазарий, зачем ты всё так усложняешь? — тихо выдохнул он в пустоту башни. — Боже… почему с тобой так сложно? Я ведь вовсе не хочу тебя отпускать…       Принц обвёл взглядом комнату и подошёл к последней свече. Он понимал, что разговор не помог, глупо было уповать на иное. Он потерял не просто любовника. Он потерял ту единственную точку опоры, где его ценили не за титул, не за положение, а вопреки всему — требовательно, бескомпромиссно и до самого конца. Теперь же ему оставался только долг. Принц тяжело вздохнул и потушил свечу, тоже покинув эту проклятую башню одиночества.

***

      В тенистой галерее, соединяющей корпус личных покоев с парадными залами, герцог Обериний случайно встретил Иниса. Парень стоял у высокого арочного окна, вглядываясь в шум придворной жизни внутреннего двора. Его поза всё ещё выдавала в нем слугу, а не рождённого аристократа. Именно это сочетание, новоиспечённая рыцарская стать и привычки простолюдина, и привлекало герцога.       Лорд приблизился бесшумно. Одет он был безупречно, как и всегда. Тёмный камзол оттенял аристократическую бледность кожи, а зелёные глаза горели нескрываемым любопытством.       — Азарис, — голос герцога раздался из ниоткуда, заставив парня вздрогнуть и обернуться. — Прошу прощения, что застал Вас врасплох. Позвольте мне быть одним из первых, кто лично поздравит Вас.       Инис быстро склонил голову, ощущая себя донельзя странно лишь о того, что лорд обратился к нему столь почтительно.       — Ваша светлость, — он немного запнулся, — Вы слишком добры. Я лишь выполнял свой долг.       — Долг? — Обериний мягко улыбнулся, его взгляд скользнул по лицу Иниса, будто изучая редкий экспонат. — Многие говорят о долге, но немногие имеют мужество заплатить за него такую высокую цену. То, что Вы совершили, выходит за рамки долга. Это была настоящая доблесть. И прекрасно, что Его Высочество оценил это по достоинству.       Инис неловко кивнул. Получать поздравления было для него волнительно и даже неловко, особенно от столь высоких людей, каким был брат короля.       — Дарование рыцарства обычному человеку… жест смелый и, скажу прямо, освежающий для наших затхлых придворных порядков. Это показывает, что принц ценит подлинную суть человека, а не только его родословную. Вы теперь — символ новых времён, Азарис. На Вас смотрит весь двор.       Герцог произнёс это с лёгкой, едва уловимой иронией, скрытой за маской искреннего одобрения. Он не упомянул, что именно он навёл Вилмара на мысль, что такой жест будет выгодно смотреться и даже укрепит народную любовь. Слухи так или иначе разлетятся по столице, что рыцарство даровали безымянному слуге.       — Да, это я заметил, — согласился Инис, нервно поправляя рукав камзола, — внимание и впрямь… выжигает на мне пятна.       — Надеюсь, Вы осознаёте всю меру возложенной на Вас ответственности? — Обериний вновь посмотрел на Иниса, и его глаза сузились, становясь похожими на щели. — И… всю степень удачи, что сопутствовала Вам в тот день. Ваше ранение было смертельно. И всё же… Вы здесь.       — Несомненно, — кивнул парень. — А что до ранения, то я всем обязан Лазарию. Даже Вы приложили руку к моему нахождению здесь живым. Не спаси Вы нас тогда, кто знает, как бы всё сложилось.       — Да, совпадение действительно походит на божье провидение, — согласился Обериний и снова сощурил глаза. — Но я рад, что Вы по достоинству оценили и мой вклад. Мне это приятно. Однако… — лорд улыбнулся, — не сочтите за грубость, но я бы хотел услышать больше подробностей о том колдовстве, что над Вами совершил маг. Говорят, на Вас и следа не осталось. Я бы хотел на это взглянуть, если Вы не против.       