Дурманяще-сладко и страшно близко

Его не любили, он даже не нравился. Эта мысль заполонила собой всего Атсуму, он стал ею на те несколько минут, которые потребовались ему, чтобы прийти в себя и осознать суть произошедшего. Вновь жгучая детская обида вспыхнула в его душе, на сей раз с удесятеренной силой. Он молча побрел в сторону тех же ворот, куда ушел Сакуса, не оглядываясь и почти не моргая. Уже шагая по теплому асфальту переулка, через который можно было срезать путь до дома, Атсуму вспомнил, что оставил все свои вещи на волейбольной площадке, но возвращаться ему не хотелось. Мысль об этом безотчетливо пронеслась в его голове и тут же забылась, уступая место прежней всеобъемлющей обиде. Первые капли дождя, колкие и мелкие, как зимние снежинки, тихо зашлепали по мостовой, застучали по листве, по крышам машин и стеклам домов на правой стороне улицы, по которой шел Атсуму, заставляя ускорить шаг. Облезлая трехшерстная кошка, громко мяукая, спрыгнула с кирпичной стены, увитой иссохшим плющом, в чей-то заросший сад. Смутно ему припомнилось, что они с Киеми часто ходили здесь, но никогда не видели владельцев этого дома: в окнах, стекла которых успели порыться налетом пыли, никогда не горел свет, но дом вовсе не казался заброшенным: сквозь ажур кованой калитки виднелась каменная дорожка, пролегающая среди желтоватой аккуратно подстриженной лужайки. Нынешний сад почти не переменился, разве что показался Атсуму чуть более заросшим, чем обычно, но и в этом он был не уверен, потому что прошел мимо слишком торопливо, не останавливаясь и не сбавляя шага. Дождь хлынул, едва Атсуму переступил порог дома. В тихой темной квартирке стоял запах петрикора и отсыревшей штукатурки, к которому примешивался тонкий аромат свежего кофе. Этот запах всюду сопровождал Атсуму, каждый раз напоминая о Сакусе, от которого тоже пахло крепкой горьковатой арабикой (сам Мия едва ли знал, как отличить арабику от бразильского, но пребывал в неколебимой уверенности, что Киеми не мог пахнуть ничем иным, кроме благородной арабики). Вот и теперь ему показалось на мгновение, что тот вот-вот выйдет ему навстречу из кухни, в своем неизменном кофейного цвета фартуке. Но, увы, вовсе не Сакуса показался в тускло освещенном проеме, а одетая в домашние спортивки и свободную футболку фигура Суны с дымящейся чашкой в руках. — О, легок на помине, — произнес он, неторопливо делая глоток. — Мы уж думали, ты насовсем к Сакусе решил переехать. — Мечтать не вредно, — буркнул Атсуму, небрежно стягивая с себя футболку и шлепая босыми ногами в сторону гостиной, где остался его чемодан. Хотелось лечь и лежать неподвижно на своем футоне, пока гроза не утихнет, а жизнь не наладится. «Да, гроза, это все гроза, — подумал он, лихорадочно перебирая свои вещи в поисках чистой рубашки. — Это гроза виновата, все из-за нее, несомненно… Но она пройдет, все пройдет и все наладится». — Тсуму? Тсуму, все в порядке? — в голосе заглянувшего в комнату Осаму слышалось нескрываемое беспокойство. В ответ короткое молчание и возня в чемодане. — Лучше не бывает. Осаму, собиравшийся было войти, вдруг передумал и остановился в проеме, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Я бы так не сказал, — пробормотал он, но Атсуму услышал его. — Раз так… Как прошло свидание? — Это не свидание. Мы просто тренировались. — Ради этого он с девяти утра там ошивался? — Кто тебе сказал? — Комори вас видел. Ну так? Ответом ему было напряженное сопение. Все произошедшее утром казалось теперь полузабытым сном и не имело совершенно никакого значения. Осаму молча наблюдал за Атсуму с высоты своего