Дурманяще-сладко и страшно близко

На эту тренировку Атсуму спешил, почти мчался, хотя он вовсе не опаздывал. Стояло воскресное утро, и Осаму не торопился вылезать из постели тем более: Суна все еще дремал у него на плече, изредка лишь поднимая голову, чтобы коротко поцеловать виновника бессонной ночи всей квартирки в щеку и устроиться поудобнее. — Куда намылился? — хрипловато поинтересовался он, приоткрывая один глаз, когда Атсуму в одних шортах легкой рысцой пересек комнату. — Тренироваться, — коротко бросил брат, приоткрывая дверь крошечного балкона, где лежали два заветных мяча. Сноп света ворвался в комнату, золотя светлые волосы Атсуму и заставляя Суну протестующе промычать что-то. Осаму сердито прикрикнул, чтобы Мия-младший побыстрее задернул шторы, и, раз уж ему не сидится на месте, шел творить хаос где-нибудь в другом месте. Атсуму лишь беззаботно расхохотался, но из комнаты удалился. — Чего это с ним? — нахмурился Осаму, глядя вслед брату. — Шальной какой-то, честное слово! — Да ну тебя! Не суди строго, — усмехнулся Суна, заставляя его заерзать от щекочущего дыхания на шее. — Ты так-то на первом свидании тоже нервничал. В ответ Осаму только недоверчиво закатил глаза. — Да с кем у него может быть свидание? Вот ей-богу, придурок он просто! — А если я скажу, что с Кие-еми? — хитро протянул Ринтару, легонько проводя кончиками пальцев по животу своего парня, чтобы тот, обреченно вздохнув, сполз обратно на подушку и зарылся носом в его мягкие растрепанные волосы. — В жизни бы не поверил! Рин, думай, что хочешь, но это брехня полная. Они два года не разговаривают уже. Суна мягко улыбнулся, слегка приподнимая голову, чтобы заглянуть в глаза Осаму. Это был один их тех редких моментов безраздельного счастья, когда никому из них не требовалось никуда спешить и когда они спокойно могли провести весь день вместе. Никто и никогда, пожалуй, не видел Осаму Мии таким: с мягко блестящими, полными счастливого упоения глазами, с легким румянцем на щеках, с порозовевшей на локтях, животе и костяшках пальцев кожей. Именно таким он любил его больше всего и каждый раз втайне боялся не увидеть снова, хотя, разумеется, никогда и никому не сказал бы об этом даже под самыми страшными пытками. Впрочем, даже если бы и сказал — ему бы едва поверили. В свою очередь, Осаму мог похвастаться тем, что Суна Ринтару уже давно не отпускает колкостей в его адрес. Их почти незаметно для них обоих сменили слова куда более приятные для них обоих, а под слоем напускной холодности обнаружились неистощимые запасы любви и беззлобных усмешек, без которых и Ринтару был бы не Ринтару. Дурманяще-сладко и страшно близко ощущалось им теперь вместе в этой крошечной спальне их собственной квартирки. Казалось, не раскрасневшийся от беготни с самого утра Атсуму, а сама любовь «на ключ закрыла» узкую темную дверь в прихожей, «каморку обращая в мирозданье»*. Осаму плохо помнил, откуда и когда услышал эти строки, но в ту минуту едва ли их автор со своими давно почившими возлюбленными имел значение. Были только они. Они — и никто более. — Хочешь верь, а хочешь — нет, Саму, но когда-то и я твердил, что не позволю себе попасться на ваши с Атсуму проделки**. Ну, и где я теперь? Осаму только усмехнулся, утягивая Ринтару обратно в кровать. — Ну, мы с тобой особенные! — Саму, вы с ним чертовы близнецы! Тогда и он особенный! Осаму на секунду остановился, придумывая подходящий ответ, а затем уверенно рассмеялся. — Чушь собачья! Со мной ему не сравниться. Суна тихо рассмеялся, уткнувшись носом в шею Осаму, и мысленно согласился с тем, что они особенные. Ему нравилось так думать и, что и греха таить, хотелось в это