Дурманяще-сладко и страшно близко

Сам же живучий Мия в то время, пока старший его брат рассуждал о трудностях бюрократии, решительно рассекал вечернюю мглу, ступая в лужи и разбрызгивая вокруг себя мутноватую от пыли и позднего липового цвета воду. Застегнув на все пуговицы непромокаемый плащ и подняв воротник, который должен был уберечь его от чудовищного ливня, он шел куда-то сквозь этот бесконечную дождевую пелену, стоявшую в глазах и сердце так плотно, что он уже ничего не мог разглядеть дальше вытянутой руки. Атсуму двигался почти вслепую, но знания, накопленные за годы безвыездной жизни, не позволяли ему затеряться окончательно в том бесконечном лабиринте переулков и подворотен, в котором он оказался. Проходя мимо вечно пустующего дома, он вдруг на мгновение остановился — тоже скорее по старой привычке, чем по собственной воле. Они с Сакусой всегда останавливались здесь именно по пути к парку, но обратно — никогда. С чем это было связано и когда началось, Атсуму уже не помнил, да и не желал вспоминать: едва ли стоило бередить еще не зажившей раны. Да полно, раны ли? Он вскинул голову, точно желал вынырнуть из того глубокого омута. На другой стороне дороги сквозь завесу дождя приметил он две фигуры, жавшиеся друг к другу под козырьком крыши. «И эти вместе стоят, — поморщился он. — Сговорились они все, что ли?» Не поднимая больше головы, Атсуму вновь зашлепал по лужам, едва не смываемый тем ревущим желтоватым потоком воды, который так некстати порой обрушивается на океанские острова. Ему думалось, что, не будь этого пакостного ливня, все обернулось бы иначе. «Это все из-за дождя, все он, он виноват!» — твердил он себе мысленно, и ему как будто становилось легче. На душе, однако ж, нестерпимо жгло и болело, словно кто-то бросил кусок расплавленного чугуна в ведро с ледяной водой. Вода в такие минуты дымилась и шипела — точь-в-точь собиралась запылать — и сам Атсуму, казалось, был готов вспыхнуть. Таким уж он родился: вспыльчивым. Оттого-то порой ему так хотелось угаснуть, как гаснут восковые свечи в душных комнатах. Вся нынешняя жизнь с ее мелочностью и беспорядочной суетой казалась парящей и удушливой, а потому теперь ему хотелось зажать ее фитиль щипцами и слегка надломить, окуная в топленый воск дождевых луж. Как ни странно, Атсуму отчетливо помнил даже тот грязноватый дворик, куда намеревался свернуть, хотя бывал в этом месте не более пары раз — так, по нужде, но не по доброй воле. Тогда тоже стояли душные летние дни, воздух плавился и оплывал, подобно горячему воску. Ему не хотелось идти, и вместе с тем он желал этого больше всего на свете, точно и впрямь за дверями полуподвального паба таилось нечто особенное, существование чего никто никогда не мог объяснить себе. Паб «Окоджо» (1), занимавший цокольный этаж небольшого наспех построенного еще в шестидесятые дома, пожалуй, мало чем отличался от любых других, подобных ему. Он представлял собой то странное сочетание традиционного идзакая (2) и европейского бара, которые завлекают студентов, рабочих, проезжих и просто любопытных относительно невысокими ценами и общительной публикой. Пожалуй, видеть его с внутренней стороны двора было тем страннее, чем меньше публики здесь встречалось: приезжие, не знакомые с городом, и не помышляли отправиться сюда за ненадобностью искать питейные заведения, а большинство рабочих, грузчиков и прочего рабочего люда предпочитали избегать его, именуя дурным местом. В довершение всех бед «Окоджо» располагался в доме, где по большей части обитали всякого рода маргиналы: уличные музыканты, хиппи, сомнительные художники, студенты, просто неблагонадежные личности и прочая, и прочая, и прочая — одним словом, тот полубезумный сумасброд, который по большей своей части сторонится обычных людей в той же мере, в какой и те избегают их. Впрочем, в последнее время и маргиналы начали опасаться этого неприглядного места, предпочитая перебраться в уголки посвежее и почище. Оттого-то дела «Окоджо» шли из рук вон