немалого роста. Тот чувствовал на себе пристальный взгляд, пока выуживал свою многострадальную рубашку и отыскивал брюки, однако сам глаз на брата не поднимал. — Кстати, если ты в душ, горячую воду отключили, — негромко заметил Осаму, прихлебывая кофе. Все вокруг пили кофе и все дышало кофейным духом, что казалось неимоверно раздражающим. Мия-младший злобно выругался и резко поднялся. Осаму все с тем же выражением озабоченности смотрел на него. — Ты выйди, что ли… — с нажимом произнес Атсуму. — Я хоть переоденусь. Брат не стал противиться, лишь спросил еще раз для приличия, все ли в порядке, но Мия-младший только отмахнулся от него, как от назойливого жука. Ему и больно было, и обидно оттого, что Осаму пристает к нему с расспросами именно сейчас, что он не хочет говорить, что Сакуса с таким омерзением вырвал свою руку из его ладони после того, как подарил Атсуму пару минут безграничного восторга и ощущения любви, что на улице гроза и дождь льет вовсю, и еще много от чего, что он и сам не мог бы назвать. Злобно, с каким-то остервенением он сорвал с себя липкую от пота опостылевшую форму и натянул тонкую полупрозрачную рубашку. Атсуму знал, Сакуса любил такие рубашки, да и сам он тоже, но сейчас она была нужна ему вовсе не для этого. Трясущимися пальцами он застегнул тугие обшитые искусственным шелком пуговицы почти до самой горловины. Затем понял, что пропустил одну из нижних, и пришлось расстегивать все обратно. Очертания комнаты и собственные руки плыли перед глазами в каком-то бесконечном дождевом вихре, бушевавшем снаружи. Торопливо натянув брюки, он тихонько скользнул за дверь, прихватил пару крепких кожаных ботинок, хотя впоследствии сам не мог объяснить, для чего решил вдруг вырядиться в парадное. — Саму, не поможешь? — промямлил он, ощущая внутренний трепет отчего-то. Ему и стыдно было просить об этом перед лицом Суны, и в то же время хотелось поскорее покончить с треклятыми пуговицами. — Чего ты там бормочешь? Что ты маленький, что ли, чтобы я… — начал Осаму, но в ту минуту поднял глаза на брата, и осекся. — А хотя ладно, давай, не развалюсь. Ловкими крепкими пальцами он принялся быстро застегивать пуговицы одну за другой. Менее чем через полминуты обе половинки воротника сошлись, как им и полагается. В кухне вдруг стало очень тихо: никто не решался заговорить, как будто не знал, о чем вести речь, или боялся разрушить повисшую тишину. Первым в конце концов нарушил ее Суна, которого странное настроение Атсуму раздражало больше всего: — И куда ты в таком виде собрался? — Мне надо, — коротко ответил Атсуму, торопливо приглаживая волосы и разворачиваясь, чтобы взять плащ. — В такой-то ливень? Ну-ну. На свидание, что ли? — фыркнул Ринтару, удивленно приподнимая брови. — Думай так, если хочешь. С этими словами Атсуму, наконец, натянул свой плащ и, бросив короткое «пока», почти выскочил за дверь. Осаму с Ринтару изумленно переглянулись. — Да он больной какой-то, — заметил первый. — Напекло ему, что ли? — Не думаю, — протянул другой задумчиво. — Хотя… Может, и напекло, конечно, но, думаю, причина в другом. — Это в чем же? — поинтересовался Осаму, поднимая с подставки чайник, чтобы подлить им еще чаю. Это был именно чай, не кофе; Атсуму ошибся, решив, что они пили кофе, и в доме вовсе не стояло кофейного запаха, однако в ту минуту никто из них и не задумывался о его странной мысли. Атсуму — потому что он уже шагал по улице, запахнувшись в плащ и низко пригнув голову, — Осаму и Суна — потому что ни одному из них и в голову не могла прийти идея, будто в доме пахнет кофе. Ринтару осторожно уселся на высокий стул рядом