верить. В конце концов, каждый человек хоть раз в жизни бывает особенным, почему бы им не быть прямо сейчас? А тем временем за пределами мироздания в сорок квадратных метров совершенно обыкновенный брат Мии-старшего спешил на тренировку в городском парке, закинув старую спортивную куртку Инаризаки на плечо. Волейбольная форма старшей школы немного жала, но Атсуму это мало волновало — куда важнее было то, что он, во-первых, собирался на парную (на этот раз уж точно) тренировку с Киеми, а, во-вторых, ловил на себе удивленно-восхищенные взгляды прохожих. Трудно сказать, что именно приковывало их внимание к высокому блондину спортивного телосложения, но, очевидно, форма сыграла здесь не последнюю роль. Возможно, его даже приняли за профессионального игрока EJP вроде Суны, только красивее, конечно. Атсуму всеобщее внимание, в котором он был почти убежден, казалось невероятно приятным. Впрочем, это чувствовалось лишь мимоходом, и за ним стояло нечто гораздо более сильное. Странное, ранее не знакомое ощущение полета охватило Атсуму всего. Ему казалось, что он не идет, а летит над землей, почти не касаясь ее. Белый запыленный асфальт плыл под ногами, и он ступал легко, точно и правда парил. Парило и все вокруг: дома, машины, с размаху влетевший в него ребенок лет пяти, облезлая кошка, крадущаяся по тенистой части улицы, и даже сама духота или, как часто ее называют, «парит». До парка Атсуму добрался на удивление нескоро, хотя ему и казалось, что он бежит со всех ног. Но волноваться, кажется, было не о чем: в запасе оставалось почти двадцать минут. К немалому его удивлению, однако, Киеми уже ждал на площадке, устроившись в тени под одним из кленов, и разминал кисти рук. — Ты?! — удивленно вырвалось у Атсуму. — Ожидал кого-то другого? — ничуть не изменившись в лице, поинтересовался Сакуса. Атсуму растерянно почесал затылок, понимая, что подобный сюжетный поворот не входил в его планы. Повисло неловкое молчание, одно из тех, которые быстро и как-то напряженно затягиваются, точно подростки, только принимающиеся за сигареты. Киеми ожидал ответа или очередного вопроса, но сказать Атсуму было нечего. Все мысли точно испарились, и не осталось ничего, кроме этого Сакусы, всего сияющего в ослепительных лучах солнца. — Зачем так рано? — спросил, наконец, Атсуму, понимая, что не может молчать вечно. — Не хотел, чтоб ты меня сделал, — пожал плечами Киеми, откидывая со лба темные локоны, в затем вдруг добавил. — И не хотел заставлять тебя ждать меня. Эти последние его слова прозвучали почти дружелюбно, и Атсуму даже показалось, что Киеми прячет под извечной маской улыбку. Сакуса ждал его. Пришел раньше, зная, что и сам Мия заявится задолго до начала тренировки. Со стороны Киеми, который никогда ни под кого не прогибался, подобное казалось чудом. — Ну что, начнем? — поинтересовался он, не обращая внимания на удивленное замешательство Атсуму. Последний тотчас же опомнился и согласно закивал. — Да, да, пожалуй. — Тогда готовься принять. Сакуса неторопливо развернулся и зашагал на залитую солнцем открытую часть площадки. Кажется, он снова улыбнулся, но совсем легонько, так что уловить это движение в его лице было почти невозможно. Атсуму занял половину по другую сторону сетки, уперев руки в колени. «Давно готов принять, Оми, два года уже как,» — пробормотал он себе под нос. Если бы Сакуса мог услышать эти слова, он бы, вероятно, смутился и предпочел уйти, и без того колеблемый сомнениями о правильности принятого решения. Но он их действительно не слышал, слишком поглощенный своим занятием. Медленно, словно нарочито растягивая каждое мгновение, Киеми подбросил мяч, затем сделал шаг, другой