Обещаю жить

      Слезами ни горю, ничему, никому не поможешь. За год Ромка этот урок усвоил лучше остальных, но прямо сейчас не мог заставить себя заплакать.       Слёзы льдом застывали внутри и этими же осколками врезались слишком глубоко, чтобы сделать лишний вдох. Это похоже на приступ эпилепсии, если обнулить все грязные подробности и оставить только выкручивающую суставы боль и неспособность дышать.       А слёзы могли все это смыть, вымыть, облегчить душу, вот только их, кажется, не осталось или Ильин не заслужил прощения в глазах собственной совести, которая билась в висках мыслями о том, что он только что сделал.       До утра в ледяных объятьях озноба и под смутным кайфом бессонницы, которая отпечаталась под глазами синими пятнами. А когда позже Костя предложил кружку чая, она вернулась тошнотой и рвотой за спинами и глазами всех, подальше, где не увидят и не услышат.       Рома себя ненавидел. Презирал до скрипа зубов и случайно оставшихся в пальцах волосков, когда рука слишком сильно сжалась на макушке. Так непринятие себя калечило тело, вырываясь желанием причинить себе физическую боль, чтобы заглушить ту, другую, от которой не избавишься таблетками.       — Ром, ты ... Ты нормально? — Костя поймал Ильина за руку, когда тот в очередной раз норовил сбежать, но выпустил, наткнувшись на взгляд. — Ромка ...       — Нормально, — сухо врал Рома за ненадобностью притворяться больше. — Я отойду покурю и ...       — Ильин! — Соколов тоже все видел, оправдывал фамилию. — Сюда иди.       — Алексей Палыч ... — к отцовщине Рома готов не был.       — Сюда иди, говорю, — повторять трижды не пришлось и Алексей Палыч дотянулся до щуплого плеча, притягивая ещё ближе к себе. — Хочешь, я это все сверну? Прямо сейчас этого Лжедмитрия обратно в Москву депортирую.       — Не надо ... — вяло отнекивался Ильин, отворачиваясь от пронзительного взгляда. — Не надо, Алексей Палыч. Тут пару дней осталось, фигня уже. Все нормально.       — Ну, смотри мне, герой, — Соколов не верил, но отпускал, напоследок хлопнув по спине. — Работать! Нужно сегодня доделать этот участок ...       За работой проще было. А ещё за обещанием Соколову продержаться эти пару дней и не сдохнуть от отвращения к самому себе. И было бы проще, не мелькай это напоминание грехов и ошибок прямо перед носом.       Кольцов как издевался. Если первую половину дня он морозился и вообще своей бледностью отпугивал, то к вечеру снова начал вплетаться следом, не подходя, но околачиваясь рядом. Без вопросов и историй за жизнь, он даже пытался помогать, но Соколов быстро спровадил его за дровами, предупредив, чтобы лес не трогал.       Ужин в глотку не влез, а темнота добавила масла в огонь, отшвыривая Ильина в воспоминания минувшей ночи и губы, как назло, начинало покалывать напоминанием.       Потому, когда Рома первым спрятался в палатке, ссылаясь на усталость и головную боль, он был уверен, что пережил этот день и тогда осталось пережить последний. Быть может, усни он сразу, так бы и было, но нет.       Палатка зашуршала не ветром и Рома расслышал это сразу. Открыл глаза и даже не фокусируясь на силуэте узнал его.       — Не спишь? — Кольцов сидел на пороге и косился из-под жалостливо сведённых бровей.       Это оказалось запрещенным приёмом для самообладания Ильина. Слишком похож. Болтливый и дерзкий, с броской и даже раздражающей мимикой, сейчас почти знакомый, узнаваемый. Близкий.       — Нет, — Рома не узнал свой голос.       — Можем ... Пройтись? — Макс тщательно подбирал слова, это было заметно и эта робость прилетала очередным ударом прямо под дых.       — Зачем? — спрашивал, а сам садился, поджимая босые ноги ближе.       — Поговорить хотел, — эта правда далась Кольцову легко, но сомнения в Ильине подсказывали не обрывать реплику на этом. — Пожалуйста?       — Ладно, — Рома соглашался и понимал, что неправ, но что-то внутри скулило и рвалось. — Сейчас обуюсь и выйду.       