KINGDOMS

      Он снова был в своей башне, измеряя периметр нервными шагами. Остановившись у окна, Лазарий вгляделся в ночь, но видел не звёзды, а разочарованное лицо королевы. Их разговор не выходил у него из головы. Он не был согласен с ней, не желал идти путём, который она ему подготавливала, он видел свой путь. И всё же…       Её признание было для него всем. Она была не просто наставницей; она была тем якорем, той единственной нитью, что связывала его с миром, в котором у него никогда не было места. Для Лазария Оливера всегда находила слова одобрения, всегда с гордостью смотрела на его успехи. Она стала ему матерью в том смысле, в каком он только мог понять это слово. И теперь он чувствовал, как эта нить истончалась, грозя порваться. Она разочарована, и причина была понятна. Но про себя Лазарий видел виновником не себя, а Вилмара. Все невзгоды его жизни в Доме Серебра всегда были по его инициативе.       Это Вилмар своей безрассудной выходкой навлёк на себя гнев короля. Это из-за Вилмара Лазарий был вынужден тоже отправиться на холодный, негостеприимный Север на долгие годы. Годы, которые он должен был провести здесь, в библиотеках, вместе с Оливерой, оттачивая своё мастерство, укрепляя свою магию. Годы, украденные ради того, чтобы присматривать за взбалмошным принцем.       Он вынужден был наверстывать упущенное. В этом не было лжи даже для него самого. Он отчаянно пытался догнать ушедшее время, вернуть себе то, что у него отняли. Светлая магия требовала терпения, медитации, гармонии, всего того, на что у него не было ни времени, ни душевных сил. Его душа была изранена ревностью и обидой. Страхом за жизнь Вилмара, что грозила в любой момент оборваться. И тогда он нашёл другой путь. Быстрый. Прямой. Могущественный.       Тёмное колдовство не требовало гармонии. Оно питалось тем, что у него было в избытке — болью, гневом, отчаянием. Оно не исцеляло раны, но давало силу, чтобы их игнорировать. Оно не сулило одобрения Оливеры, но обещало могущество, которое сделает его независимым от чужого мнения.       «Я был вынужден, — твердил он себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Мне не оставили выбора. Если бы не годы, проведённые на Севере, мне не пришлось бы прибегать к этому. Я бы добился всего светлым путём».       Это было его оправдание. Удобное, горькое, спасительное. Оно позволяло ему смотреть в зеркало, не отводя глаз. Оно заглушало тихий голос в глубине души, шепчущий, что жажда силы жила в нём всегда, а обида и чувство несправедливости лишь распахнули для неё дверь.       Он видел разочарование в глазах королевы, и это причиняло невыносимую боль. Но ещё невыносимее была мысль остаться слабым, вечной тенью принца, тем, кем все пренебрегали. Если он не мог заслужить её признание как преданный ученик, возможно, он завоюет его как могущественный маг. Даже если этот путь вёл через тьму, которая, как она предупреждала, пожирала своих детей. Он был готов рискнуть. Ведь что ему было терять, кроме цепей своего прежнего, ущемлённого существования?       — На мне печать Азраила, — тихо выдохнул Лазарий, — я с самого рождения помечен тёмной материей, мне уготован иной путь. Они знали об этом, когда выбрали меня. Я не могу идти против своей природы…

***

      В последние часы перед отъездом, когда суета во дворце достигла своего пика, Гильрее удалось выкроить момент для встречи со Стэлом. Прелат и судья проверяли всё перед тем, как отправиться, и они все были в кабинете Гистуса, который подготавливал всё необходимое в дорогу для своей возлюбленной. Помимо мази он подготовил смеси трав практически на любую хворь, какая её могла настигнуть в стенах Дома Серебра. Так же был приложен подробный список с описанием каждого сбора, каждого эликсира или экстракта. И по просьбе Гильреи Гистус подготовил тот самый «яд», что она пила, чтобы умертвить их ребёнка. Избавиться от плода это не помогло, но могло быть действенным способом, чтобы не допустить скорую беременность. Она аргументировала это тем, что боится забеременеть сразу, её ослабшее тело могло этого не выдержать, да и она не желала дарить наследников Вилмару, пока это не станет выгодно Дому Бронзы.       — Если рождение наследников будет исходить от нашего желания, Дом Серебра окажется в зависимом положении, — согласился Мирамид. — Не думаю, что Вильгельм сейчас горит желанием нянчить внуков. Он и сыну-то не спешит передавать бразды правления. Контроль над продолжением рода — это власть. И эту власть стоит удержать в наших руках.       Пока колдун кропотливо укладывал всё в дорожный ларец под пристальным наблюдением судьи, Гильрея протянула кардиналу небольшую, изящную шкатулку из темного дерева. Руки её чуть заметно дрожали.       — Ваше Преосвященство, — голос ее был тихим, чтобы не привлекать лишнего внимания Мирамида. — Умоляю Вас… возьмите это.       Стэл молча принял шкатулку. Он приоткрыл крышку. Внутри на мягкой бархатной подкладке лежали несколько платков с вышитыми у уголков крошечными незабудками и вензелем. Рядом пара простых деревянных игрушек, вырезанных местным умельцем: лошадка и птичка. И поверх всего тонкая серебряная цепочка с небольшим, потертым от времени крестиком. Из самой шкатулки раздавался отчётливый запах духов Гильреи.       — Это… — начала она, но слова застряли в горле. Она сглотнула и заставила себя говорить дальше, глядя на шкатулку с таким выражением, будто в ней лежало её сердце. — Передайте это Ксавье… когда он немного подрастет. Платки… чтобы он знал мой запах. Игрушки… чтобы у него было во что играть. А крестик… — её голос дрогнул, — это мой. Он был со мной всегда. Я хочу… я хочу, чтобы у него было хоть что-то от меня. Чтобы он знал, что его мать… что она… думала о нём. Всегда.       Она подняла на Стэла полный слёз взгляд, в котором смешались мольба и страх отказа.       — Я больше ничего не могу ему дать. Ни любви, ни даже возможности меня увидеть. Пусть у него будет хоть это. Умоляю Вас.       Стэл смотрел на эти скромные, трогательные дары, и его обычно невозмутимое лицо дрогнуло. Он понимал весь риск. Мирамид счёл бы это проявлением опасной слабости, подрывом его строгого плана. Но, глядя на Гильрею, он видел мать, отчаянно цепляющуюся за последнюю нить, связывающую её с ребенком.       — Что там у вас? — вмешался судья, когда с колдуном всё было сделано.       Гильрея вздрогнула. Стэл невозмутимо поднял взгляд на мужчину и пожал плечами.       — Пара игрушек и крестик для Ксавье, — спокойно ответил он, — ничего такого.       Мирамид тяжело выдохнул, окинув взглядом сначала Гильрею, у которой на глазах снова навернулись слёзы, затем Гистуса, который, стиснув зубы, молча смотрел в пол, понимая свое бессилие.       — Этот ребёнок никогда не узнает, кто его мать, — холодно констатировал судья. — Какой толк в этих вещах? Они лишь будут провоцировать у него ненужные вопросы.       — Это будет его маленьким, безымянным наследием, — парировал прелат. — Памятью о том, что он был желанен, — он повернулся к Гильрее, и его голос стал мягче. — Я сохраню это. И когда придет время… когда он будет готов понять… я лично передам ему Ваши дары. Он узнает, что его мать любила его больше жизни. Даю Вам свое слово.       