и плавно оторвался от земли, выгибая мускулистую спину. Сакуса не прыгал, он взлетал во время каждой своей подачи. Атсуму изумленно замер, глядя, как его противник, весь в лучах белого раскаленного солнца, плавно заносит руку для удара. Он видел это сотни раз во время их совместных тренировок, на соревнованиях и просто когда Сакуса отрабатывал это движение в одиночку, не зная, что за ним порой украдкой наблюдают. Но именно сейчас, спустя вечность, которая пролегла между двумя их встречами, он казался идеальным. Атсуму едва ли мог объяснить себе это странное, отравляюще-прекрасное чувство, которое вдруг всецело охватило его, выжигая дыру в груди и разбегаясь мурашками к кончикам пальцев. Мир показался ему простым и понятным. В нем были люди, был Саму, был Ринтару, Комори, та девушка, которая плакала в туалете во время лекции после его отказа, облезлая трехцветная кошка на тенистой стороне тротуара, изумленный ребенок с огромными глазами, блестящими из-под растрепавшихся волос, который смотрел на него, повиснув на ветке дерева, пока мать торопливым шагом направлялась в его сторону и что-то отчаянно кричала в телефонную трубку. Мир никуда не исчезал, но весь он как будто слился в этом плавном размеренном движении бледной красивой руки, двигался вперед, как плавно катился под кожей шарик бицепса. И он, Атсуму, протянул вперед свои руки навстречу этому миру, готовый принять. Последовал короткий удар, точный и быстрый, и мир с устрашающей скоростью помчался навстречу ему. Атсуму слышал когда-то, что скорость полета мяча при подаче приравнивается к скорости грузовика на трассе, но никогда не задумывался об этом. Ему казалось, что, если бы он принимал подачу от грузовика, от него бы не осталось и мокрого места. А теперь весь мир, казалось, стремился к нему со скоростью восемьдесят миль в час и вот-вот собьет с ног. Но он не сбил. Атсуму решительно вытянул вперед руки, перенося вес на правое колено, чтобы не уходить с прежней позиции. Мир звонко ударился о его предплечья, мячом отскакивая и оставляя после себя розоватое пятно на отвыкшей от ударов коже. — Неплохой прием, — кивнул Сакуса, принимая мяч сверху, мягко, как он всегда это делал, почти самыми подушечками пальцев. Тот описал высокую параболическую дугу и вновь устремился вниз, на половину Атсуму. Тот присел, готовясь пробить, затем резким, но точным движением весь выпрямился в одну тугую струну и со всей силы ударил твердой, как камень, ладонью по мягкой искусственной коже. Мяч был классический, не утяжеленный, с какими Атсуму привык отрабатывать силу удара, потому и помчался в сторону Киеми с куда большей скоростью, нежели он ожидал. Впрочем, волноваться и тут было не о чем: Сакуса плавно подпрыгнул, вытягивая свои тонкие крепкие руки и без видимого усилия ударил по мячу, заставляя его, крутясь, как волчок, изменить траекторию. Это был почти планер, мягкий, точный, коварный. Атсуму кинулся было в противоположный угол площадки, куда противник послал мяч, да поздно: тот звонко стукнул о резиновое горячее покрытие и покатился. — Ничего себе! — вырвалось у Атсуму. — Ты так… ты так точно его… Оми-кун, я… — Оставь свои замечания при себе, — холодно ответил Сакуса, откидывая взмокшую челку со лба. — Я знаю. Спасибо. Он говорил ровно и почти с безразличием, однако от глаз Атсуму не могла укрыться та легкая тень улыбки, которая вновь пробежала по лицу Киеми. Ему было приятно слышать комплименты в свою сторону, внутренне он чувствовал себя польщенным. Похвала от бывшего соперника, с которым они не раз сталкивались, полные желания порвать друг друга на площадке, многое для него значила. Пусть и неловкое, восторженно-нелепое, но