плохо, долги росли, цены за последние пару лет пришлось снизить почти вдвое, дабы привлечь тех неприхотливых завсегдатаев, которые редко желают чего-то большего, чем пара рюмок анисовой водки или саке (3). Каким-то чудом, однако, идзакая все еще держался на плаву, оправдывая тем самым свое гордое имя горностая. И в этот странноватый полудикий угол с такой решимостью стремился Атсуму! Его тянуло туда, в болезненный полумрак, пронизанный тусклым тифозным светом запыленных лампочек, которые из-за экономии электроэнергии работали вполсилы. Света хватало, чтобы разглядеть обшарпанные деревянные столы, изрезанные в пьяных драках перегородки и какие-то замызганные фотографии на стенах (в «Окоджо» отродясь не бывало картин, которые казались непомерной роскошью для него; вдобавок посетители по большей части своей не отличались любовью к искусству, равно как и ко всему прекрасному вообще). Отчего так хотелось ему окунуться в эту удушливую смрадную темноту, он и сам не мог объяснить себе, однако пребывал в какой-то лихорадочной уверенности: именно здесь и нужно оказаться, чтобы нечто случилось. Чем именно было это таинственное нечто, Атсуму тоже не знал, но чувствовал, что оно должно помочь ему. Нечто чувствовалось почти дружелюбным, маленьким, обжигающе-холодным и таким же озлобленным на весь мир, каким в ту минуту казался себе он сам. Именно это нечто кралось за ним, пока Атсуму бежал по двору, точно боялся, что кто-то увидит его, и оно же раскрылось до просторов целого зала, когда он вошел внутрь, миновав водопад, льющийся с угасшей неоновой вывески «Окоджо» с изображением горностая, вцепившегося в один из иероглифов своими острыми голубыми отчего-то зубами. И оно же, нечто, уже было в его стакане, тускло поблескивавшем в темноте сколотыми гранями, стоило ему только присесть в углу у барной стойки. Худощавый с опухшим лицом и большими детскими глазами мальчишка за стойкой с неудовольствием поморщился, созерцая громоздкую фигуру Атсуму, с которого в три ручья лилась на замызганный кафель пола вода, однако все же плеснул в стакан нечто отдаленно напоминающее спрошенный виски с колой. Морщась с непривычки, Атсуму сделал глубокий вдох и залпом выпил половину. Нечто тут же разлилось по всему его телу настоящим пожаром, заставляя сморщиться и закашляться. Заметив это, мальчишка с детскими глазами с готовностью протянул ему дольку лимона. Справившись с потоком слез, хлынувшим из глаз, Атсуму успел приметить, что за стойкой и впрямь стоит еще совсем мальчик, которому от силы можно было дать лет семнадцать. Невысокий, с тонкими руками и ногами, с некрасивым горбатым носом и растрепанными кудрявыми волосами, он смотрелся почти несуразно за этой грязной стойкой. «Ему бы в школе учиться и стихи писать, а он стоит здесь,» — подумалось Атсуму, однако вслух он ничего не сказал. Мальчишка и сам, должно быть, знал, где ему положено находиться и что делать, в отличие от самого Мии-младшего, который, вероятно, опозорил бы имя своего старшего брата, если бы кто-то заприметил его в «Окоджо». Именно поэтому так страшно сделалось ему на мгновение, когда чья-то костлявая рука легла на его плечо. Рука была холодная, и даже сквозь ткань плаща Атсуму почувствовал, как она болезненно давит на ключицу, сжимая ее словно тисками. — Доброго вечера вам, — раздался над его ухом хрипловатый, почти рычащий голос. — Напиваетесь, месье? От неожиданности Атсуму вздрогнул и резко обернулся, нос к носу сталкиваясь с высоким худощавым человеком. На дворе стоял июль, однако он был одет в длинное черное осеннее пальто, из-под которого выбивался воротник белой клетчатой рубашки. Мию неприятно поразило лицо незнакомца, с огромными, глубоко ввалившимися глазами и странными губами, которые были сложены так, что казалось, будто тот всегда улыбается какой-то недоброй, двойной улыбкой. Именно двойной, потому что, когда он улыбался, на лице у него как будто было две улыбки, одна под другой. Незнакомец тем временем уверенно взгромоздился на стул рядом