Инис удивлённо вскинул брови. Просьба герцога балансировала на грани приличий, однако Инис был не в том положении, чтобы отказывать человеку, косвенно спасшему ему жизнь.       — Я… не уверен, что смогу много рассказать, Ваша светлость. Я был без сознания.       — Всё равно, — мягко настаивал Обериний. — Даже Ваши отрывочные воспоминания очень интересуют меня. Но здесь, пожалуй, не место для такого разговора. Позвольте предложить нам уединиться.       Не дожидаясь согласия, герцог жестом указал на дверь, ведущую в небольшую комнату. Инис, поколебавшись, последовал за ним.       Комната оказалась малой залой, увешанной картинами. Здесь не топили, потому было холодно, но света из окон хватало, чтобы здесь оставалось светло. Обериний повернулся к рыцарю.       — Итак, опишите сам процесс. Что Вы чувствовали? Жар? Холод? Видели ли Вы символы, слышали ли слова?       — К сожалению, почти ничего, — Инис смущённо потупился. — Помню лишь… холодный свет. И ощущение будто внутри что-то шевелится, а потом… Боль ушла мгновенно. Дальше я, кажется, потерял сознание. Потому что больше ничего не помню.       — Будто внутри что-то шевелится… — Обериний с наслаждением растянул слова, словно дегустируя дорогое вино. — И шрамов не осталось? Ни единого намёка? Просто… чистая кожа?       — Так точно.       — Покажите, — прошептал герцог, и это уже не было просьбой. Это был властный приказ одержимого.       Инис, скованный долгом и нерешительностью, медленно расстегнул камзол и рубаху, обнажив грудь и живот. Обериний замер, его дыхание участилось. Он шагнул вплотную, нарушая всякие нормы приличия. Его бледные, изящные, холодные пальцы потянулись к коже Иниса.       — Невероятно… — прошептал он, и его пальцы коснулись гладкой, мускулистой поверхности груди, там, где должно было зиять страшное ранение. — Идеально. Ни единого изъяна. Вас не просто вылечили, Вас словно создали заново…       В этот самый момент, когда холодные пальцы герцога с почти сладострастным любопытством скользили по обнажённой коже рыцаря, дверь в комнату бесшумно приоткрылась.       На пороге замерла королева Оливера.       Её взгляд, сначала случайный и вопрошающий, за долю секунды превратился в шокированное недоумение, а затем в отвращение. Картина, представшая её глазам, не оставляла места для сомнений: герцог Обериний стоял в тесной комнате с полуобнажённым молодым рыцарем, прикасаясь к его груди с выражением, в котором она сразу прочла порочный восторг.       Слова Вильгельма прочно засели в её голове: «Мой брат совершенно потерял рассудок… И раз уж он так и не женился, быть может, его склонности лежат… в иной плоскости?» Намёков на пристрастия Обериния было немало, но Оливера никогда не принимала их близко к сердцу. Обериний был приятным человеком, рассудительным, а что до брака… с его пристрастиями вечно путешествовать и слабым здоровьем, мало ли, вдруг его брак был и вовсе невозможен? Разве мало неженатых лордов? Не каждая женщина готова стерпеть все причуды мужчин, которым статусом положена жена.       Но теперь у неё были «доказательства».       — Прошу прощения, — произнесла королева, и её голос заставил обоих мужчин вздрогнуть и резко отпрянуть друг от друга. — Я, кажется, помешала.       На мгновение в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Иниса и тихим, прерывистым дыханием Обериния, в глазах которого, впрочем, читалось не раскаяние, а лишь досада на прерванный эксперимент и стремительная оценка последствий этого недоразумения.       — Ваше Высочество, — быстро нашёлся герцог, с лёгкостью надевая маску учтивого хозяина положения. — Вовсе нет. Чудо, что и Вы здесь оказались.       Оливера в недоумении застыла, всё ещё уверенная, что прервала нечто глубоко интимное. Инис же готов был провалиться сквозь землю от стыда, торопливо застёгивая свой камзол.       — Ваш ученик, быть может, превзошёл своего учителя, — продолжил Обериний, с лёгким жестом указывая на смущённого рыцаря. Его голос приобрёл оттенок почтительного восхищения, идеально скрывавший его истинный, алчный интерес. — Поглядите, на парне и следа не осталось от ранения, которое любого бы отправило к праотцам.       Слова герцога заставили Оливеру нахмуриться. Её взгляд, ещё мгновение назад полный брезгливого недоверия, стал пристальным и аналитическим. Она подошла ближе, отбросив личные подозрения ради профессионального и материнского беспокойства. Жизнь сына была спасена, и она была благодарна. Но способ этого спасения… её тревожил.       — Покажи, — обратилась она к Инису.       Тот, не смея ослушаться королевы, снова расстегнул камзол. Оливера внимательно разглядела его грудь и живот, её тонкие пальцы, тёплые и живые в отличие от ледяных пальцев Обериния, легонько провели по идеально гладкой коже.       Внутри у неё всё похолодело.       Она была светлой колдуньей. Она знала законы исцеления, баланса энергии, принцип «подобное подобным». Сильное исцеление всегда оставляет след — не обязательно шрам, но энергетический отпечаток, лёгкую асимметрию, намёк на то, что плоть была перестроена. Здесь же не было ничего. Кожа была девственна, как у младенца, будто её никогда не касалось не только то, что его могло проткнуть, но и сама магия. Это было не восстановление. Это было… переписывание. Стирание факта травмы из самой реальности.       Искусство, которому она учила Лазария, на такое не было способно. Оно лечило, укрепляло, дарило силы. Но не отменяло случившееся. То, что она видела, было чем-то иным. Чем-то, что стремилось не исцелить, а подчинить, преобразить, стереть данность и навязать свою. Тёмным.       — Да… удивительно, — наконец выдохнула Оливера, отводя руку. Её голос остался ровным. — Лазарий… явно преуспел в своих практиках.       Её взгляд встретился с взглядом Обериния, в котором читалось не просто любопытство, а тот самый голод, тяга к запретному, которую она всегда в нём видела. Он не просто восхищался. Он жаждал этой силы.       — Мне кажется, наш новый рыцарь перенёс достаточно волнений на сегодня, — сказала королева, и в её тоне зазвучала неоспоримая власть. — Не стоит утомлять его дальнейшими расспросами, герцог. Вы свободны.       Инис, с облегчением кивнув, поспешил ретироваться, оставив двоих властителей наедине. Дверь закрылась, и в крошечной комнате снова повисло напряжённое молчание. Оливера поняла главное: её худшие опасения насчёт Лазария начали сбываться.       — Разве это не удивительно? — мужчина даже не старался прикрыть свой восторг. — Жизнь в его случае уже подарок, но если бы это колдовство наделило его и силой, было бы ещё невероятнее!       — Обериний, — вздохнула королева, — жизнь, как ты и сказал, уже огромный дар, ему стоит довольствоваться этим и уповать на то, что за это уже ничем платить не нужно.       — Бедолага пробыл в смертельной горячке несколько недель, хватит с него, — хмыкнул лорд, отводя взгляд в сторону, будто разглядывая пыль в солнечном луче. — Я больше склонялся к тому, что он не выживет. Честно говоря, даже готовил речь, дабы посмертно вознести его доблестный поступок в подвиг во имя короны, — он снова посмотрел на Оливеру, и в его глазах вновь вспыхнул тот же беспокойный огонёк. — Но он выжил. И не просто выжил, а восстал, словно феникс, без единой царапины. Разве это не заставляет задуматься? Если его тело смогло принять и выдержать такую магию… что ещё оно может вынести? Что ещё может дать?       — Оно может «дать» ему преждевременную смерть, о которой мы даже не узнаем, — жёстко парировала она. — Такая сила не берётся из ниоткуда, Обериний. За всё приходится платить. Всегда. Иногда собственной душой, иногда душами тех, кто рядом. Я не позволю тебе превратить этого юношу в подопытного кролика для твоих… экспериментов. Оставь его в покое.       Герцог наклонил голову, и на его губах играла та же загадочная, раздражающе спокойная улыбка.       — Я и не помышляю ни о чём подобном, Ваше Высочество. Я всего лишь восхищаюсь искусством Вашего ученика. И беспокоюсь, как и Вы, о последствиях. Возможно, нам стоит объединить усилия? Чтобы наблюдать. Чтобы… контролировать ситуацию. В интересах короны, разумеется. И Вилмара. Ведь Лазарий, как мне известно, очень дорог ему. Он его будущий хранитель.       Это была ловкая уловка, и Оливера это поняла. Он нажимал на её самое больное место — материнскую тревогу за Вилмара, который был так близок и с Лазарием, и с Инисом.       — Я сама разберусь с последствиями действий моего ученика, — сказала она, сделав ударение на местоимении. — А тебе, Обериний, я советую помнить о своём здоровье. Некоторые знания, как и некоторые болезни, могут быть смертельно опасны для ослабленного организма. Подумай о себе.       Не дав ему возможности ответить, она развернулась и вышла из комнаты, оставив герцога в одиночестве. Но её предупреждение не остудило его пыла. Напротив. Угроза лишь разожгла аппетит. Теперь он знал наверняка — сила, скрытая в Лазарии, была реальной, могущественной и пугала саму королеву. А всё, чего боялись сильные мира сего, рано или поздно находило себе цену и нового хозяина. Он улыбнулся, вновь глядя на свою бледную руку. Возможно, это был его шанс обрести не просто здоровье, а нечто гораздо большее.

***

      Не прошло и двух дней после рокового разговора в башне, как по замку пополз новый слух: при дворе появилась леди Агата. Вилмар, всё ещё пребывавший в мрачном, подавленном состоянии, столкнулся с ней лицом к лицу в коридоре и на мгновение остолбенел.       — Агата? — произнёс он, с трудом скрывая недоумение. — Что ты здесь делаешь?       Девушка с улыбкой сделала изящный реверанс.       — Ваше Высочество! Как я рада Вас видеть. Меня пригласила Её Высочество королева. Она писала, что соскучилась по нашим тёплым беседам и любезно предложила составить ей компанию.       Вилмар медленно кивнул, но его взгляд стал тяжёлым. Он тут же понял истинный замысел матери. Оливера, всегда яростно осуждавшая его посещения борделей и мимолётные связи, видимо, сочла Агату идеальным решением. Она была известна двору как его любовница — красивая, предсказуемая и не претендующая на большее. Пока он не женат, такая связь считалась допустимой и даже одобряемой как меньшее из зол. Мать пыталась «обезопасить» его от пагубной, с её точки зрения, разгульной жизни, подсовывая «проверенный» и социально приемлемый вариант.       — Я понимаю, — сухо ответил принц. — Надеюсь, твоё пребывание здесь будет приятным.       — О, не сомневайтесь! — воскликнула она, но, заметив его холодность, слегка смутилась. — Ваша матушка была так добра ко мне. Она сказала, что Вы, должно быть, изрядно устали от сурового северного климата и одиночества. И что мне стоит развеять Вашу тоску.       Вилмар едва сдержал горькую усмешку. Одиночество. Если бы она знала, что его разрыв с Лазарием был куда страшнее любого одиночества. Агата с её наивной готовностью «развеять тоску» была теперь не просто нежеланна, а мучительна. Он был не в том расположении духа, чтобы воспользоваться предложением.       — Без сомнений, — вежливо отозвался он. — Однако я занят, меня ждут дела. Прошу, наслаждайся гостеприимством королевы. Полагаю, самое время в первую очередь развеять её скуку.       