Мирамид лишь закатил глаза с выражением глубочайшего презрения к этой «слабости», но не стал спорить. Эти сентиментальные глупости были ниже его достоинства. Гильрея же выдохнула с облегчением, услышав обещание кардинала.       — Спасибо, — прошептала она едва слышно. — Теперь… теперь я могу ехать.       — Мирамид, могу я поговорить с Вами наедине? — обращаясь к судье, произнес Стэл и кивнул в сторону выхода, давая понять, что им следует оставить графиню и мага одних.       Судья сначала метнул на него колкий взгляд, полный негодования, но затем лишь снисходительно вздохнул и вышел из кабинета вместе со Стэлом.       — Вы, оказывается, такой романтик, — почти с издевкой бросил юстициарий, едва дверь закрылась за ними. — Я не ожидал.       — Я милосерден и помню, что любовь — не слабость, а величайший дар, данный нам свыше, — ровно ответил Стэл. — Им больше никогда не быть вместе. После всего, что было совершено и что им предстоит, дать им несколько минут для прощания — меньшее, что мы можем сделать, оставаясь людьми.       — С огромным риском, что она вновь окажется с бастардом в подоле в самый неподходящий момент, — жёстко усмехнулся Мирамид, встречая взгляд кардинала, полный тихого осуждения.       — Они не настолько безрассудны, — покачал головой Стэл. — Они понимают цену ошибки лучше кого бы то ни было, — прелат внимательно посмотрел на судью. — Вам самому не помешало бы когда-нибудь жениться, Мирамид. Быть может, это благотворно повлияло бы на Ваше отношение ко многим вещам. Даже самому чёрствому сердцу знакомо чувство привязанности.       — В браках знати нет и не должно быть места любви, — отрезал Мирамид. — Это договор, скрепленный печатью долга и выгоды. Любые иные чувства лишь отупляют разум и застилают взор. Я предпочитаю здраво мыслить всю свою жизнь. И ничуть не оскорблюсь, если в моей судьбе не найдется места этому… недоразумению. Мне вполне достаточно уважения. Оно куда надежнее.       С этими словами он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Для него всё было просто и ясно: чувства — это ахиллесова пята, которую он давно и намеренно ампутировал. А за дверью, в тишине кабинета, двое обреченных влюбленных прощались навсегда, и их тихие, прерывистые слова были полнее и человечнее, чем все холодные доводы разума, которые мог предложить судья.

***

      Присутствие Агаты при дворе стало для Лазария настоящим испытанием. Её смех, каждый мимолётный взгляд, брошенный ею на Вилмара, их общение — всё это выедало ему нутро. И всё это он мысленно вменял в вину принцу. Конечно, это было его желание — иметь под рукой удобную подстилку, пока он, его советник и хранитель, ломал голову над последствиями их роковой связи.       Ларра давал себе слово, что их личные разногласия не повлияют на его долг. Но, просиживая ночи напролёт в архивах, он снова и снова ловил себя на одном и том же вопросе: а чего ради, собственно, ему спасать Вилмара? Ради благодарности, которой не будет? Ради привязанности, что оказалась фальшивой? Вилмар не заслужил его преданности, будь он хоть трижды наследный принц. Но вместе с этим приходило горькое осознание, что его положение при дворе целиком и полностью зависело от воли принца. Оливера уже его опасалась, и если он потеряет и доверие Вилмара, то велика вероятность, что ему быстро найдут замену. Так же быстро, как Вил заменил его Агатой.       Он не мог этого допустить, да и оставить всё как есть было для него неприемлемо. Дело было не в клятвах и не в долге перед Домом или Вилмаром. Дело было в нём самом. Он начал это не ради Вилмара, а потому что сам так решил. Его магия, его воля, его выбор. Признать поражение — значило признать, что тёмные потоки одолели его, что он не хозяин, а раб своего колдовства. Исправить последствия ритуала стало для него делом чести. Он должен был доказать самому себе, что способен обуздать порождённую им же силу, что он управляет магией, а не она им.       Однако ответы не находились. Библиотека, некогда казавшаяся бездной знаний, теперь напоминала пустыню. Трактаты по светлой магии были бесполезны, а трудов о тёмных искусствах не было вовсе. То ли их здесь никогда не держали, то ли они были сокрыты в таких тайниках, куда ему не было доступа.       Спросить Оливеру? Немыслимо. Её разочарование и так было слишком очевидным. Любой намёк на продолжение изысканий в запретной области окончательно разорвал бы ту хрупкую нить, что ещё связывала их. Он остался один на один со своей проблемой, как всегда, в тишине библиотеки, под пристальным взглядом книг, хранящих чужие секреты, но не его спасение. И с каждым днём тихая ярость в нём кипела всё сильнее, подпитывая ту самую тьму, с которой он пытался совладать.       Вилмару тоже было непросто. Разумом он понимал, они пришли к единственно возможному итогу. Их отношения были пламенем, что сжигало их обоих, и погасить его было актом милосердия. Для них обоих лучше было бы и не начинать, и если Лазарий это знал и потому так сопротивлялся, то принц не ведал этого разрушения, которое пало на них так быстро. Теперь, когда они нашли в себе силы признать свои ошибки и стать разочарованием друг для друга, нужно было оставить всё как есть. Им двоим нужно было начать все сначала, чтобы выстроить новые отношения, базирующиеся на партнёрстве и уважении друг к другу. Но всё в нём, каждая клетка, сопротивлялось этой разумной правде. Его тянуло к Лазарию с силой, которую он с иронией признавал нездоровой. Это было наваждение, против которого не работали никакие доводы. Даже присутствие Агаты, её красота и отзывчивость, не становились утешением. Она была словно изысканное блюдо, поданное тогда, когда он изнемогал от жажды, он мог оценить её совершенство, но она не утоляла того, что горело внутри.       И сегодня, когда Агата вновь недвусмысленно намекнула на возможность провести вечер вместе, он осознал странность своего выбора. Мысленно перебрав все варианты, он с удивлением обнаружил, что его внутренний компас, несмотря ни на что, упрямо указывал на мага. Да, даже после ссоры. Да, зная, что его, скорее всего, пошлют прочь.       Разве не этого хотел Лазарий? Чтобы Вилмар выбирал его? Чтобы он видел в нём не просто одну из многих привязанностей, а нечто исключительное? Что ж, выходило, маг добился своего, пусть и ценой собственного отречения. Возможно, Вилмар и спотыкался на этом пути, его постоянство оставляло желать лучшего, но в конечном счёте, когда пыль обид оседала, Лазарий оставался для него важнее любой из женщин, что окружали его. Эта связь была болезненной, разрушительной, но настоящей. А всё остальное было лишь фоном. Но что ему делать с этой правдой, если единственный, кому она была нужна, больше не хотел её слушать?       Вечер опустился на замок, а вместе с ним и тягостная необходимость что-то решать. Агата давала понять всеми возможными способами, что готова скрасить его одиночество. Но когда Паскаль с привычным вопросом замер в ожидании распоряжений, Вилмар лишь покачал головой.       — Ничего на сегодня, — тихо сказал он, глядя в камин.       Искреннее удивление промелькнуло на лице юноши. Агата при дворе уже больше недели, а принц ни разу не вызвал её к себе. Это было против всех его привычек, против всей его природы, даже с учётом его отношений с магом, о которых ему было известно.       