это было именно то, что Сакуса хотел услышать. И тень счастливой улыбки, и блестящие от азарта глаза говорили о многом, очень многом. В тот день они еще не раз подавали и принимали, ставили блоки и пробивали, однако тот первый раз все казался обоим особенным. Было что-то в этом движении и в этих неловких словах особенное, то, что, сказанное дважды, теряло всякий смысл, но, произнесенное единожды, не могло не казаться особенным. А потом оба лежали в тени кленов и каштанов, вдыхая запах клейкого сока, стекающего по коре, пыли и едва ощутимого сигаретного дымка, тянущегося откуда-то издалека. Не будь этот день таким особенным, запах курева казался бы тошнотворным, но сейчас вдыхать его было почти приятно. — Оми-кун, — позвал Атсуму, едва не робея от осознания интимности момента. Кажется, никогда они не были так близки, как теперь, приятно уставшие и разомлевшие от жары, лежащие на горячей резине площадки. Сакуса, не открывая сомкнутых век, чуть приподнял темные брови. — Я, знаешь, чего подумал? И вновь умолк, догадываясь, что сказанное в следующее мгновение будет безумием. — Ну говори уже! — не выдержал Киеми. — Что? — Я тут подумал, что все люди, они как песок и вода. Одни — песок, другие — вода. Когда они порознь, песок высыхает и рассыпается, а когда вместе, происходят странные вещи. Если песок сахарный, то он в воде сладостно тает и растворяется, так что потом уже никогда не будет прежним, если вообще еще останется. Если песок соленый, ну, то есть соль попросту, то в воде он растает, но ее сделает горькой и противной. Атсуму умолк ненадолго, чтобы перевести сбившееся дыхание. Он говорил быстро, с каким-то лихорадочным воодушевлением, точно боялся, что Сакуса вдруг встанет и уйдет, не дослушав. Но тот никуда и не думал идти, напротив, лежал, прислушиваясь и прикрыв глаза. — И каким же песком тогда стоит быть, Тсуму? — тихонько спросил он, едва шевеля своими сжатыми в нитку губами. — Не поверишь, Оми-Оми, — самым обычным! — воскликнул Атсуму. — Он смачивается водой, становится влажным и плотным, так что уже не рассыплется, но в воде не растворяется, а остается прежним. — Гениально, — саркастически произнес Сакуса. — И кто тебе об этом сказал? — Да Хината разок упоминал, что на мокром песке в волейбол играть куда лучше, вот я и подумал… — Ты больной, — обреченно вздохнул Киеми. — Больной на всю голову. Только больной так бы и сказал. Атсуму усмехнулся, но как-то неловко, мысленно уже проклиная себя за сказанное. — Но тебе ведь нравится, да? Он ожидал, что Киеми промолчит или ответит отрицательно, однако, к его немалому удивлению, Сакуса с видимым сожалением, точно сам не желал признавать сказанного, вздохнул и произнес: — Да. Повисла неловкая тишина. Атсуму удивленно охнул, совершенно сбитый с толку этим «да». Сакуса, казалось, нарочно отвечал так, как ему, Мии, хотелось, чтобы только вызвать у него изумление. Это одновременно заставляло недоверчиво умолкать и замирать от ощущения какого-то приятного тепла в груди. Они лежали так молча некоторое время, вдыхая все те же сладковато-душные запахи древесного сока, пыли и сигаретного дыма. На небе низком плывущем от жары уже появились первые маленькие облачка, свидетельствовавшие о перемене погоды. Что-то сильно сдавило горло Атсуму, заставляя его нервически втянуть в себя воздух. Киеми не обратил на это никакого внимания, сонно жмурясь, погруженный в свои мысли. — Оми, скажи, у тебя был кто-то? — спросил вдруг Мия, удивляясь собственной дерзости. Ответ не заставил долго себя ждать. — Был, — шелестяще выдохнул Сакуса, затем почти с досадой прибавил. — Ну, конечно, был, Атсуму! — А сейчас?.. — Нет. Родители