Я расскажу создателю обо всех своих проблемах

      — Лучшеее радиоооо!       Мы с сестрой пропели дурными голосами заставку собственного радио, и я нажала кнопку, останавливающую запись. Мы знали, что поём ужасно, но кого это волнует, когда наконец-то выходной, мы одни дома и можем предаться нашим любимым непотребствам с магнитофоном.       Не помню, чья идея это было. Наверное, моя. Все вечера я слушала на свежеподаренном кассетном плеере радиоволну из соседнего городка. Ловилась она отлично и открывала целый новый мир музыки, о которой я раньше не знала.       Конечно же, я хотела попробовать сама.       Мы с сестрой брали старенький семейный магнитофон, провода которого как раз хватало, чтобы поставить его посреди комнаты. Нас же интересовало, что у магнитофона есть микрофон и два кассетника, так что мы можем изображать диджеев и даже записывать настоящие треки с другой кассеты! Слушать обычно приходилось моей подруге, но она не жаловалась и записывала сама. Мы обменивались кассетами, а потом стирали и повторяли по кругу.       Мы редко переслушивали собственные шедевры, но тут сестра настаивала:       — Мне кажется, я плохо спела!       Младше на пять лет, она обычно поддерживала мои гениальные идеи, поэтому я не стала спорить. Играть в диджея одной было бы скучно.       Закатив глаза, я нажала на кнопку, отмотала немного назад и нажала проигрывание. Но вместо наших голосов, не попадающих даже друг в друга, раздались странные помехи. Я успела расстроиться, что кассета, видимо, испортилась, как внезапно раздался голос, ничуть не походивший на наши:       — Дом в конце улицы. Помогите!       Я хлопнула по кнопке, едва не снеся сам магнитофон. Мы замерли и сидели, притихшие, боясь хоть слово сказать о произошедшем. Как будто от этого станет менее реальным высокий женский голос.       — Наверное, с улицы послышалось, — неуверенно предположила я.       В нашем городке в разгар дня там не наблюдалось особого движения, но я пыталась ухватиться хоть за что-то. Сестра всегда была храбрее: она нажала на перемотку, но теперь подольше. Проигрывание: конец песни, которую мы записывали, наши весёлые голоса, которые прощались со «слушателями» до следующих выпусков.       В конце мы обрывались на полуслове, снова помехи и тот же голос.       — Дом в конце улицы. Помогите!       В комнате царило тепло, но я не могла избавиться от дрожи. Это всё выглядело как послание из какого-то ужастика, которые я так любила. Что-то зловещее и потустороннее. Дело для агентов Малдера и Скалли, которые смотрели на меня с плаката, а вовсе не для двух подростков сонным днём.       Дом в конце улицы. Так мы называли это зловещее строение. Все в городе.       Он действительно стоял в конце улицы, но чуть дальше от других, почти в лесу. Окружённый деревьями, у дороги. Хозяева бросили его, и об этом, конечно, ходило множество зловещих слухов, хотя мать говорила, что ничего необычного в этом нет: дом был старым, нуждался в ремонте, продать его можно было за гроши и после смерти мужа престарелая хозяйка просто решила перебраться поближе к дочери.       Дом оставили больше года назад, но каждый вечер на его крыльце по-прежнему загорались огни.       Конечно, это из-за того, что они были подведены к общей системе освещения, как фонари, но выглядело всё равно настолько мрачно, что в темноте мы старались мимо дома не ходить.       То, что мы услышали на плёнке, не могло быть реальным.       Или хотя бы существующим в этом мире.       — Мы должны расследовать это дело! — заявила сестра.       — Что?       Она ткнула пальцем в плакат «Секретных материалов» на стене.       — Побудем не диджеями, а специальными агентами.       Я и забыла, что она с упоением читала «детективы для детей». Правда, там искали пропавших собак, но при свете дня мысль о заброшенном доме не казалась уж настолько пугающей. По правде говоря, оставаться с магнитофоном со зловещей записью мне казалось более мрачным.       — Хорошо, — согласилась я.              При свете дня дом всё равно внушал неясное чувство страха. Обрамлённый сетью тёмных ноябрьских деревьев с жидким подлеском. Дальше он становился гуще и за домом превращался в настоящий лес, мрачную громадину, из которой будто выплывал дом.       Понятно, что жить здесь в одиночку довольно трудно. Ещё и стены начали гнить, оконные рамы отходили, так что оставались приличные зазоры, через которые внутри гулял сквозняк.       