с ним, тряхнув своими выкрашенными в ярко-алый волосами и с видом завсегдатая спросил себе что-то крепкое. Веснушчатый мальчишка с готовностью поставил перед ним такой же граненный стакан и, бросив пару кубиков льда, плеснул чего-то темного из бутылки мутноватого стекла. — Дегелас (4), — пробормотал человек в пальто, и само это слово окрасилось ярко-красным и странным. Атсуму с опаской отодвинулся от своего соседа, подумав о том, что он, вероятно, один из тех маргиналов, которые занимают большую часть дома. У него и впрямь имелись все основания полагать это, и незнакомец не внушал особого доверия, если бы только не это пальто. Педантично выглаженное, чистое, без единой пылинки и из хорошего плотного драпа, который, очевидно, стоил немалых средств владельцу, оно казалось совершенно чуждым и несуразным в зеленоватом свете полуподвального паба. Даже плащ и рубашка Атсуму казались более к месту здесь, чем это пальто, которое было бы к лицу какому-нибудь денди (5), чем этого жутковатого полубезумца с двойной улыбкой. — Вы вообще кто такой? — поинтересовался Атсуму, не слишком задумываясь о том, что слова его звучат грубо и почти озлобленно — последнее, что могло, пожалуй, потревожить крепкого бывшего сеттера Инаризаки, привыкшего принимать мячи, мчащиеся к нему со скоростью в восемьдесят миль в час, было оскорбление худощавого непрошенного собутыльника. — Меня зовут Сатори, можно просто Тендо, — все тем же хрипловатым голосом произнес тот, отпивая из стакана и едва заметно морщась. — Ну надо же, а я почти забыл, что здесь подают. Совсем отвык, пока в Париже жил. — В Париже? — безучастно повторил Атсуму, что заставило Тендо заметно оживиться. — Ну да, можете себе представить! В тамошних барах уж куда вкуснее: мягкое, сладковатое — чистый шик на вкус! Хотя бывало и лучше… Знаете, вкус разбитых сердец противников? Ведь мечтали о победе, готовились к ней не меньше твоего, а тут вдруг… А, впрочем, это все глупости, что вам до того… А вы, я смотрю, приезжий? Атсуму успел отметить, что Сатори говорил отрывисто, но с каким-то лихорадочным воодушевлением, точно все, о чем он говорил, было важно для всех вокруг. Вероятно, он и сам полагал, что оно было важно, а, может, и не полагал вовсе, но говорил лишь так, по случаю. Бесконечные «а», противопоставлявшие себя самим же себе, тоже звучали обрывисто и коротко, как будто они были и не гласные вовсе, а какие-нибудь согласные вроде «б» и «ж». — Я здесь вырос, года два назад уехал в Токио, — отчего-то робея внутренне, отозвался Мия. Этот Тендо с его неумолчной болтовней начинал ему нравиться, хотя он и сам не мог понять, с чего вдруг так проникся к нему. Сатори тем временем неторопливо опорожнил свой стакан и, опустив его на стойку с негромким стуком, потребовал повторить. Мальчишка проворно подбежал к ним с той же бутылкой мутного стекла и что-то нацарапал в замызганной записной книжке, подвешенной у него на шее на кожаном шнурке. Тендо оперся локтем о стойку и соскользнул со своего стула, подходя чуть ближе к Атсуму. — А теперь, полагаю, вернулись из Токио, чтобы искать здесь счастья на дне стакана? Атсуму покраснел и торопливо замотал головой, однако тут же поднял стакан и отхлебнул немного, вновь чувствуя, как жар виски медленно стекает по гортани вниз, к груди, и потихоньку тает, оставляя после себя странную легкость и сухость, как во время летнего зноя. — Я… вы не думайте, я здесь впервые… Ну, то есть не впервые, но ведь имею же я право спокойно напиться! — Вы ведь из этих, не так ли? — Тендо сделал еще один шаг в его сторону, вставая почти вплотную к Атсуму. Тот с удивлением отметил, что непрошенный собутыльник на удивление высок, почти с него ростом (6). — Из каких этих? Из маргиналов? Тендо удивленно вскинул свои тонкие брови, что придало его лицу еще более хищное совиное выражение. — Неужто мы с вами так похожи на маргиналов? Мия-сан, или — я могу называть вас Атсуму? — Атсуму, я полагал, что парижский кондитер все же представляет из себя нечто