Агата в лёгком недоумении снова поклонилась, проводив взглядом принца. До этого момента она была уверена, что это была его инициатива, но теперь сильно сомневалась в этом. Что произошло? Ведь на том пиру всё было прекрасно, она вновь смогла увлечь его собой, но неужели на этом всё? Всему виной его скорый брак?       А в это время на другом конце коридора замер Лазарий. Его взгляд намертво приклеился к знакомому силуэту. Агата. Она здесь. Спустя всего два дня.       Горькая, едкая усмешка исказила его губы. Он стоял, не в силах пошевелиться, наблюдая, как она что-то говорит принцу с тем самым обожающим взглядом.       «Вот и всё, — пронеслось в его голове. — Я для тебя ничего не значил. Не успели остыть слова о долге и выборе, как ты уже вернулся к тому, что удобно, что просто, что не требует от тебя ничего. К той, которую не нужно скрывать».       Он видел, как Вилмар, холодно кивнув, отвернулся и ушёл. Но Лазарий уже не видел его усталой отрешённости. Он видел лишь факт: она здесь, приглашённая ко двору. И этого было достаточно, чтобы все его худшие опасения подтвердились. Он был всего лишь временным развлечением, «наваждением», которое прошло. А настоящая, удобная жизнь принца Вилмара, где было место для всяких Агат, но не для него, продолжалась своим чередом.       — Лазарий, — окликнула его королева, оказавшись за его спиной, — пошли. Нам нужно продолжить занятия, — сказала она, не задавая вопросов, хотя её взгляд на мгновение скользнул мимо него туда, куда он только что смотрел с таким отчаянием.       — Да, Ваше Высочество, — поспешно кивнул маг, глотая комок в горле, и развернулся, чтобы следовать за ней.       Оливера, сделав первый шаг, на секунду задержалась и бросила взгляд в другой конец коридора, где Агата, брошенная принцем, осталась в одиночестве и явном смущении. Девушка встретилась с ней взглядом и с красноречивым видом неловко пожала плечами.       Королева же в ответ лишь коротко и властно кивнула, безмолвным приказом веля ей не отступать.       Развернувшись, она пошла за Лазарием в сторону библиотеки, даже не подозревая, что каждый её шаг отдавался в его сердце новым ударом молота. Для него её приказ следовать за ней и её кивок Агате были двумя частями одного целого: система, в которой ему отводилась роль полезного слуги, а Агате — роль дозволенной услады. И он был вынужден покорно играть свою роль, заливая рану ядом собственного молчания.       Атмосфера в королевской библиотеке была несколько гнетущей. Лазарий никак не мог выкинуть из головы назойливые мысли о Вилмаре. Оливера остановилась у стола, заваленного фолиантами, и повернулась к Лазарию. Её взгляд был тяжёлым и пристальным.       — Я отложила этот разговор слишком надолго, — начала она, опустившись на стул. — Инис. Расскажи мне, как ты это сделал. Какой ценой ты вернул его с того света?       Лазарий растерянно обернулся к женщине, но затем встал прямо, сцепив руки за спиной, чтобы скрыть даже тень волнения.       — Я использовал технику регенерации, Ваше Высочество. Это требовало огромной концентрации, но принцип…       — Принцип я понимаю, — мягко прервала его Оливера. — Я спрашиваю об источнике. Об энергии, что ты использовал. То исцеление… в нём не было жизни, Лазарий. В нём была лишь воля. Воля, которая отменила смерть, не дав ничего взамен. Такая магия… — она покачала головой, и в её глазах читалась неподдельная боль, — она кажется могущественной, но она выедает душу изнутри. Сначала твою, а потом это ляжет на всё, к чему ты прикасаешься.       — Ваше Высочество, я…       — Покажи мне, — попросила она, и в её голосе не было просьбы, это был приказ наставницы. — Покажи мне простое заклинание света. Самый базовый светящийся шар. Ту технику, с которой мы начинали.       