просили Комори познакомить меня с кем-то, он представил свою подругу. Мы встречались около двух месяцев, потом она заявила, что не может мириться с моей мизофобией и просто ушла. В груди Атсуму ярким всполохом встрепенулось какое-то радостное чувство, хотя радоваться особо было нечему. — Еще вопросы? — поинтересовался Сакуса с выражением терпеливого раздражения на бледном надменном лице. — Да. Ты мне не ответил тогда, спрошу еще раз. Что произошло той ночью? — Какой? — Сам знаешь. Сакуса не ответил. Атсуму, давно уже смотревший на дрожащее от жары чадное небо, осторожно приподнялся на локтях, заглядывая в лицо Киеми. Он лежал все так же и в той же позе, но теперь на лице его отражалось беспокойство, а длинные ресницы, обрамлявшие бархатные темные глаза, дрожали. — Не смотри так, — поморщился Сакуса. — Мне не нравится, когда стоят над душой. — Оми, скажи, я правда тебе настолько противен? Что не так? Я… черт, — он нервно перевел дух, не в силах сдерживаться: удушливый предгрозовой комок вновь сжал горло, — я все два года… Помнил… Когда ты не пришел на встречу команд… Когда молчал… И когда ушел… И когда укусил… И вообще… Киеми приоткрыл глаза, глядя на Атсуму снизу вверх. Мия смотрел как будто сквозь него, почти невидяще, погруженный в собственные воспоминания и мысли. Та самая глухая горькая обида, притупившаяся за два года разлуки, вдруг с новой силой нахлынула, заполняя его всецело. — Атсуму, — тихо позвал Киеми, — посмотри на меня и успокойся, слышишь? Сакусе пришлось позвать его несколько раз, пока тот не посмотрел прямо и ясно, по-детски закусив нижнюю губу. Детское — да, именно детское, иначе не назовешь — выражение застыло на его лице. В Атсуму всегда было много этого инфантильного, раздражающе-очаровательного. «Внешне ничего, но характер не для меня,» — о нем часто твердили, и Киеми это знал. Вот и сейчас Атсуму казался почти несносным, донельзя требовательным, какими бывают избалованные дети. Сакуса хотел бы отогнать его такого прочь — ему вообще мало нравились дети, а менее того — инфантильные взрослые с их бесконечными страхами и порывистостью. Хотел — и не отгонял, зная, что никогда бы не простил себе этого. — Ты не поверишь… — Поверю, Оми-кун, ты только скажи… — Не перебивай! Так вот, я… — он запнулся. — Я не умею целоваться. Эти слова оглушительным звоном тишины повисли на мгновение в воздухе. Все плавилось, как в адском котле, струйка пота скользнула по виску Атсуму, исчезая за шиворотом футболки, обтягивающей его возмужавшее крепкое тело. С яблони за оградой площадки сорвалось и с громким стуком покатилось по земле сердце Мии. — Ты… что?! — визгливо засмеявшись, спросил Атсуму. — Ты все слышал, — отчеканил Сакуса, прикрывая глаза. — Мне было стыдно. И противно. — Из-за меня? — Из-за себя, Мия! Атсуму изумленно заморгал, чувствуя, как душившая его обида медленно плавится внутри. Мир вокруг него тоже растекался, постепенно обретая ясность очертаний. Те самые великие перемены, которых он ждал, с грохотом обрушились на него подобно раскаленной волне, увлекающей за собой удушающий запах пыли и сигаретного дыма. В воздухе повеяло прохладой приближавшегося дождя, заставляя обоих вздрогнуть и очнуться. Атсуму приподнялся выше, нависая над Киеми. Тот не без робости протянул руку, самыми кончиками пальцев, как при приеме, пробегаясь по гладко выбритой еще мягкой щеке, заставляя его сощуриться от удовольствия. Вновь ему сделалось дурманяще-сладко от этой страшной близости, почти как тогда, вечером, но немного спокойнее. — Оми-Оми, я правильно понимаю, что ты два года молчал только из-за этого? — спросил он с выражением того любовного терпения, которое можно