Вместо этого Вилмар молча поднялся, набросил тёплую мантию и вышел из покоев. Его ноги сами понесли его в покои мага. Но, почти дойдя до двери его новой спальни, он вдруг резко развернулся, словно его оттолкнула невидимая сила, и быстрыми шагами направился к старой башне.       Он не проверял, был ли Лазарий там, специально не смотрел в окно, чтобы не знать наверняка. Если уж его там не окажется, он принял бы это как окончательный знак свыше, которого ему так не хватало.       Лестница вилась вверх. Каждая ступень отдавалась в висках навязчивой мыслью: «Уйди. Оставь его в покое. Ты уже всё разрушил». Но ноги не слушались. И когда он поднялся на последний пролет, он замер. Из-под тяжелой двери струилась тонкая полоска света.       Нелепая усмешка сама сорвалась с его губ. Судьба, что ли, так издевалась над ним? Или это было её странное благословение? Он не знал. Но свет в башне означал одно — дверь была не заперта. И за ней был тот, без кого его блестящая жизнь вдруг стала казаться унылой и бессмысленной. Сделав глубокий вдох, он толкнул дверь.       Лазарий, как и обещал, сидел за столом, закопанный в книги. Вероятно, он искал решение, чтобы обратить вспять опасные вспышки гнева наследника. На самом же деле, его пальцы сжимали пергамент с рецептом зелья благополучия — настолько едким и ранящим было для него присутствие Агаты. Он оправдывал себя «праздным экспериментом»: осчастливить саму девушку, направив её желания в лоно законного супруга, чтобы её мысли не витали вокруг принца. А затем ловил себя на другой, ещё более ядовитой мысли: быть может, для чистоты эксперимента зелье стоило бы поднести самому мужу, чтобы тот не отпускал жену в чужие постели. Эти мрачные фантазии были бальзамом для его израненного самолюбия.       Когда дверь открылась, маг вздрогнул так, будто его уличили в преступлении. Он не ожидал гостей, тем более принца.       — Чего тебе? — вырвалось у колдуна резко, и он внутренне сжался, проклиная свою несдержанность.       — Если бы вошёл мой отец, так же его поприветствовал? — усмехнулся молодой лев, переступая порог. Его взгляд скользнул по стенам, по книгам, по самому Лазарию, и в нём читалась смесь вызова и неуверенности. Кто-то ведь должен был проявлять инициативу, и это всегда был он. Земля станет плоской, если вдруг Лазарий решится на нечто подобное.       — Прости. Ваше Высочество, — поправился он, и в его голосе прозвучала почти издевательская формальность. Он снова собрал вокруг себя всю свою гордыню. — Правда, Вил, что ты здесь делаешь? Мы же всё выяснили. Или тебе показалось, что я недостаточно ясно выразился в прошлый раз?       Вилмар медленно прошёлся по комнате, касаясь пальцами корешков книг.       — Да, пожалуй, что слишком ясно, — он остановился напротив мага. — Но, видишь ли, есть одна проблема. Мои решения, какими бы правильными они ни были, почему-то не желают слушаться меня. Я пришёл сюда не для новых ссор, Лазарий. Я…       Он не договорил. Вместо слов он потянул мага за ладонь к себе, увлекая его в объятие, словно оно могло отменить все обидные слова и выходки принца. Лазарий нехотя поднялся с места, но перед тем, как быть обнятым, упёрся свободной ладонью в его грудь.       — Вил, серьёзно? — вскинул бровь колдун. Он не вырывал руку, но его поза была напряжена, а ладонь, упертая в грудь принца, говорила о явном сопротивлении. — Ты думаешь, у меня совсем гордости нет? Что, Агата уже надоела? Или я вдруг стал снова тебе интересен, потому что вновь оказался недоступным?       В его голосе звучала едкая усмешка, но в груди проснулась настоящая боль. Это не было манипуляцией, это была стена, которую он возводил от отчаяния.       Вилмар не отпустил его руку, но и не стал давить сильнее. Его пальцы слегка сжали запястье мага, не как захват, а скорее как попытку удержать хрупкую связь.       — Агата ни при чём, — тихо произнёс он. — Она никогда и не имела особого значения. Ты спрашиваешь о своей гордости? А ты подумал, что моя тоже не стоит дёшево? Я пришёл сюда, зная, что ты, скорее всего, не примешь меня. И всё равно пришёл.       Он шагнул ближе, преодолевая сопротивление его ладони.       — Это не про недоступность, Лазарий. Это про то, что я ничего не могу сделать с тем, что меня сам дьявол тащит в эту башню. Ты требовал, чтобы ты был для меня единственным. И знаешь, что самое ироничное? В конечном счёте, так и выходит. Ведь я не выбрал её, я выбрал тебя. Лазарий, прошу тебя… ты ведь знаешь, что ты мне дорог.       — Как и все твои шлюхи, — ядовито хмыкнул маг, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание.       Вилмар не отступил. Его пальцы мягко сжали запястье Лазария, не давая тому вырваться, но и не причиняя боли.       — Ни одна из них не заставляла меня чувствовать себя таким ничтожеством за собственные мысли. Ни одна не заставляла меня идти против всего, что я считаю разумным, — его голос был низким. — Ты думаешь, это доставляет мне удовольствие? Стоять здесь и чувствовать, как ты дрожишь от ненависти ко мне? Знать, что каждое моё слово лишь ранит тебя глубже?       Лазарий отвернулся, чтобы не смотреть принцу в глаза. Да как у него совести хватало говорить всё это?!       — Ты не как они, — тихо шепнул Вилмар ему на ухо. — И ты всегда это знал. Иначе бы просто не дал всему этому случиться.       Принц осторожно коснулся губами его щеки, затем шеи, и Лазарий болезненно нахмурился, чувствуя, как его воля тает с каждым прикосновением.       — Вил, перестань.       — Неужели только я ощущаю это? — тихо спросил наследник, его губы вновь коснулись кожи у виска. — Неужели ты не хочешь хотя бы воспользоваться мной, как ты просил это сделать на корабле… Лазарий, я ведь здесь, с тобой…       — Нет, не хочу, — хотелось бы сказать это твёрже, но у Ларры не вышло. Он дёрнул плечом и нашёл в себе силы посмотреть принцу в глаза. — Ты обещал и пальцем меня не касаться, пока я сам не попрошу. Не припоминаю, чтобы просил о чём-то подобном.       — Тогда скажи слово, — сдался принц, встретив его удивлённый взгляд. — Скажи наше слово, тогда я перестану.       Лазарий замер. «Аметист». Одно-единственное слово, которое могло остановить эту пытку и это безумие. Оно вертелось на языке, готовое сорваться. Но Лазарий молчал. Потому что в глубине души он не хотел, чтобы Вилмар останавливался. Он был даже рад, что принц пришёл сам, что ему было не всё равно, что их связь, такая болезненная и запутанная, всё ещё жива. Его гордость боролась с отчаянной, ненасытной потребностью в этом подтверждении.       — Лазарий? — снова спросил он, уже почти потеряв надежду.       — Да будь ты проклят, — сдавленно прошипел маг, но в его голосе не было ни злобы, ни отказа. Было лишь горькое, безоговорочное поражение. И прежде чем Вилмар успел что-то понять, Лазарий сам замкнул расстояние между ними, грубо прижавшись губами к его губам.       Это был не нежный поцелуй. Это был вызов, приговор и спасение в одном жесте. Поцелуй, в котором сплелись вся накопившаяся боль, ярость, ревность и та самая неистребимая, проклятая тяга, против которой они оба были бессильны.