Фонари на крыльце стояли пыльными, но мы знали, как только сгустятся сумерки, свет здесь снова вспыхнет. Как и во всём городке, конечно, но там он дарил уют, а здесь будто подчёркивал тени.       — Там могли спрятать труп, — авторитетно заявила сестра.       — В дом залезали. И не раз. Я слышала, кто-то из школы на спор проводил там ночь.       — И как?       — Никаких трупов.       — Ну… может, он спрятан?       — Мы скорее не труп найдём, а крыс. Или свалимся в погреб. Я слышала, весной, когда речка разлилась, тут настоящее болото было. Пол совсем прогнил.       — Вовремя хозяева уехали.       — Потому и уехали. Тут жить невозможно.       — Ну, когда-то же здесь поселились. Дом построили.       — Говорят, здесь жила ведьма, а после её потомки. Поэтому дом в стороне и почти в лесу. Потом несколько раз хозяева менялись.       — Так мы ищем ведьму!       Несмотря на разницу в пять лет, сестра вымахала почти с меня ростом. Поднявшись на носочки, она приложила ладони к стеклу и заглянула внутрь. Видимо, ничего особенного не разглядела, потому что вздохнула.       — Пойдём за домом посмотрим.       Прежде чем это сделать, я тоже заглянула внутрь, но не увидела ничего кроме тёмных силуэтов оставшейся мебели — её не забирали, слишком старая и громоздкая. Мне показалось это в какой-то степени печальным, оставленный дом и вещи, которые гниют.       Или станут частью леса, это как посмотреть.       С другой стороны дом представлял собой ещё более печальное зрелище. Каменная кладка крошилась, будто её подтачивала вода и сами окружавшие деревья.       А потом мы увидели ягоды.       Низенькие голые кустики, на которых белели ягоды. Среди голых деревьев и жухлой травы они особенно выделялись. Кустики будто вели вглубь леса, в туман. Идти откровенно не хотелось, но мы знали эти места, а возвращаться домой не хотелось ещё больше.       Мы с сестрой шагали бок о бок, не разделяясь. Огибали кусты, наступали в чавкающую грязь и шли за белыми кустами. Будь я постарше, наверное, испугалась бы, но тогда всё казалось таинственным и загадочным, а я представляла, будто мы как Шерлок Холмс и доктор Ватсон, идём по болотам Баскервиллей, чтобы разгадать загадку. И у неё будет, конечно же, простое объяснение.       Мы вышли на небольшую полянку, покрытую теми самыми белыми ягодами.       — Это ведьминское место! — заявила сестра.       Я и забыла, что помимо детских детективов она с подружками любила всякие страшные истории. Пока я читала фантастику, она шепталась по телефону, как вызвать очередного гнома-из-под-дома.       — И что нам с ней делать? — с сомнением спросила я.       — Провести обряд, конечно же!       — Зачем?       — Если ведьма была злой, здесь центр её силы и тут в плену души невинных. Может, одна такая смогла до нас дозваться?       — А если доброй? Я читала, что ведьмы сами по себе не злые, а мудрые.       — Если так, здесь может быть её собственная душа. Мы должны помочь ей вернуться домой.       — Как?       Сестра тут же придумала какой-то ритуал: вместе мы находили какие-то коряжки с грибами и чертили ими в воздухе странные символы. Нараспев произносили слова, которые сами выдумывали и крутились вокруг себя определённое количество раз.       Много позже, когда я выросла и рассказывала об этом подруге, увлекающейся оккультизмом, она не рассмеялась, а кивнула:       — Главное, намеренье. Нет плохих или хороших ритуалов. Это всего лишь воплощение воли. Мы правда могли что-то сделать.       Я привыкла думать об этой истории как о милом детском приключении. Тогда на поляне ничего не изменилось. Мы вернулись домой, я стёрла кассету, не слушая, и больше мы не записывали радио. Через несколько лет я уехала учиться, позже сестра, а потом и родители переехали.       Я много лет не вспоминала о той истории, пока сегодня мать не позвонила и не рассказала, что наш прежний городок залила разлившаяся река. Зима была снежной и весеннее половодье не пощадило домов.       Кроме одного. Того самого. Со дня, когда мы с сестрой услышали шипящий голос на плёнке и скакали по «ведьминской» поляне, Дом в конце улицы будто преобразился, к нему вернулась сила — или душа. Он перестал гнить, пугал незнакомцев, ревностно охраняя свои владения.       Городка больше нет, а сердце того дома до сих пор бьётся. Я бы не удивилась, узнав, что и сейчас на его крыльце каждый вечер загораются фонари. Отражаясь в разлившейся воде.