встретить только на лицах возлюбленных или взрослых, обращающихся к детям. Сакуса почувствовал это, и неприязненно поморщился. — Не совсем. Я бы сказал так: мне неприятно было бы видеть тебя оттого, что ты б одним своим видом напоминал об этом нелепом вечере. Атсуму открыл было рот, собираясь задать следующий вопрос, но Киеми остановил его, коснувшись кончиками пальцев приоткрытых губ. — Я знаю, что ты хочешь спросить, Тсуму. Хотел ли я, чтобы ты меня поцеловал, верно? Мия удивленно моргнул, ошарашенный этим утверждением. Он вовсе не хотел спрашивать Сакусу о подобном, ему даже мысль такая прежде не приходила в голову. Однако она тут же показалась столь естественной и правильной, что он не мог не кивнуть, забывая совершенно, о чем вообще собирался спросить. — Хотел, — прошептал Киеми, и его сжатые в нитку губы вдруг податливо раскрылись, а застывшее выражение лица смягчилось, приобретая оттенок какой-то особой нежности и робости. Сотни раз Атсуму представлял себе их первый поцелуй и сотни раз потом жалел, что ни одному из них не суждено было претвориться в жизнь. Теперь же, когда он весь взмыленный и раскрасневшийся не то от тяжелой тренировки, не то от этой страшной близости между ними, нависал всем телом над Киеми и представить себе не мог, что вновь коснется его губ именно теперь. Целовать его теперь казалось совершенно нелепым, но Атсуму не мог не воспользоваться моментом. Второго такого шанса, он знал, уже и не будет. Он медленно наклонился, чувствуя, как напрягаются мышцы во всем теле, но не перенося своего веса на тело Киеми. Тот все еще смотрел на него с этим дразнящим выражением нежной робости, от которого голова шла кругом, а сердце колотилось, как будто силилось разорваться прямо сейчас. В широко распахнутых темных глазах Атсуму видел себя, и это одновременно казалось странным и смешным, потому что в выгнутой линзе влажного хрусталика лицо его казалось искривленным и каким-то до ужаса нелепым. «Неужели я и правда так выгляжу?» — подумал он отстраненно. — Атсуму, не надо, — одними губами прошептал Киеми, скользя костяшками по его щеке. Атсуму в смятении замер. — Оми, ты чего? — Не хочу… — он запнулся, отвел взгляд, а затем вдруг резко, с усилием поднялся, стряхивая Мию с себя, и выпрямился. — Я пойду, пожалуй. Спасибо за игру. Не оборачиваясь, Киеми подхватил свою спортивную сумку, оставленную в противоположном углу площадки, и решительно зашагал прочь. Атсуму сидел как громом пораженный, растерянно глядя ему вслед. Затем что-то дрогнуло внутри него, как будто кто-то неосторожно толкнул полный до краев стакан, расплескивая вокруг себя его содержимое, и он испуганно вскочил на ноги. — Сакуса, Оми, подожди! — крикнул он, отчего Сакуса едва заметно вздрогнул и прибавил шагу. Совершенно забыв о том, что на площадке лежат его вещи, что в парке все прибывало народу, что через четверть часа должна была начаться гроза, Атсуму кинулся за ним. Поднимающийся и крепчающий ветер гнал ему под ноги и в лицо белую горячую пыль, от которой слезились глаза и болезненно чесалось в носу. — Оми, стой! Да стой же! Куда ты? — крикнул он и тут же закашлялся, но бега не сбавил. Киеми, казалось, и не бежал от него, но то ли это аллея была такой длинной, то ли Атсуму шагал слишком медленно, но они как будто не становились ближе, а только отдалялись еще сильнее. Низенькие, еще совсем тонкие клены, высаженные здесь пару лет назад на месте поваленных ураганом яблонь, дрожали и трепетали под порывами ветра, как дрожало и трепетало его сердце. Казалось, он вот-вот разобьется на миллиарды крупинок и растворится в этом предгрозовом напряженном воздухе, упавшим яблоком катясь по