с Осаму, легонько целуя его в щеку и получая ответный трепетный и порывистый поцелуй в губы. Они часто и много целовались в те дни, когда ни одному из них не надо было покидать ставшего родным дома, точно стремились наверстать упущенное во все те дни, что они проводили порознь. Привычное, даже почти скучное времяпрепровождение постепенно переходило от тех мчащихся минут, которых влюбленные не замечают вовсе, к самым обычным дням. Впрочем, обычным ли? Сами они и вправду были обычными до мозга костей и мало чем отличались от тех парочек, которые большую часть времени обречены на сизифов труд в избранных ими ремеслах, а в редкие свободные дни лишь изредка покидали пределы их крошечных квартирок в спальных районах сонных провинциальных городков, чтобы посидеть в кафе, послоняться по парку или улицам, зайти за продуктами на обратном пути и вернуться за изрядно обшарпанную дверь. Но, как и все обитатели таких квартирок, за ней, за этой дверью, они были особенными. Друг для друга и для самих себя — чаще, конечно, последнее, однако Суне и Осаму повезло оказаться среди тех счастливцев, которые считали друг друга особенными, а себя — невероятно счастливыми. — Хороший чай, — заметил с лукавой усмешкой Ринтару. — Особенно послевкусие на губах. Осаму едва заметно порозовел и позволил себе, любуясь, обвести большим пальцем скулу и щеку Суны, взяв его за подбородок. Тот потерся щекой о чужую ладонь, обнажая в улыбке крепкие белые зубы. — На твоих тоже, — произнес Осаму. — Пожалуй, надо будет купить еще пару банок. — Не дороговато ли? Ты ведь, я знаю, из своих брал… — Ерунда, для тебя, что ли, жалеть? На тебе ведь вся коммуналка висит, а с приездом Атсуму расходы, пожалуй, уже на порядок выросли. Суна не ответил: последнее, что его интересовало в эту минуту, были счета за воду и электричество. Не так уж часто они с Осаму проводили вместе целые дни, чтобы задумываться о подобных мелочах жизни именно теперь, но Мия-старший с его неизменным педантизмом во всем на свете, казался непреклонен. — Нет, честно, Рин, подсчитай, пожалуйста, затраты, чтобы мы разделили их поровну. — Боже, тебя и впрямь это настолько волнует? Мы ведь семья уже, считай, а ты тут со своими цифрами… Ну они ж только портят все! Осаму с нескрываемым осуждением посмотрел на Суну, отчего тот успел пожалеть, что вообще раскрыл рот. Оба знали, расчет был для него святым делом, иначе бы лавочка с онигири не потерпела конкуренции и зачахла вскоре после ее открытия. Оставался один-единственный способ спасти положение, к которому Ринтару прибегал лишь в крайних случаях или когда совсем уж не хотел ссориться. Неторопливо поставив чашку на стол, он спрыгнул со своего стула и потянул Осаму за собой. — Куда ты? — Пошли на дождь смотреть, может, хоть немного нервы успокоишь, — буркнул он. Намек был понят мгновенно, а из шкафа в прихожей выужен тонкий шерстяной плед. Потушив свет и притворив за собой дверь, оба они выскользнули на лестничную клетку, точно две тени, и, скрипнув проржавевшими петлями двери, ведущей на пожарную лестницу, выбрались наружу. — Давненько мы тут не сидели, — заметил Суна, усаживаясь на ступеньку и укрывая пледом их обоих. Пролеты верхних этажей надежно защищали это место от дождя, и отсюда можно было наблюдать за всем происходящим во дворе и чуть дальше на улице. Осаму не ответил, прижимаясь к нему всем телом и опуская голову ему на плечо. Ринтару нащупал под пледом его руку и мягко сжал, сплетая их пальцы. — Устал? — спросил он сочувственно. — Да уж не больше твоего! — усмехнулся Осаму в ответ. — Я только за Тсуму беспокоюсь, он сам не свой в