***

      Затишье было сказочной гаванью, куда не добиралась ни одна буря. Волнения бывали, но ни Лазарий, ни тем более Вилмар не решались на откровенный разговор, зная, что он неминуемо разрушит это шаткое перемирие. Для принца новый разбор полётов не имел смысла, ведь по сути всё было так, как того желал Лазарий. Он не спешил давать клятвы, даже если бы он искренне намеревался их исполнять. Сама необходимость клятв была ему чужда. Он жил настоящим, и в настоящем он выбирал Лазария. Лазарий же изо всех сил гасил в себе желание вытребовать эти обещания, сокрушаясь про себя, что они всё равно будут нарушены. Таков уж Вилмар. Он старался принимать текущее положение, как данность, с которой следовало лишь смириться. Но он знал, что надолго его не хватит, ведь от своей сути тоже не избавиться.       Однако даже самую тихую гавань в конечном итоге ждёт разрушение. Оно наступило не с громом, а с мерным скрипом колёс по утрамбованному снегу.       В тот день в запорошенный королевский сад въехали две тяжёлые кареты с гербом Дома Бронзы. Из первой на морозный воздух ступила та, чьё имя уже несколько недель не сходило с уст придворных, графиня Гильрея со своей камеристкой, из второй показался Первосвященник Стэл, а следом за ним и третий гость — герцог, сын королевского казначея Бронзы, единственный представитель знати, удостоенный чести сопровождать невесту.       Вилмар, наблюдавший с Лазарием за гостями из окна башни, почувствовал, как под ладонью, лежавшей на подоконнике, напряглась кисть мага. То самое хрупкое перемирие, что стоило им таких усилий, треснуло, не выдержав веса медных гербов. Гавань опустела. Буря стояла на пороге.       По тёплой одежде невозможно было разглядеть истинного вида девушки, однако наследнику, который помнил уродливый портрет, казалось, что графиня была слишком уж тучной в своей меховой мантии. Он ничего не говорил, просто наблюдал, как их встретил сам Арахни с Тадэусом. Видимо, потому что в сопровождении невесты было первое лицо церкви Бронзового Дома.       Гайро, которого поприветствовали последним, с интересом огляделся. Он раньше никогда не покидал границ своего королевства и теперь не без любопытства сравнивал свои ожидания с действительностью. Замок Дома Серебра действительно был построен из серого камня, однако он был красив и величественен, а не обветшалый от времени, каким он его представлял, да и сама Гильрея.       Лица, что их встретили, тоже немало его заинтересовали. Стэл пусть и не был в своих парадных красных одеждах, всё равно сильно выделялся на фоне более скромных одежд церкви Серебра. Первосвященник Арахни выглядел как-то совсем неброско, как и его сын, который, впрочем, всё равно выглядел внушительно за счет своего роста и внешности. Да и Гайро уже давно не видел, чтобы у мужчины были настолько длинные волосы. Мирамид со своим куцым хвостом и даже Саламон не дотягивали до этого мужчины. «Как старомодно», — усмехнулся про себя франт, задержав на младшем инквизиторе взгляд дольше, чем позволяли рамки приличий.       Пока их провожали в покои, чтобы они немного перевели дух с долгой дороги, Гайро даже усмехнулся и, поравнявшись со Стэлом, шепнул ему на ухо:       — Вы видели сына Первосвященника? Это же первородный грех такому человеку становиться первым лицом церкви.       — Почему это? — удивился Стэл.       — Ну как это? Да единственное желание, которое он может вызвать, это согрешить, а не покаяться, — хохотнул Гайро.       Стэл даже шаг замедлил, вперившись взглядом в парня со всем возмущением, на какое был способен в данной ситуации. Гайро хищно улыбнулся.       — Не переживайте, Ваше Преосвященство, — ещё тише начал франт, — когда смотрю на Вас, колени преклонить хочу тоже не ради покаяния.       Он отступил на шаг, прежде чем кардинал успел найти достойный ответ, и его лицо снова приняло безмятежное, слегка высокомерное выражение, в то время как Стэл остался стоять на месте, чувствуя, как по его щекам разливается предательский жар. Поездка и без того была сложной и опасной, а в сопровождении франта это испытание приобретало и личные нотки.       Для Гильреи путь в Дом Серебра казался бесконечным, будто дорога на эшафот. Стук колёс отдавался в висках тревожным эхом. Она ехала в отдельной карете вместе со своей верной камеристкой, но та очень быстро замолчала, потому что все попытки отвлечь разговорами госпожу не увенчались успехом. Гильрея едва могла унять дрожь в руках. Физическая усталость от пути смешивалась с искренним и естественным в её положении страхом. Впереди её ждало не просто представление ко двору, а испытание, от результата которого зависела не только ее жизнь, но и жизнь Ксавье.       Когда их карета наконец остановилась перед величественными стенами замка Серебра, дыхание на миг перехватило. Здесь всё было иным — строже, холоднее, да и просто чужим. Их встретили с подобающей учтивостью и проводили в отведённые покои.       Едва переступив порог, Алиа тут же бросилась распаковывать сундуки с одеждой. Платье для встречи с королевской семьёй ждало своего часа.       Гильрея же, не в силах больше держаться, рухнула в ближайшее кресло, закрыв глаза. По телу растекалась слабость, но покоя не было. За её спиной сновали слуги, вносили кувшины с горячей водой для ванны, разводили огонь в камине — обычная суета, но для неё каждый звук был громким и раздражающим.       В ладони она сжимала маленькую склянку. Мазь Гистуса. Её нужно было нанести сразу после омовения, чтобы к моменту возможного, даже вероятного осмотра сегодня же вечером, иллюзия была совершенной.       «А если не сработает? — стучала в висках мысль. — Если этой уловки окажется недостаточно? Если лекарь или, что хуже, мать Вилмара что-то заподозрит?»       Перед глазами встал ледяной взгляд Мирамида и его слова, произнесённые без тени сомнения: позор Бронзы будет смыт кровью. Всех троих. Её, Гистуса и Ксавье. Её сын, который только-только начал жить…       Гильрея резко открыла глаза, глотая воздух, как будто задыхаясь. Нет. Она не могла допустить провала. Она должна сыграть эту роль безупречно. Должна улыбаться, должна быть очаровательной, хрупкой, едва оправившейся от тяжелой болезни, но готовой исполнить свой долг. И эта крошечная склянка в её руке была ключом. Ключом к обману, к выживанию, к будущему её ребенка.       — Госпожа, вода готова, — тихо сказала Алиа, подходя к ней.       Гильрея кивнула и медленно поднялась. Ноги были ватными, но шаг оказался твердым. Она прошла в соседнюю комнату, где уже подготовили ванну, крепко сжимая в ладони свое хрупкое оружие против всей жестокости этого мира. Битва начиналась здесь и сейчас. И проигрыш был невозможен.       Вилмар в это время всё ещё не покинул одинокую башню колдуна. Он ещё долго смотрел из окна, хотя никого уже не видел. Гостей давно проводили в покои для отдыха, но уже совсем скоро их представят друг другу. Его почти тошнило от необходимости банального знакомства, не говоря уже о самом браке.       