большее, чем хиппующий музыкант из подвала или кто-нибудь в этом духе. Неужели вам так не кажется? Он говорил с выражением какой-то пьяной развязности, но глаза Тендо в это время, темные, с каким-то красноватым оттенком, глядящие из глубоких провалов глазниц, вовсе не казались пьяными. Было в них что-то безумное, почти хищное. Атсуму завороженно следил за ним, не понимая, отчего не хочется ему встать и уйти прочь из этого бара, пока новый знакомый не напоил его, а затем не пришил в какой-нибудь подворотне. Тендо хотелось верить, Тендо очаровывал, если не с первого взгляда, то с первого слова, им сказанного. Они, казалось, были знакомы целую вечность, и в то же время Атсуму и представить себе не мог, где раньше мог встретить этого странного человека с сонно-оживленным выражением лица. Тендо слегка наклонил голову, глядя на просвет, как темная жидкость плещется в его стакане, затем перевел взгляд на Мию. Он смотрел томно, с выражением какой-то рассеянной небрежности, но в зрачках его точно черти плясали — было в них нечто такое, что заполняло собой весь «Окоджо», нечто, что Атсуму все не мог уяснить себе. — Вы ведь знаете, Атсуму. Ты знаешь, о ком я говорю, — мягко произнес он, обнажая свою вторую улыбку. — Иначе бы ты не сидел у стойки, а выбрал место где-нибудь в углу. Вздрогнув, Мия оглядел полутемный зал. Несколько мест по углам действительно пустовали, в иных недобро поблескивали бутылки и граненые стаканы. Все они, казалось, в эту минуту смотрели на него, и даже безыскусно сделанное чучело горностая, поставленное на окошко почти под самым потолком, косило на него своим стеклянным глазом с выражением какого-то неодобрения, точно он только что рассказал им всем самую нелицеприятную тайну о себе. — У стойки ведь только мы с тобой, — продолжил Тендо, вновь опорожняя стакан и опуская его на стойку. — И беда у нас общая, догадываешься? — Вы… ты тоже пришел из-за… Да откуда ты вообще знаешь? — Я нынче живу в доме, где вы с тем кудрявым останавливаетесь по пути на площадку. Сакуса, если не ошибаюсь? Глядя на вас, сложно поверить, что вы просто друзья, Атсуму. Полагаю, о негласных правилах «Окоджо» тебе ничего не известно, но осмелюсь заметить, что у стойки обычно ошиваются господа вроде нас с тобой. Сатори помолчал немного, опорожняя вновь наполненный стакан. Его худые, с длинными пальцами руки подрагивали, когда он опустил стакан на стойку, еще раз незаметно поморщившись от отвращения. Он снова посмотрел на Атсуму своими красноватыми глазами, в которых плясали черти, одаривая его двойной улыбкой. — Знаешь, Тсуму, а ты мне нравишься… У нас немало общего: оба когда-то играли в волейбол, а на первом году, кажется, и вовсе пересекались на одном из матчей — должно быть, тебе даже приходилось слышать о моем «догадливом» блоке (7) в былые годы, а теперь оба заявились сюда, кажется, по одной и той же причине. Не думаешь ли ты — а, впрочем, тебе стоит взять еще стакан, но так, для храбрости, — так вот, не думаешь ли ты, что собственное разбитое сердце куда менее приятно на вкус, чем сердца противников? На этих словах улыбка Тендо заметно увяла, а глаза как-то потускнели. Он вновь опорожнил свой стакан, однако от новой порции отказался. Атсуму было и тепло, и больно, и вновь как-то тоскливо от упоминания о Сакусе. Дождь, который ненадолго сменился неестественным жаром, вновь начал накрапывать. — Думаю, нам стоит… — начал он, однако закончить так и не успел: в этот момент дверь вдали, там, снаружи, хлопнула, и чьи-то твердые уверенные шаги послышались на бетонной лестнице, ведущей в зал. Тендо чуть вздрогнул и обернулся с неведомым еще Атсуму выражением пристыженной робости в сторону высокого человека с каменным выражением лица, одетого в непромокаемый плащ с капюшоном. Мии показалось, что он знаком ему, и не ошибся: едва завидев вошедшего, он расплылся в улыбках. — Вакатоши-кун, ты что тут позабыл? — заметно потеплевшим голосом произнес Тендо с оттенком той детской наивности, которая порой бывает присуща