запыленной пожухлой траве, иссохшим платановым листом хрустя под ногами, волейбольным мячом отскакивая от площадки. Он останется здесь, а Киеми уйдет, так ни разу и не обернувшись. Ссутулившийся и сжавшийся, он уйдет и не вернется, потому что здесь он, Атсуму, будет всюду. Аллея казалась бесконечной. Но Мия сделал над собой усилие, прибавил еще ходу. Киеми остановился, все так же ссутулившись, и не оборачиваясь. Атсуму сделал еще несколько шагов, и вдруг очутился подле него. Они стояли у самых ворот парка. «Успел,» — с каким-то ему самому непонятным чувством облегчения подумал Мия, выдыхая. — Оми? — позвал он осторожно, протягивая руку, чтобы коснуться руки Сакусы. Тот стоял слева, чуть отвернув от него голову и обхватив себя за плечи. — Нет, — отрезал он. — Я же сказал, что не хочу. — Я и не настаиваю… — пробормотал Атсуму, но руку на всякий случай опустил. — Ты мне объясни только, что вообще происходит? Киеми только передернул плечами, все еще избегая смотреть Атсуму в глаза. Во всей его фигуре, сгорбившейся, с опущенными плечами и напряженной до предела, ощущалось какое-то вопиющее одиночество и почти загнанность. — Если ты не хочешь целоваться, я ничего не имею против, просто скажи! Сакуса медленно опустил руки, сжимая и разжимая кулаки, точно едва сдерживался, чтобы не врезать Мие по лицу. Его щеки приобрели какой-то неестественный желтоватый оттенок, отчего и сам он сделался вдруг колким и холодным. Казалось, пять минут назад он не смотрел на Атсуму снизу вверх с выражением робкой нежности в глазах и не поглаживал костяшками по лицу, заставляя замирать от всполохов восторга в груди. Да, восторга — это был именно восторг, а вовсе не счастье, как еще недавно думалось самому Атсуму. — Оми? — он протянул руку, мягко сжимая ладонь Сакусы. Оба вздрогнули. Холодная, как лед, она неприятно обжигала горячие от летней жары пальцы. — Я не… Я тебя… — голос Сакусы звучал растерянно, но вовсе не робко. Не так, как раньше, Атсуму это почувствовал, хотя одному только богу может быть известно, каким образом он это сделал. — Иди к черту. Где-то в отдалении, все приближаясь, прозвучал гулкий раскат грома, первый за все лето. Порыв холодного ветра треском и шелестом разнесся по запыленной листве. Жалобно заскрипели, шатаясь, скованные цепью чугунные ворота. Сакуса вырвал свою руку из ладони Атсуму и сердито поправил неизменную защитную маску. — Я позвоню… потом… наверное… извини, — проговорил он торопливо, украдкой бросив взгляд на перекошенное лицо Мии, а затем быстрым шагом направился к выходу. — Ты… что? — пробормотал Атсуму под нос, ошарашенно глядя на удаляющуюся фигуру Киеми. К горлу подступили слезы, но он не плакал — не мог заплакать. Не потому, что бывший сеттер Инаризаки, а ныне перспективный студент экономического факультета Токийского университета Мия Атсуму боялся плакать на людях — вовсе нет, тем более, что людей вокруг не было и вовсе, точно порывистый ветер унес и их вместе с платановыми листьями и сигаретными окурками. Внезапный уход Киеми, почти побег, казался совершенно алогичным и оттого нереалистичным. Вот-вот он должен был вернуться, сказать, что все произошедшее оказалось нелепейшей ошибкой, что он увидел знакомых и бросился за ними — да что угодно, только Атсуму не мог, не имел права стоять в полном одиночестве посреди пустынной аллеи! Сама судьба столь счастливо свела их вместе, и все для того, чтобы лишь усмехнуться нелепости Мии. __ Примечания: *цитата из стихотворения Джона Донна «С добрым утром» (John Donne «The good-morrow», 1633) **одна из насущных проблем Сины Ринтаро, о чем он заявлял: «Я не позволю себе попасться на глупые проделки близнецов!»