Лазарий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно поднял руку, ладонью вверх. «Спокойствие, — сказал он себе. — Она ничего не поймёт. Она не способна понять».       — Ignis Lucem, — произнёс он ровным голосом.       На его ладони вспыхнул шар холодного, голубого света. Он был ярок и совершенен. Но Оливера, не отрываясь, смотрела не на свет, а на энергетический след, на те тончайшие вибрации, что исходили от заклинания. И она почувствовала это. Лёгкий, едва уловимый оттенок чего-то чужеродного. Острые, колючие ноты в тёплой и плавной мелодии её родной магии. Будто в чистый родник подмешали несколько капель яда.       — Ты видишь? — прошептала она. — Ты чувствуешь эту… хрупкость? Как лёд? Это не та энергия, что даёт жизнь. Это та, что её подчиняет. Останови.       Лазарий сжал ладонь в кулак, и свет погас.       — До случая с Инисом это был лишь эксперимент! — начал он, опустив взгляд. — Я практиковался на кролике, не более. А тогда… Тадэус умолял попробовать. Я не мог позволить ему умереть на моих глазах, зная, что есть шанс!       Внутри же его мысли бушевали с надменной яростью. «Она слепа. Она боится силы, которую не может контролировать. Она называет это «хрупкостью», потому что её собственная магия медлительна. Она не понимает, что тёмные потоки — это не яд, это испытание. Слабаки гибнут, сильные приручают их и становятся богами».       — Эта энергия не даётся просто так, Лазарий, — голос Оливеры дрогнул, будто она читала его самые потаённые мысли. — Она даётся тем, кто готов заплатить за неё всем. Своей сутью, своими привязанностями, своим светом. Ты считаешь, что сможешь её обмануть, использовать и остаться невредимым? Это иллюзия. Она уже в тебе. И я не могу позволить тебе идти этим путём.       — Я и не собирался этому следовать, в той ситуации не было выбора…       Он стоял, глядя в пол, изображая покорность, но его сердце было холодным и твёрдым. В его уме уже вырисовывался будущий олимп власти, на вершине которого он будет стоять один, а все предостережения и «светлые» идеалы покажутся смешным и жалким лепетом. Оливера боялась силы. А он жаждал её. И эта жажда была сильнее всех её слов.       Оливера поднялась с места и подошла ближе, её лицо было искажено материнской тревогой, смешанной с ужасом пророчицы, видящей гибель своего ученика.       — Лазарий, я умоляю тебя, одумайся. Этот путь не одному тебе кажется привлекательным, — она вздохнула. — И не зря он считается опасным. Сила, что может попасть в твои руки, действительно могущественна, она способна опьянять разум. Но такой же, если не большей, силы можно добиться светлыми практиками. Да, это сложнее, это отнимает годы, десятилетия, но это не уничтожает тебя изнутри. Ты всегда останешься собой.       Она смотрела на него, пытаясь пробиться сквозь стену его юношеского высокомерия и боли.       — Тёмная магия уродует душу, и, к сожалению, ты никогда не заметишь этих изменений. Но самое тёмное в тебе, то, что есть в любом человеке, будет в тебе расти. Злость будет ощущаться сильнее, ярость будет застилать глаза, ревность — выжигать изнутри, боль будет чувствоваться острее. А радость… радость будет ощущаться всё слабее и слабее, пока в конечном итоге лишь ощущение власти и могущества не смогут хоть немного покрыть человеческую необходимость чувствовать себя хоть сколько-то счастливым. Но негативные эмоции всегда будут иметь над тобой больше силы. Посмотри, как много в истории легендарных светлых магов, проживших долгую и полную жизнь, и сколько историй о тёмных, кто в конечном итоге сошёл с ума от одиночества и пустоты, которую сам же и создал!       