всем влюбленным в той или иной степени. Его хрипловатый скрипучий голос прозвучал как-то пронзительно и почти жутко. — Тебя, — ничуть не переменившись в лице, отозвался тот, подходя к ним вплотную и совершенно не стесняясь присутствия Атсуму. — Я уже весь город обошел. Сатори пьяно усмехнулся. — А мог бы пойти и напиться, Вакатоши-кун, — он произносил это имя, слегка растягивая гласные, точно каждый раз пытался распробовать его на вкус. — Сдается мне, у тебя здесь, — он коснулся пальцем своего пальто где-то в области груди, — тоже болит. Человек, которого Тендо именовал Вакатоши, только вдохнул и с неожиданной для всех и, кажется, самого себя, терпеливой нежностью, с которой обычно обращаются только к влюбленным и маленьким детям, произнес: — Пойдем домой, Тендо. От этих слов собутыльник Атсуму вдруг словно растаял. Пьяные улыбки сошли с его лица, отчего оно приобрело оттенок той чудаковатой печали, которая все это время сквозила в чертах Тендо, но тщательно скрывалась самоуверенностью. — А я… Да полно тебе… Ты что же, на меня не злишься, Вакатоши-кун? — спросил он, и в его голосе зазвучали плохо скрываемые радость и облегчение. — Что правда-правда, что не злишься? — Нет, — коротко отвечал человек с каменным лицом. Он, как успел для себя отметить Атсуму, вообще отличался немногословностью и, пожалуй, сошел бы за тугодума, если бы не выражение проницательного живого ума, читавшееся в его чертах. Тендо, который, казалось, должен был вновь оживиться, вдруг совсем угас и посмотрел на вошедшего дурманяще-сладко, как вообще редко смотрит кто-либо помимо влюбленных. — Атсуму, уж нас извини, пожалуйста, ты ведь не против? — спросил он, не ожидая, впрочем, ответа, прежде чем ступил два нетвердых шага в сторону Вакатоши-куна, не обнимая его, но как-то странно опадая в объятия, утыкаясь носом ему в плечо. Внутри Атсуму что-то дрогнуло, и он поспешно отвел взгляд, прося еще один виски с колой, на этот раз двойной. Сказать по правде, он совершенно не умел пить, и пары стаканов обычно хватало, чтобы порядком захмелеть, однако теперь что-то не давало ему опьянеть столь быстро. Он чувствовал, как начинает гудеть хмель в голове, а мысли делаются обрывистыми и беспорядочными — почти как речь Тендо — однако пребывал еще в том сознательном состоянии, в котором находятся утопленники, чувствующие, что погружаются в омут и вот-вот потеряют сознание, но понимающие это пока со страшной им самим отчетливостью. Он хлебнул еще виски и омерзения почти не почувствовал. Он ощущал лишь огненный жар, который стекал вниз, по гортани, а потом еще ниже, доходя до желудка. Краем глаза Атсуму заметил, как Тендо мягко и почти с робостью целует Вакатоши в щеку и как тот мягко похлопывает по спине своей широкой и мозолистой рукой, прежде чем высвободиться и еще раз произнести: «Пойдем домой, Тендо, » — на этот раз тверже и почти буднично, но все еще почти с нежностью. Тот покорно кивнул и, обернувшись к Атсуму, торопливо извинился, затем не глядя расплатился с мальчишкой и зашагал прочь, слегка спотыкаясь и путаясь в полах своего длинного пальто. Мия-младший лишь посмотрел им вслед, ощущая какую-то тихую грусть. Он знал Тендо не более получаса, однако за это время уже успел привязаться к нему внутренне. История ссоры между этими двумя была неизвестна ему, однако столь простое и короткое примирение казалось почти невероятным. Они, казалось, были счастливы, а (и вновь это «а», которое, пожалуй, в речи Тендо звучало бы куда чаще, возьмись он пересказывать происходящее), значит, и он тоже. Мальчик за стойкой уставился на него своими детскими глазами, большими, окруженными веером пушистых длинных ресниц. Только сейчас Атсуму смог как следует разглядеть его лицо, едва заметный пушок, покрывавший щеки и подбородок, беспорядочные кудри, которые, кажется, давно уже не знали расчески, и шею с темными точками родинок. — Еще чего-нибудь? — поинтересовался он механически, бросая на посетителя короткий ничего не значащий взгляд. Он делал