Лазарий при этом всё больше и больше переживал, что теперь, когда ненавистная принцу невеста прибыла сюда, это лишь быстрее подтолкнёт его к изменам.       — И что будет теперь? — осторожно спросил маг, уже не в силах держать свою тревогу при себе. Его разъедало внутри от ревности, и он не знал от неё никакого противоядия.       — Я же сказал, жена не изменит твоего статуса, — сухо отрезал принц, которому уже изрядно надоело повторять одно и то же столько раз.       — Я не о ней, — нахмурился Ларра, — я о… об Агате, например. Она всё ещё при дворе.       — Она гостья моей матери, я же уже говорил тебе. Почему ты снова начинаешь? Поверь, ты выбрал не самое лучшее время.       — Потому что… судя по всему, ваша свадьба будет чуть ли не завтра, — усмехнулся Лазарий, — и ты не сможешь примириться с этим, потому что никогда не терпел того, что тебе не нравилось. И пойдешь к Агате или к любой другой, кого оставишь гостьей после праздника. Потому что с законной женой ты не захочешь никакой близости. А с ними захочешь. Они — просто утешение. Как и я стал для тебя утешением, когда на Севере никого не осталось…       Вилмар резко обернулся. В его глазах вспыхнуло раздражение, но за ним шла тень понимания и признания. Лазарий бил точно в цель, и от этого было ещё больнее.       — Лазарий, умоляю тебя, перестань выедать мне душу за то, чего ещё не случилось. Я столько натерпелся за это время, что уже думаю, что было бы куда справедливее, будь я действительно таким подонком, каким ты меня представляешь.       — Словно я говорю о том, чего не случится, — горько усмехнулся змееуст. — Я вижу тебя насквозь. Даже если сейчас ты говоришь, что чист, то после ты не сдержишься, потому что ты это ты.       — Ты решил, что поругаться сегодня — это лучший вариант, не пойму? — вскинул бровь Вил. — Я сказал уже, хватит душить меня! Лазарий, я выбираю тебя, что ещё тебе надо?!       Но для полноценной ссоры им не оставили времени. Вместо этого раздался сдержанный стук в дверь башни, заставивший обоих вздрогнуть. Голос пажа прозвучал из-за дубовой двери:       — Ваше Высочество, королева просит Вас немедленно прибыть в малый тронный зал.       Вилмар бросил предупреждающий взгляд на колдуна и молча направился на выход. Предстоящая встреча была для него казнью, растянутой во времени. Он мысленно готовился к худшему, вспоминая портрет, который сжёг, чтобы больше никогда его не видеть. Однако теперь лицо с того полотна ожило, и он будет его видеть изо дня в день. «Господи, как хочется всё послать к чёрту», — подумал про себя принц и остановился перед дверьми в малый зал. Он репетировал в уме лицемерные комплименты, которые придётся говорить людям на смех.       Сделав глубокий вдох, он распахнул дверь и вошёл. Его взгляд скользнул по незнакомым фигурам, по родителям, Тадэусу и Арахни, по придворным и наконец остановился на фигуре, стоящей рядом с его матерью.       И все репетиции мгновенно вылетели у него из головы.       — А вот и он, — голос отца был настолько мягким, словно это был вовсе не он, — мой сын, принц Вилмар.       Когда ещё Вильгельм с такой гордостью представлял своего сына кому-либо? Вилмар не помнил даже слабого одобрения, а уж такого родительского участия и вовсе не знал. Но всё это не имело никакого значения, потому что Вилмар был настолько ошеломлён видом девушки, что буквально потерял дар речи.       У него перехватило дыхание. Это была не уродливая наследница с дальних земель. Перед ним стояла молодая девушка, чья красота была настолько яркой, что казалась вызовом унылому зимнему дню. Пламя её алых волос было собрано в изящную прическу, оттеняя фарфоровую кожу, на которой пылал румянец не то от волнения, не то от холода. Но больше всего его поразили глаза — два огромных озера чистого, ясного льда, смотрящие на него с робким, но живым любопытством. «Это что, шутка?» — пронеслось у него в голове.       — Вилмар? — ласково окликнула его королева и чуть склонила голову, недвусмысленно вздернув брови.       — Прошу прощения, — наконец проговорил наследник и, прижав ладонь к груди, учтиво поклонился присутствующим, — я несколько взволнован этой долгожданной встречей…       — Мой сын неисправимый романтик, — хохотнул Вильгельм и пожал плечами, мол, с кем не бывало в молодости? Стэл одобрительно улыбнулся и кивнул.       Гильрея полностью развернулась к принцу и, когда он подошёл достаточно близко, сделала безупречный реверанс.       — Ваше Высочество, — с придыханием проговорила она, в смущении опустив взгляд вниз. Что за чудный голос? Видит бог, будь она не так хороша, для Вилмара она всё равно была бы писанной красавицей, ведь столько месяцев он рисовал в своём воображении самую уродливую супругу на свете.       Графиня же понимала причину его замешательства, и её это даже позабавило. Всей душой она противилась этому браку, но теперь от него зависела жизнь её сына, а потому его искренний восторг был лишь огромным плюсом в её игре.       — Гильрея, — улыбнулся Вилмар и, осторожно взяв её ладонь, с неподдельной теплотой поцеловал её пальцы через перчатку. На этот раз в его улыбке не было и тени притворства. — Добро пожаловать в Серебряные земли. Признаюсь, Вы… являетесь самым приятным сюрпризом, который преподнесла мне эта зима.       — Вы слишком любезны, Ваше Высочество, — она опустила ресницы, пряча улыбку, которая рвалась на свободу.       Гайро, который наблюдал за этой сценой, с усилием сохранил светское безразличие на лице. Он точно знал, как Гильрея ненавидела принца за одно его существование, а потому наблюдать столь трогательное знакомство было даже интересно. Он и не знал, что она такая хорошая актриса! У кареты она была измученной и грустной, но сейчас выглядела так, словно мечтала об этой встрече всю свою жизнь. Да и сам принц был явно ею очарован. «А он и правда хорош, даже интереснее, чем на портрете», — подумал про себя франт, мельком снова взглянув на младшего инквизитора. Гайро не знал, какие знакомства ему принесёт эта королевская свадьба, однако двор Серебра радовал глаза наличием действительно приятных мужских лиц.       Оливера благосклонно улыбнулась. По непонятной ей причине Агате так и не удалось вновь завладеть вниманием её сына, чтобы хоть немного расслабить его перед столь нежеланным браком, однако сейчас она видела, что девушка ему понравилась. Это было настолько очевидно, что даже очаровывало. Это выдавало ещё юношескую неопытность Вилмара, который не смог устоять перед красотой женщины. «Такой взрослый, но всё равно ещё мальчик», — подумалось ей.       Когда формальности были пройдены, король отдал распоряжение разослать подготовленные приглашения и готовиться к церемонии. Вильгельм готов был обойтись и без соблюдения традиций, но, учитывая, что девушка сильно болела, Оливера настояла на тщательном осмотре невесты лекарем.       Для Гильреи этот этап был самым волнующим. В присутствии Стэла, Первосвященника Серебра, его сына и лекаря Ленца (который благополучно вернулся из Северных земель) девушка разделась до ночного платья. Ленц, спрятав графиню за ширмой, внимательно осмотрел её ноги и руки на наличие язв.       — Что касается проверки её непорочности, — тихо кашлянул Стэл, — я бы хотел соблюсти все традиции нашего Дома. Однако я бы хотел лично провести осмотр.       Гильрея перестала дышать. Она переглянулась с лекарем и стыдливо выглянула из-за ширмы.       — Ваше Преосвященство! Я же Вас знаю! Это ужасно стыдно, пусть лучше лекарь посмотрит!       — Дорогая, — мягко улыбнулся прелат, — по традиции это должен сделать представитель духовенства. Вы видите меня последний раз, а с этими достойными господами, — он кивнул в сторону Арахни и Тадэуса, — Вам предстоит жить долгие годы. Я хотел минимизировать неловкость для Вашего будущего. Но, конечно, — он учтиво повернулся к Первосвященнику Серебра, — если строго следовать традициям, то это, безусловно, должен сделать кто-то из Вашего Дома. Ваше Преосвященство Арахни, это, конечно, Вам решать. Вы можете сделать это самостоятельно или, возможно, поручить достопочтенному Тадэусу…       Все взгляды переметнулись на младшего инквизитора. Тадэус, услышав свое имя, побледнел почти так же, как Гильрея. Он был человеком несентиментальным и даже практичным, однако сама мысль о таком интимном осмотре женщины, да ещё и в присутствии отца и других мужчин, вызывала в нём тихий ужас.       Арахни, наблюдавший за сыном, тонко уловил его панику. Но на счастье Тадэуса, его этому никогда не учили, а потому его навыки абсолютно бесполезны.       — Вы проявляете великое участие, — степенно произнёс Арахни. — Однако, учитывая перенесенную графиней болезнь и её естественное смущение, я полагаю, мы можем обойтись без лишних потрясений. Визуального осмотра лекарем с использованием зеркала будет вполне достаточно для подтверждения факта. Не будем смущать юную душу больше необходимого.       Ленц кивнул, явно предпочитая этот вариант. Он попросил Гильрею широко расставить ноги и немного приподнять платье и, используя небольшое отполированное зеркало, быстро провёл осмотр. Для Гильреи эти мгновения длились вечность. Она чувствовала, как по ее спине струится холодный пот, а сердце бьется так громко, что, казалось, его слышно всем. Она молилась, чтобы мазь Гистуса сработала.       Ленц отложил зеркало.       — Все в порядке, — объявил он бесстрастно. — Графиня чиста.       Воздух в комнате будто даже потеплел. Стэл почти неслышно выдохнул. Арахни с удовлетворением кивнул. Тадэус с облегчением опустил глаза.       Гильрея, набросив на себя халат, присела на канапе, ощущая слабость в коленях. Впереди её ждала брачная ночь с новым фокусом, но теперь самое страшное было позади. Жизнь её сына была в безопасности, ведь тщательно подготовленная афера была безупречно исполнена. Переглянувшись с кардиналом, она слегка кивнула, выражая этим всю свою благодарность. Стэл, оставив покои вместе с мужчинами, тоже с облегчением вдохнул полной грудью. Он сам до конца не верил, что всё обошлось. «Да простит меня бог, но мне самому всё это не по душе», — вздохнул он про себя.

***

      Вечерний ужин должен был быть скучным продолжением. Лазарий занял своё место за столом рядом с Тадэусом, а затем бросил изучающий взгляд на принца. Отчего-то он не выглядел подавленным, напротив, весь его вид говорил, что этот вечер ему приятен. За столом так же сидели гости Дома Бронзы, и колдун наивно расценил это безупречной игрой. Он понимал, что на самом деле Вил готов был на всё, лишь бы не быть здесь. Лазарий почти с сожалением поджал губы, хотя про себя упивался сладким злорадством. В его памяти чётко стоял тот уродливый портрет — глаза-бусинки, грубые черты. Он лелеял эту картинку, как талисман. Некрасивая жена не станет соперницей. Она даже не станет женщиной в его глазах. Она — обязанность и только. Эта мысль позволяла ему сохранять видимость спокойствия, даже благородства, когда он говорил, что «принимает долг».       Но вот в зал вошла она. Парень повернул голову, чтобы насладиться зрелищем. Какой наряд ей подобрали, чтобы хоть немного облагородить изъяны? Но, увидев девушку, у мага перехватило дыхание. Мир сузился до одной точки, до фигуры графини Гильреи. Алые волосы, как всплеск крови на снегу, кожа, сияющая в свете огней, и глаза… ясные, яркие, живые. Она была не просто красива. Она была интересна. В каждом её движении, в сдержанной улыбке, в том, как её взгляд скользнул по залу, оценивая, читая людей, чувствовался характер, глубина, стать и уверенность.       А потом он посмотрел на Вилмара. И всё внутри него рухнуло с оглушительным треском. Это было не то вежливое, отстранённое внимание, которое принц уделял скучным обязанностям. Нет. Вилмар смотрел на неё. Его поза изменилась — лёгкий наклон вперёд, блеск в глазах, едва уловимая, но неподдельная улыбка на губах. Это был тот самый интерес, та самая искра любопытства и влечения, которые Лазарий отчаянно хотел видеть только в свой адрес. Принц был заинтригован. Пленён.       Но как?! Кто же тогда прислал тот ужасный портрет?! Кому взбрело в голову так жестоко оклеветать племянницу короля Бронзы? Но разве теперь это имело значение? Лазарий был потрясён её внешними данными, ни единого изъяна. Он понимал, что она была вполне во вкусе любвеобильного принца.       Тадэус заметил потрясение мага и, пользуясь тем, что всё внимание было обращено к графине, наклонился к уху колдуна.       — Я тоже удивился, — тихо сказал он, — разве принц не убивался из-за её наружности?       — Полагаю, кто-то подменил портрет, — отрешённо ответил чернокнижник, поджав губы от подступающей изжоги. Ревность сковала его так сильно, что сжала даже глотку. Это была не привычная ревность к Агате или придворным пустышкам. Это было нечто иное — искренний ужас перед настоящим, полноценным соперником. Перед тем, кто имел право на всё: на законное место, на публичную близость, на уважение света. И, судя по взгляду Вилмара, мог получить и его подлинный интерес.       Его стратегия, его безупречный план обратился в пыль. Он соглашался на жену, потому что представлял её безликим уродством. А она оказалась… этим. Теперь их и без того хрупкой связи точно пришёл конец. Как он сможет соревноваться с ней? Как сможет конкурировать с законной и, что важнее, интересной Вилмару супругой?       — Что ж, Вилмару, видимо, повезло, — усмехнулся Дэус, — думаю, его мучения были тоже не лишними. Не всё же сразу…       — Действительно… — попытался поддержать беседу Лазарий.       В этот момент его взгляд упал на лорда Обериния, которому представили Гильрею. Тот едва заметно подмигнул Вилмару, а затем, наклонившись к принцу, прошептал так, что, казалось, слова долетели и до слуха Лазария, обжигая, как раскалённое железо:       — Надеюсь, ты расцениваешь это как знак свыше в верности твоего выбора, дорогой племянник. Бог щедр. Красивая жена… способна затмить собой любую любовницу. Теперь у тебя есть всё.       Лазарий отвернулся, чувствуя, как мир вокруг теряет цвета и звуки, оставляя только гулкий рёв отчаяния в ушах и вкус собственного поражения на языке. Он проиграл, даже не начав настоящей битвы.       — Как поживает Каур? — спросил Вильгельм, поддерживая светскую беседу за столом. — Появление законного наследника наделало немало шуму даже здесь. Я искренне рад, что он обрёл сына. Договор с колдунами с Василисковых островов и без того был дерзким решением для вашей культуры, а уж короновать колдуна…       — Дядя в здравии, спасибо за Ваше внимание, — спокойно ответила графиня. — Омис… был послан нам самим богом. Это чудо, что он нашёлся и что в его происхождении у короля не было ни единого сомнения.       — Это правда чудесно, — поддержала Оливера. — А что по поводу Гистуса? Сотрудничество с магами так нетипично для Бронзы, что мы все были сильно удивлены этому. Магия… это великий дар. Гистус оправдывает ожидания короля как хранитель?       — Гистус прекрасный маг, — кивнула Гильрея, — хотя, конечно, мне не с кем его сравнить. Но он способен делать такие поразительные вещи! Лечить лишь касанием ладони, задавать ветру направление, даровать свет во тьме… о! Или, например, он может принимать образ совершенно другого человека, даже голос меняется.       — Менять образ? — вскинула брови колдунья. — Это очень редкий дар, я даже не знаю никого, у кого он был. Это удивительно. Не думала, что эта способность проявится у кого-то.       — Да? Я не знала, — смутилась девушка. — Думала, что это доступно всем колдунам.       — Нет, такие исключительные возможности далеко не у всех, у меня и Лазария такого дара нет, к сожалению. Полагаю, Ваш хранитель очень ценен.       Лазарий, настроение которого и без того было испорчено, кривил губы от столь льстивых речей. Он знал Гистуса, и в то время он не был столь одарённым колдуном. Он был одним из тех, кто никогда не принимал Лазария из-за его происхождения и печати Азраила. Однако все дети жестоки, и Гистус не был исключением. Он был старше, но не стремился защитить Лазария от нападок других, напротив, он скорее поддерживал их. Или защищал? Но что мог сделать маленький Лазарий, круглый сирота, живущий под присмотром старейшин? Ларра, как и все дети, нуждался в семье и друзьях, но ни первого, ни второго у него на островах не было. Дети, да и многие взрослые сторонились его и науськивали своих чад, чтобы те не общались с ним. Якобы печать Азраила могла принести беду. Но эта печать приносила беды лишь магу, ведь именно из-за неё он был изгоем в своей же деревне. Возможно, Гистус с возрастом изменился, и сейчас они могли бы общаться на равных, потому что оба стали хранителями дружественных королевств? Но неприязнь Лазария к нему никуда не делась за эти годы, ведь всё его детство этот мальчик только и делал, что указывал на то, что Лазарий чужак везде и место ему в лесу, где он был найден, чтобы там же он и сгинул без следа. Поэтому сейчас слышать столько похвалы в его сторону буквально не было никакого желания.       — Что же, — улыбнулась Гильрея, — Ваше Преосвященство, — обратилась она к Стэлу, — прошу передайте дяде, чтобы он больше ценил своего хранителя.       — Всенепременно, — кивнул Стэл.       — Лазарий, а ты помнишь Гистуса? — вдруг спросила Оливера, и все взгляды обратились на мага, который меньше всего хотел вообще хоть как-то участвовать в беседе.       — Смутно, — пожал плечами колдун. — Меня… обучали отдельно, я не особо общался с другими детьми.       — Да? — удивилась графиня. — Гистус рассказывал, что община колдунов очень дружна…       — Это действительно так, — кивнул Лазарий, — но я как-то больше… стремился быть в окружении наставников…       Вилмар слабо поджал губы. Лазарий редко говорил о своём прошлом, да и принцу было неинтересно это слушать или что-то выпытывать. Ведь Ларра появился в замке ещё ребёнком, и даже здесь принц приложил немало усилий, чтобы отравить его существование. Сейчас, конечно, Вилу было стыдно за своё поведение, но в те годы он действительно не понимал его ценности. Более того, он страшно ревновал родителей, ведь те были к нему очень добры. Особенно отца, он интересовался его успехами, когда как до успехов родного сына ему не было никакого дела.       — Лазарий очень рано покинул острова, — вмешался принц, — потому он мало что помнит из жизни в общине. Всё детство он провёл здесь.       Девушка кивнула, а затем обратила свой взор на королеву.       — А что по поводу Вас, Ваше Высочество? — поинтересовалась графиня. — Слухами земля полнится, все говорят, что Вы сильная колдунья. Полагаю, у Вас тоже есть какой-то необычный дар? Или у Лазария?       Оливера вежливо улыбнулась.       — Оливера действительно сильна, — вмешался Обериний, — могущественна. И её ученик подаёт большие надежды. Он ещё столь юн, а уже может вырвать жизнь из лап самой смерти!       — Обериний! — с улыбкой воскликнула королева, но в её тоне проскользнуло предупреждение.       — Ого! Как интересно! — улыбнулась Гильрея, а затем обратилась непосредственно к магу. — Надеюсь, мы с Вами подружимся.       — Сочту за честь, — улыбнулся Лазарий и пригубил вина.       Беседа продолжалась и даже перешла в другое русло. Следующим стал Гайро, которого с пристрастием стали расспрашивать обо всём. Франт легко поддерживал беседу, а к концу вечера полностью увлёк своими рассказами принца.       — В моих планах было посетить и берега Бронзы, но нападение кракена внесло сильные коррективы в наш маршрут.       — Кракена? — вскинул брови Гайро. — Так это правда? Я думал, это всего лишь нелепые слухи. Неужели это чудище и правда существует?       Принц в красках стал рассказывать детали, и Обериний с удовлетворением присоединился к этому разговору, вставляя комментарии о своём вкладе в это невероятное событие. Лазарий же так и сидел за столом, планомерно выпивая бокал за бокалом. Этот ужин казался ему настоящей пыткой. За весь вечер Вилмар едва ли хоть раз действительно смотрел в его сторону, полностью увлечённый своей невестой или герцогом из Бронзы.       Когда вечер наконец подошёл к концу, Гайро весело шёл в сторону своих покоев. В замке было довольно холодно, но выпитое вино невероятно согревало изнутри, заставляя лицо пылать жаром.       — А принц Вилмар и правда красавчик, — почти промурлыкал он у самой двери в свою спальню, когда прощался с прелатом, которого расположили в соседней комнате, — и этот Тадэус тоже. Жаль, что он такой молчун, буквально и пары слов не сказал… а какие у него глаза, м?       Стэл тяжело вздохнул и толкнул парня в его спальню, закрыв за ними дверь.       — Ой, что же Вы? Разве Вы не говорили, что здесь нам нужно строго держаться правил и…       Гайро не договорил, потому что прелат прижал ладони к его горящим щекам.       — И долго ты собираешься восхищаться другими мужчинами? — тихо спросил он.       — А нельзя? Я ведь только смотрю… смотреть не грешно, — улыбнулся франт. — Да и потом… Вы так мало уделяете мне внимания, должен же я хоть где-то его получать…       — Ах, мало внимания? — уточнил Стэл. — То есть… когда я сам долго тебя не вижу, я тоже могу…       Мужчина даже не договорил, как Гайро в ответ сжал его запястья и серьёзно посмотрел в глаза.       — Не можете, — твёрдо ответил он, — что бы Вы там ни придумали. Нет.       — Тогда отчего же тебе это дозволено? — улыбнулся Стэл.       — Вы и без того даёте мне гроши, я не получаю столько, сколько мог бы принять, а Вы решили и эти крохи разделить? Нет уж. Всё Ваше внимание принадлежит мне и только, пока я от Вас не устану.       — Так может, это неплохо? Так не устанешь.       — Сколько б ни дали, я всё равно не устану, — улыбнулся Гайро и опустил руки мужчины, чтобы сделать к нему шаг, — я ведь люблю Вас… и это не меняется. А Вы? Всё ещё не определились с чувствами ко мне?       Вопрос Гайро заставил Стэла замереть. Год. Целый год их тайных встреч, украденных моментов, прикосновений в темноте и тихих разговоров на рассвете. За это время он научил Гайро множеству вещей, делился с ним мыслями, которые не доверял никому, защищал его, заботился так, как не заботился ни о ком прежде. Он был уверен, что его действия кричат о его чувствах громче любых слов. Разве недостаточно было того, что он, кардинал, человек долга и расчёта, позволил этому дерзкому юнцу перевернуть всю свою упорядоченную жизнь? Разве каждый его взгляд, каждый жест осторожной нежности не был красноречивее поэм?       Но теперь, глядя в эти сияющие голубые глаза, Стэл осознал: для Гайро этого недостаточно. Ему нужны были слова.       Смущение накрыло Стэла тяжёлой, удушающей волной. Он почувствовал, как горит лицо, и отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону. Он и сам не понимал причину этого внутреннего барьера. Страх? Гордыня? Или древний, вбитый с детства ужас перед тем, чтобы дать кому-то такую власть над собой, признавшись в слабости? В их-то положении!       — Гайро… — его голос прозвучал хрипло, и он сглотнул. — Ты же знаешь… Ты должен знать. Разве я вёл бы себя так, будь ты для меня просто… никем? Разве я рисковал бы всем, если бы ты не был… — он запнулся, не в силах выговорить следующее слово.       — Дорог? — тихо подсказал Гайро, и в его голосе не было уже ни насмешки, ни требования. Было лишь терпеливое ожидание, которое давалось ему ой как непросто. — Скажите это. Пожалуйста. Всего одно слово. Скажите, что я для Вас что-то значу. Не на деле. Словами.       Стэл закрыл глаза, словно защищаясь от этого тихого напора. Внутри него всё заклокотало. Рациональная часть кричала, что это ловушка, слабость, начало конца. Но другая часть, та, что год назад разбила вдребезги его привычный мир, сжималась от боли при мысли о том, чтобы ранить этого человека, который, несмотря на всю свою браваду, сейчас выглядел невероятно уязвимым.       — Ты… — он начал и снова остановился, закусив губу. — Для меня ты… чертовски важен. Больше, чем должен быть. Больше, чем кто-либо был, — слова давались ему с невероятным трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины своей души, обжигаясь об их правду. — Мои чувства… они не так просты, как твои. В них есть страх. И вина. И ужас перед тем, что всё это может рухнуть. Но… — он наконец поднял на Гайро взгляд, и в его карих глазах, обычно таких непостижимых, теперь плескалась целая буря — растерянность, нежность, отчаяние и что-то очень похожее на любовь. — Но если ты спрашиваешь, дорог ли ты мне… то да. Безмерно. Настолько, что это пугает.       Он не сказал «люблю». Не смог. Но то, что он сказал, было, пожалуй, честнее и весомее для такого человека, как он. Это было признание в своей уязвимости, в своей зависимости, в том, что Гайро стал для него точкой опоры в мире, где всё держалось на контроле и расчёте.       Гайро улыбнулся. «Наверное, это возраст», — усмехнулся он про себя. Ему, да и его окружению было легче говорить о чувствах, нежели таким людям, как Стэл. Потому признание прелата было для него дорого, потому что оно было искренним.       — Поцелуете на ночь? — тихо спросил парень, закусив губу.       Стэл подавил смешок, в котором скрылось облегчение от того, что Гайро не стал продолжать тему с признаниями. Для этого разговора было не время, да и место не самое подходящее.       — Если ты не издашь ни звука, пожалуй, я сделаю даже больше, — тихо шепнул он в ответ, — чтобы ты не фантазировал о других… я, знаешь, всё же не в восторге, что тебя так легко увлечь другому.       — Каюсь, Ваше Преосвященство, — франт покорно прикрыл глаза, но дерзкий оскал перечёркивал всё смирение. — Накажите меня. Клянусь, я не пророню ни звука.       И наказание началось. С невыносимой, медлительной нежности. Стэл прижал его к холодной каменной стене рядом с дверью, и властно поцеловал парня. Руки скользнули под одежду Гайро, раздвигая складки ткани, находя живую, горячую кожу под ней.       Гайро сдержал клятву. Он лишь глубже вжался в стену, запрокинув голову, когда губы Стэла скользнули по линии его челюсти к пульсирующей точке на шее. Его собственные пальцы впились в толстую ткань кардинальской мантии, цепляясь за якорь в этом нарастающем шторме ощущений. Холод камня за спиной и жар тела спереди создавали головокружительный контраст. И сквозь эту бурю он смутно осознавал абсурд и риск происходящего: они стояли в спальне замка Дома Серебра, за дверью ходили слуги. Этот риск, словно острая приправа, лишь усиливал каждое ощущение, делая тишину между ними громоподобной.       Стэл тоже помнил об этом. Его движения были беззвучными, но от этого не менее решительными. Он не спешил, растягивая момент, заставляя Гайро прочувствовать каждый миг этого тайного бунта против условностей, против бдительных глаз Серебра, против их собственных страхов. Это был немой диалог, где вопросом было дрожащее тело под его руками, а ответом — сжатые губы, кусаемые, чтобы не вырвался стон.       Когда наконец Стэл отступил, его дыхание тоже было неровным. В тусклом свете луны из окна его лицо казалось высеченным из того же тёмного камня, что и стены замка, но глаза пылали огнём.       — Вот, — прошептал он едва слышно, проводя большим пальцем по влажной нижней губе Гайро. — Чтобы ты не смотрел по сторонам.       Гайро, всё ещё опираясь о стену, медленно выдохнул, пытаясь вернуть себе дар речи. Он кивнул, коротко и покорно, но в его синих глазах, затуманенных желанием и вином, все ещё играли озорные искорки.       — Хорошо, — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Но… Ваше наказание, Ваше Преосвященство, кажется, незакончено. Я ведь ещё не… не получил сполна.       Стэл прищурился, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Он взял Гайро за руку и отвёл его от двери, глубже в комнату, к огромной кровати под балдахином.       — Тогда, — сказал он, — ложись. И исполняй обет молчания до конца. Пока я не скажу, что ты прощён.       — Только помните, — улыбнулся франт, стянув с себя верхнюю одежду, — мне одного наказания мало. Понадобится как минимум два.       Стэл только помотал головой с улыбкой, а затем, оглянувшись на запертую дверь, увлёк парня в постель. Дерзость Гайро, его провокация были настолько очаровательны, что у кардинала и шанса не было устоять. И здесь, рискуя буквально всем, он всё равно выбрал Гайро. Потому что сейчас он был в приоритете.