Лазарий слушал, и её слова отскакивали от щита его убеждений, как горох от стены. «Сложнее… годы…» — это звучало как оправдание для слабаков. Она говорила о радости, но какая радость могла сравниться с пьянящим ощущением власти, пронизывающим тебя до самых костей? Она говорила о безумии, но разве не безумием было довольствоваться малым, когда мир лежал у ног, готовый к завоеванию?       — Я понимаю Ваши опасения, Ваше Высочество, — сказал он, наконец подняв на неё взгляд. — И я благодарен за Вашу заботу. Я… буду осторожен. В том случае действительно я не видел другого выбора, но я не собираюсь следовать этому пути.       Но в его сердце, опалённое ревностью, отвергнутостью и жаждой доказать свою значимость, уже зрел ответ. Она боялась, что тёмная магия усилит его ревность и ярость? А что, если эти чувства и были его истинной силой? Что, если именно они, а не тихая, бледная радость, приведут его к тому олимпу, где он больше никогда не будет чувствовать себя вторым, временным, неудобным? Он мысленно уже видел себя там — могущественным, бесстрастным, выше всех их страхов и предрассудков. И в этом видении не было места ни для чьих слов, даже слов той, что когда-то была ему почти матерью.       — Твоя магия уже изменилась… не дай этим потокам проходить через себя, контролируй это. Не знаю, вернёшься ли ты когда-нибудь к чистой материи, — она с сожалением вздохнула, и в её голосе звучала тяжесть неизбежного. — Тёмная магия всегда оставляет след. Всегда имеет последствия, Лазарий.       Она смотрела на него, пытаясь достучаться до самого ядра его сущности, до той части, что когда-то дала клятву верности.       — Я могу понять жажду владеть огромной силой, большей, чем у многих, это действительно завораживает. Но ты не колдун-отшельник, добывающий мощь в пустыне для самого себя. Ты — Хранитель Дома Серебра. Ты — хранитель Вилмара. Твои амбиции не должны стоять впереди благополучия того, кому ты служишь. Твоя задача — в щите, а не в нападении. Иначе хрупкий баланс будет разрушен.       — Я понимаю, — вымолвил чернокнижник.       — Ты ведь знаешь нашу историю. Если идти путём превосходства и подавления, нас ждут лишь войны и истребление. Нас и так осталось мало… Твой дар — это благословение богов. Береги его. Не превращай его в проклятие для нас всех.       Лазарий слушал, и её слова о долге, балансе и истории падали в его душу, как камни в бездонный колодец. «Хранитель. Щит». Эти слова теперь обжигали его, как насмешка. Быть щитом для того, кто так легко нашёл ему замену? Подчинять свои амбиции ради Дома, который видел в нём всего лишь слугу?       «Нас и так осталось мало». Страх вымирания. Именно этим они всегда оправдывали свою осторожность, свою пассивность, свои «светлые» идеалы, которые на деле оказались просто страхом перед настоящей силой.       Внутри него всё кричало в ответ. «Вы боитесь истребления, потому что вы слабы. Вы прячетесь за щитами, потому что не умеете нападать. Ваша история — это история бегства и выживания. А я… я хочу писать историю завоевания и власти».       Он видел себя не хранителем чужого дома, а основателем своего. Не щитом для принца, который его отверг, а мечом в своей собственной руке.       — Я понимаю, Ваше Высочество, — его голос был тихим и, казалось, покорным. Он опустил голову, скрывая вспыхнувший в глазах огонь неповиновения. — Я помню свою клятву. И… я постараюсь быть достойным своего дара.       Но в этих словах не было ни капли истины. Для него его дар уже перестал быть «благословением богов». Он стал орудием. Его орудием. И он был намерен использовать его так, как считал нужным. Пусть они цепляются за свой хрупкий баланс и свою историю страха. Его история только начиналась. И в ней не было места для тех, кто был слишком слаб, чтобы идти вперёд.