это скорее по привычке, чем из любопытства или какого-либо другого чувства, однако горестное выражение на лице Атсуму заставило мальчишку еще раз посмотреть на него, уже чуть пристальнее. — Может, чего покрепче? — Нет… нет, спасибо, — прочистив горло, отозвался Мия. –К слову, тебе… вам сколько лет? — В-восемнадцать. — Врешь ведь, тебе и семнадцати нет, — сказал зачем-то Атсуму, хотя и сам не знал, к чему это. Мальчишка, кажется, покраснел — во всяком случае его бледноватая кожа стала чуть темнее, — и пробормотал смущенно: — Есть… То есть, будет — в конце лета. Вы только не говорите никому, не то, — он запнулся, — не то я вас отсюда выставлю и назад, пока я тут, не вернетесь! Глядя на его щуплое тело, скрытое мешковатым свитером, и по-детски нежное лицо, Атсуму только усмехнулся: угроза выставить его за дверь звучала скорее как неловкая попытка защититься. — И как же ты работать устроился? Мальчишка испуганно покосился на полупустой зал и, убедившись, что всем глубоко наплевать на их разговор, зашептал, уперевшись локтями в стол и приближая свое лицо к его, насколько это позволял невысокий рост: — У меня поддельный паспорт, но он точь-в-точь как настоящий, даже чернила на печати те же — мне знакомый из канцелярии помог. — Да ну? — фыркнул Атсуму, и мальчишка испуганно подался назад. — И что, всем рассказываешь об этом? Тот замотал головой и снова опасливо покосился на остальных посетителей. Атсуму только усмехнулся еще раз, но пообещал никому не говорить, прибавив, что уедет в августе и едва ли решится еще раз заявиться в «Окоджо». На лице мальчика отразилось облегчение, но какая-то тень огорчения вместе с тем пробежала по нему. — Раз так, может, заглянете ко мне как-нибудь… На день рождения, например? — спросил он с надеждой. — Он пятнадцатого августа… И парня своего приводите. — Да не парень он мне, — рассмеялся Атсуму, не понимая, о ком именно они ведут речь. — Но на день рождения приду, обещаю. Номер свой оставишь тогда? Мальчик согласно закивал и торопливо нацарапал нетвердой рукой цепочку цифр на оторванном блокнотном листке, протягивая Атсуму. Тот машинально сунул листок в карман и, расплатившись, ушел, не желая продолжать разговор. Мальчишка только кивнул ему на прощание, вежливо пригласив заходить еще, хотя едва ли сам верил в собственные слова. На улице по-прежнему хлестал дождь и ветер раскачивал редкие деревья. Фонари уже зажглись, и потому ветки нервически дрожали, отбрасывая трепещущие тени на стены домов и в колышущуюся воду, заполонившую улицы. Вереница птиц, мокрых и испуганных, с криком мелькнула меж кустов шиповника, и этот стройный крик что-то всколыхнул в душе Атсуму. Он слепо побрел вперед, не различая прохожих, кошек, птиц, фонарей… Подвальный мрак «Окоджо» и опухшее (нет, на самом деле просто еще пухлое и мягкое) лицо мальчишки смылись этим бесконечным потоком воды, слезливо льющимся с небес. Казалось, все вокруг плакало и кричало, вернее, хотело кричать вместе с ним. Горечь виски сменилась горьким привкусом чего-то еще во рту. Единственное, что мешало Атсуму утонуть в этой пучине вымышленного отчаяния, было глубоко ввалившимися красноватыми с темными кругами под ними глазами, в которых робкая радость, изумление и грусть светились живым бархатистым светом. Как будто их обладатель хотел сказать: «Я всех люблю. Люблю этот дождь, этих людей, этот паб и эту мокрую трехцветную кошку, которая бежит по кирпичной стене к пустому дому». Кошка и правда пробежала по гладкой, блестящей от воды стене. Атсуму вздрогнул и остановился. Он стоял возле того самого вечного пустующего дома, куда не бог весть каким путем привели его ноги. Только теперь в доме за кристально-чистым стеклом окон горел свет, и шторы были приспущены, позволяя, тем не менее, увидеть старый диван, кресло, журнальный столик с кипой книг и манги на нем и две неясные фигуры в мягком полумраке комнаты. Там, вдали от дождя, от стеклянных глаз горностая, от таинственного нечто было счастье. Они были счастливы, и весь