последние дни. Случилось чего? — А ты и не заметил? Сакуса случился, вот чего! Комори мне который день ноет — я уж и слушать перестал! Все то же: оба ходят, как в воду опущенные, и о своем думают. Сдается мне, не все у них чисто. Осаму не знал, что ответить, и оба немного помолчали, глядя, как капли размеренно падают с верхнего балкона и разбиваются о железный загнутый край площадки. Деревья с обвисшими от тяжести воды листьями тревожно покачивались на ветру, сгибаясь, но не ломаясь. Все это казалось таким далеким, почти ненастоящим, что Осаму на мгновение даже подумал, что они сидят в кино и смотрят какой-то дурацкий непонятный фильм. Впрочем, с Суной он был готов смотреть какие угодно фильмы, лишь бы тому нравилось. Словно угадав ход его мыслей, Ринтару вдруг негромко заметил: — Спасибо, что терпишь меня, Саму. Я в последнее время тоже немного не в себе, кажется. Сборы эти в конце лета, квартира, Комори, а тут еще и Атсуму нагрянул. Тот молча поцеловал его в шею, заставляя улыбнуться от щекочущего тепла дыхания, от которого по коже бежали мурашки. — Глупостей не говори, — промычал Осаму. — Я никого не терплю. Если б ты и правда мне надоел, давно бы уже бродяжничал где-нибудь под мостом. — Ах, вот значит как? А Атсуму тебя тоже не достает? — Ну, Атсуму брат как-никак! Да и потом, он не слишком-то раздражает. Так, по мелочам только, но по мелочам я и сам вас донимаю порядком. Ринтару только усмехнулся, зарываясь носом в распушившиеся от влаги волосы Осаму. От них пахло чем-то странным, дурманяще-сладким, как не пахло ни от кого другого. Этот запах уже успел сделаться для него почти привычным, но Суна каждый раз все равно с наслаждением вдыхал его, точно старался удержать в памяти как можно яснее. Стояла середина июля, и у них с Осаму оставалось меньше месяца летней идиллии: в двадцатых числах августа он должен был ехать на национальные, а затем и на чемпионат в Аргентину. Отъезд этот означал, что Ринтару лицом к лицу встретится с их общими друзьями, с которыми порой сводила их судьба после окончания школы. Все они разъехались кто куда, и в городке с того лета как будто стало тише и по-семейному спокойно — именно так, как хотелось бы Осаму. С самим же Осаму ему предстояло расстаться на долгие два с лишним месяца, до тех пор, пока он не вернется из Аргентины. От этой мысли сделалось как-то уныло и пакостно на душе: совсем не о такой жизни помышляли они два года назад, обнимая своих сокомандников и желая удачи младшим, только пришедшим в волейбол новичкам. — Саму, — полувопросительно выдохнул он и, получив в ответ такое же вопросительное мычание, продолжил, — а, может, ну это все? Волейбол, лавочку, весь этот город — уедем куда-нибудь в Италию, поселимся в Сиене, будем печь хлеб и вообще… — Свихнулся?! — фыркнул Осаму. — Еще одно открытие бизнеса я не потяну, хватит с меня и здешних бесконечных проверок! Ринтару мягко рассмеялся в ответ, но ничего не сказал. Разумеется, он шутил и не собирался ни расставаться с уже родной для него командой, ни переезжать ни в какую Сиену, хоть бы это был лучший город на всем белом свете. Вместе с тем в каждой шутке имелась толика правды: охота к перемене мест, вспыхнувшая еще в начале лета, давала о себе знать. Он никуда бы не переехал без Осаму, даже если бы ему предложили самый уютный уголок Италии, куда Суну тянуло какой-то необъяснимой, но страшной силой. Сейчас ему хватало и этой проржавевшей лестницы. — Думаешь, с Атсуму все в порядке? — вновь нарушил воцарившееся молчание Осаму, на что Ринтару поцеловал его в губы и крепче прижал к себе. — А куда ж он денется. Вы, Мии, живучие!