мир, казалось, смыкался лишь вокруг них, вытесняя в бездну всех остальных, хотя Атсуму стоял всего в нескольких шагах от их окна. «Как странно, — подумал он, — они так счастливы, а мне так горько, хотя мы живем в одном городе и стоим под одним дождем, и Тендо час назад пил со мной в одном баре. Тогда почему же они счастливы, а я нет?» В этот момент что-то вдруг тронулось в нем, и Атсуму вспомнил фразу, которую не раз слышал во время тренировок от Куросе-сенсея (8), когда все тело уже болело так, что сил держаться не было и хотелось уснуть прямо на паркетном полу спортзала. «Победа достается тому, кто вытерпит на полчаса больше, чем его противник» (9). Полчаса, всего полчаса… Тогда они казались невозможно долгими, теперь же — невозможно короткими. Он вдруг с невероятной отчетливостью понял, что делать и куда идти. Атсуму вытащил из кармана телефон. Тот давно уже разрывался от звонков — Осаму и Суна забеспокоились, где младший Мия мог пропадать в такой дождь, часа полтора назад, очевидно, полагая, что его сбила машина или смыло в канализацию, как весь цирк в каком-то фильме ужасов (10). Наверное, нужно было позвонить им, сказать, что он в порядке, что утром, если не поздно вечером, вернется домой, но все эти мысли мгновенно испарились, словно никогда и не приходили к нему в голову. Он торопливо сбросил очередной входящий и, взглянув на часы, отключил телефон. Ему попадет от Осаму, непременно попадет. Он уже ясно видел, как тот будет распекать его, как потом с упреком станет повторять, почему ему достался столь непутевый брат, который сведет Мию-старшего в могилу раньше, чем бесконечные проверки в лавочке онигири, как затем начнет жаловаться на эти самые проверки и прочая, и прочая, и прочая. На душе Атсуму даже как будто потеплело от подобных мыслей. Разумеется, он не желал давать брату поводов для волнения, но знал, что у того есть Суна, который непременно о нем, Осаму, позаботится. А он, Атсуму, сперва должен был совершить то, о чем потом успеет пожалеть еще не раз. Да, он непременно будет жалеть об этом, но пока… Пока его решение казалось столь правильным и столь очевидным, что Атсуму и не подумал вовсе, как станет краснеть за совершенное после. Не будь он пьян, не заплетайся его ноги так сильно и не гуди так громко голова, он непременно бы позвонил Осаму, вернулся домой, хорошенько выплакался и забыл бы, пожалуй, об этом вечере. Не будь он пьян, все обернулось бы иначе. Однако он был пьян. Он был пьян так же сильно, как и в ту самую ночь. ___ Примечания: (1) Название паба берет свое начало от японского слова オコジョ [okojo], означающего «горностай». По одной из версий, так называлась средняя школа Сакусы, однако так же распространен вариант, что ее название было «Итачи» (ласка). Данное совпадение считать случайным. (2) Идзакай — тип неформального питейного заведения в Японии. Функционально схож с ирландскими пабами, испанскими тапас-барами и ранними американскими салунами. (3) Саке — традиционный японский алкогольный напиток, получаемый путём сбраживания сусла на основе риса и пропаренного рисового солода. (4) Фр. dégueulasse — омерзительно, отвратительно. (5) Денди — (от англ. dandy) изысканно и модно одетый светский человек; щеголь, франт (по А. П. Евгеньевой). (6) Рост Атсуму составляет 187,2 см, рост Тендо — 187 см. (7) Догадливым Тендо называет свой блок за то, что интуитивно просчитывает направление движения соперника, считывая мимику и особенности положения тела перед тем, как поставить сам блок. (8) Куросе-сенсей (полное имя Куросе Норимуне) — тренер волейбольной команды в старшей школе Инаризаки, где учился Атсуму. (9) Известная японская народная пословица. Атсуму воспринимает ее буквально. (10) Речь о фильме «Оно», снятом по одноименному роману ужасов Стивена Кинга, имевшему успех в т. ч. и в Японии. В первой же главе романа клоун Пеннивайз, выглядывая из слива канализации, говорит Джорджи: «Сюда весь цирк смыло» (другая версия перевода — «Они задули [ветром] туда весь цирк»).