Макс ждал возле палатки. Уже успел подкурить и теперь меланхолично, но с тонким шлейфом нервозности жамкал фильтр в губах и запрокидывал голову на каждую глубокую тягу.       — О чем ты хотел поговорить? — Рома заговорил только через одну такую тягу, вид молчаливого и задумчивого Кольцова лип с изнанки близостью Шустова.       — Давай, может ... Пройдёмся? Тут где-то побродим, — Макс не увиливал, оттягивал, уводя из лагеря легко, даже не прилагая усилий.       — Глубоко не заходи, — Рома ведомым шёл следом, упрямо глядя себе под ноги. — И лучше в ту сторону, там река недалеко.       — Откуда знаешь? — Ильин не видел, но слышал — Кольцов улыбался.       — Днём заприметил, — почти не соврал, опуская подробности вытрезвляющих процедур.       — Слушай, Ромыч ... — Макс начал, прочищая горло и заметно замедляясь. — Ну, я думаю ты понял, о чем я поговорить хотел и ...       — Угу, — глаза медленно привыкали к темноте, Рома уже мог рассмотреть черты до боли знакомого лица.       — Я просто ... — красноречие спецкора сыграло с ним злую шутку в такой момент. — Слушай, Ромыч, ты не подумай, я вообще не из ... Ну ...       — Я понял, — Ильин очень понимающе кивал себе под нос, упрямо не замедляясь, хотя Кольцов рядом почти остановился.       — Ромка ... — он просто выдохнул и встал, хрустнув веткой под ногами, и с этим же хрустом что-то треснуло внутри Ромы.       Он не стал отвечать, только остановился и обернулся, медленно поднимая голову, чтобы встретиться взглядом.       — Для меня все это как-то ... — жесты замещали недостающие слова. — Не знаю. Странно и незнакомо, и вообще ... Я вчера охренел просто и даже ничего толком не понял. Потом заснуть не мог, все ты в голову лез со своим этим поцелуем и ...       Ильин не почувствовал, как горько усмехнулся, но расслышал.       — Короче, блин, — Кольцов наконец-то выдохнул и сделал шаг навстречу. — Я вообще не по этим делам, но ... Если ты снова захочешь меня поцеловать, ну ... Ну, вдруг там ... Мало ли ... Захочется ...       Его несвязные обрывки слов, как он водил головой и оттого подскакивали кудри на макушке, как откровенно мялся изнутри, переступая с ноги на ногу и неловко глотая слова, отчего кадык ходил вверх и вниз — слишком близко, отпечатком многим глубже, чем просто на сетчатке, клеймом с обратной стороны груди, татуировкой по сердцу. И одной, но самой сильной слабостью, подкашивающей волю и колени вместе с тем.       Рома потянулся за поцелуем, не соображая до конца, что делает. Сухой только первое мгновение, секундой позже уже влажный, приоткрытыми губами друг к другу, будто в суетливом неловком знакомстве, пока кончик языка пугливо и осторожно от одного уголка к другому, щекоча. Ощущением мягких кудрей в пальцах и на лбу, носом к носу слишком близко и улыбкой сквозь нетерпеливую нежность, с какой целуются подростки в первый раз.       Но сильным движением руки от бёдер и вверх по рёбрам, первый раз по спецовке, а второй — ныряя под, но все ещё по волнам рёбер через футболку — Кольцов оказался смелее, чем сам от себя ожидал. И Рома доверчиво жался всем телом ближе, позволяя целовать своё лицо, губы и подбородок, щекоча щетиной тонкую кожу на шее, забираясь выше к уху и до первого стона, с каким земля уходит из-под ног, но сильные руки не позволяют просто упасть. Упасть одному.       Потому уже оба, незаметно для обоих, на ковёр из густой высокой травы между деревьев, вскользь или нарочно, но под тонкую ткань футболки обеими широкими ладонями, пока длинные жилистые ноги — цепко за бедра до взаимного слишком томного вдоха от тесности ниже пояса.       Сбитыми извинениями за что-то, неопытной лаской от основания шеи к плечу и недовольно выдыхая в плотную ткань спецовки. Пока Рома затылком в какую-то палку, морщаясь ощущению царапающих сучков в волосах и пальцами одной руки в широкие плечи крепче, пока другая забытой траекторией по шее от загривка и в кудри, сминая те на макушке.       Движением бегунка молнии вниз и неприятно-приятным холодком под спецовку, ещё десятком слишком суетливых движений и одним, но самым важным.       — Сек-кунду ... — Кольцов отлипает лаской губ от шеи и шарится по траве к непонимающему взгляду Ильина.       — Что ... — он приподнимается на локте, быстро моргая в темноту и перестаёт дышать, когда замечает, что в руке Макса.       — У тебя ... У тебя выпало из внутреннего, наверное, — он вертит в пальцах нашивку и за собственным тяжелым дыханием не сразу рассматривает инициалы. — Вот ...       Рома не может заставить себя говорить, даже дышать заставить не может, просто глядя на находку в чужих пальцах, и картинка начинает медленно плыть, застилаемая слезами.       — Ромыч ... — Кольцов ловит взгляд, но все ещё не понимает, пока не додумывается все-таки прочесть. — Ш-шустов ... Шустов. М. Н. Это ... Это кто вообще?       Рома не отвечает. Молча выхватывает своё и бойко выбирается из-под Кольцова, оставляя того одного во второй раз.       Бежит недолго, ноги то и дело спотыкаются о ветки и брёвна, путаются в траве, будто та пытается его остановить, но в какой-то момент пятка скользит и Ильин летит вниз с пригорка, уже в полёте вспоминая, что совсем рядом река.       Бежать дальше не приходится, искать убежище — тоже. Он удачно падает прямо в реку, правда, у берега, больше пачкаясь, нежели намокая. Да и плевать, когда мокрый и грязный изнутри и перед глазами ничего, кроме размытых образов.       Пальцы сминают нашивку как последнее, что осталось. Как последнее, ради чего он до сих пор сидит на коленях в иле, а не идёт ко дну, позволяя воде поставить на колени на самое дно, чтобы не нашли. Не искали, как не нашли Максима, когда тот сгорел, жертвуя собой ради дюжины детских жизней. Чтобы не осталось ничего, даже горстки пепла, чтобы развеялся так же, как Шустов, чтобы наконец-то были вместе, были рядом, как когда-то. Как тогда.       Рома замечает, что его держат за грудки только в тот момент, когда вода подбирается к шее, заползая под все слои одежды и непосильным грузом оттягивая ко дну.       — Я должен был быть с ним ... — Ильин захлёбывается водой и слезами, выбиваясь из чужих рук, которые пытаются оттащить его к берегу. — Я должен был полететь с ним ...       Перед глазами кадр за кадром: от вертолета до вида злосчастной машины в воздухе мелькают события того дня, когда он видел Шустова живым в последний раз. Тогда он бежал следом за машиной, хватая за руки одну из матерей, а сам скулил от бессилия, силясь не смотреть на то, как вертолёт и машина растворяются в облаке чёрного дыма.       — Я должен был ... Я должен был ... — Рома кричит, ныряя и снова выныривая, смазывая с лица воду и слёзы, впиваясь пальцами в те самые руки, которые мертвой хваткой тащат на берег. — Он умирал без меня! Он умирал ... без меня! Без меня рядом ...       — Рома ... Рома...       — Я даже не видел его ... Я не видел его ... — вода медленно отступает, выпуская из своих волн, и у Ильина не хватает сил больше бороться. — Я ... Я хоронил ... Стоя перед этой, сука, белой плитой, где его никогда не было ... Я молюсь на эту, блять, плиту с его именем, где его никогда не было и не будет ...       — Рома, послушай ... — сознание узнает голос Соколова, но упирается, пока слабость тянет на илистое дно. — Рома ...       — Я обещал ... Я обещал ему ... Но я не могу, — Рома воет, срываясь каждым словом на раздирающий изнутри всхлип и растягивается на берегу, подтапливаемый водой до пояса. — Я не могу ... Я не хочу так больше, я ... Я не хочу без него дальше ... Не могу ...       — Рома, Ром.... Послушай меня, — Алексей Палыч не разжимает пальцы и не теряет надежды посмотреть в зажмуренные глаза. — Чего бы хотел Макс? Давай, скажи мне ... Чего хотел бы Макс?       — Чтобы ... — Рома давится подступившим комом и вертит головой. — Чтобы я ...       — Чтобы ты жил дальше, Ром, слышишь? — Соколов силой притягивает Ильина к себе и заставляет того сесть. — Макс хотел бы, чтобы ты жил дальше.       — А я не хочу ... — Рома шевелит губами почти неслышно, тряпичной куклой болтаясь в руках старшего. — Я не хочу ...       — Ты же обещал ему ... Обещал, помнишь? — Соколов не мог знать, никто не мог знать. Но он знал и пока Ильин вертел головой, отпираясь, продолжал напоминать. — Ты обещал ему жить, Рома. Обещал ... И он бы этого хотел, слышишь? Макс бы этого хотел ...       — Он ... Он меня оставил, — Рома больше не кричал, только коротко дрожал и дышал сквозь приоткрытые губы. — Он ушёл ... А я остался ...       — Да, он ушёл. Он ушёл, чтобы спасти не одну жизнь, слышишь? Чтобы дети, которые ещё не пожили толком, могли жить дальше, — Соколов смягчался, но помогал удержаться сидя.       — Он ... Он знал, что в ту ночь ... — Рома никому об этом не говорил. — Он взял с меня слово, хотя знал, что ...       — Он взял с тебя слово, чтобы ты так же, как те детишки, мог прожить свою жизнь, — Алексей Палыч больше не держал за грудки, придерживал под плечи, некрепко сжимая. — Свою долгую и счастливую жизнь.       — Я не хочу без него ... — Рома снова жал губы, но не пытался поймать слёзы ресницами. — Он ... Он мне каждую ночь снится. Уже год ... Год снится, Алексей Палыч ... Разговаривает, просит ... Просит, чтобы я ... А я не могу ...       — Сможешь, Ромка, сможешь, — Соколов кивал сквозь одинокие слёзы. — Однажды обязательно сможешь. Макс же ... Он же ангел-хранитель твой теперь, да? Спасает тебя, балбеса. Вон, каждый вылет — как в рубашке ... Бережёт тебя.       Ильин только кивал, роняя слёзы и шмыгая носом. Почти не дрожа, почти не мучаясь.       — Любишь его, я знаю, — Алексей Палыч скользнул одной рукой к затылку, так же мягко сжимая, заставляя смотреть в глаза. — Знаю, Ромка ... И он тебя любит. Любит и бережёт.       Рома верил. Каждому слову верил, каждому ощущению внутри. Ощущению Его, Максима глубоко внутри. Теплом, щемящей тоской, покоем и нежностью. Все ещё каждым сном — на его груди и лбом ближе к губам, прося поцелуй, каждой мыслью слишком близко, чтобы забыть или разлюбить. И нашивкой во внутреннем нагрудном кармане.       Утром Рома сам подошёл к Кольцову и попросил поговорить. Тот заметно обижался, пропускал колкости между фраз, но, оказавшись наедине, стушевался.       — Вот, — Ильин протянул ему мобильный телефон и, дождавшись, пока лицо Кольцова исказится непониманием, добавил. — Это Максим Шустов.       — В ... В смысле ... — Макс смотрел на фото мемориальной доски и не верил своим глазам. — Это ...       — Он погиб год назад при исполнении, — впервые за все время Рома говорил об этом не с лёгкостью, но гордостью, пусть и щемящей грудь. — Думаю ... Думаю, ты и так все понимаешь.       — А вы с ним ... — Кольцов возвращал телефон медленно моргая и ещё медленно формулируя вопрос. — Ну ...       — Были вместе, да, — Ильин в щелчок потушил экран, не задевая взглядом фото.       — Это прям ... Прям жесть, серьезно, Ромыч, ты ... — Кольцова винить не в чем, да и извиняться ему не за что.       — Это ты меня прости, ладно? Забудем? — Рома протягивал руку и больше не видел в Максе ничего, что напоминало бы ему Шустова.       В тот же день они вернулись на базу. Кольцов, попрощавшись, не стал задерживаться и впрыгнул в первый же автобус в Москву, а Ромка, закинув вещи в комнату, пошёл к мемориалу. Ему нужно было попрощаться.       — Прости меня, — сегодня вместо привычного «привет», с виноватой улыбкой и ближе на шаг. — Я чуть глупостей не наделал.       Ещё один шаг, чтобы остаться наедине.       — Без ... Без тебя тяжело, Макс, — ком надавил на кадык, но протолкнулся дальше одним глотком. — Я ... Я, знаешь, обижался на тебя. Все это время. Стыдно признаться, но ... Я злился, что ты меня оставил. И это мне мешало тебя отпустить, наверное. Ты ... Ты просил, чтобы я жил дальше, чтобы без тебя так же, как и с тобой ... Только так никогда не будет, Макс. Такого меня, каким я был с тобой, никогда больше не будет. Я же благодаря тебе таким был, рядом с тобой. Твоим был, Макс. И ... И до сих пор твой. Я пока не могу отпустить, слышишь? Прости, но не могу. Знаю, ты хотел бы для меня другой жизни, но ... Но я пока не хочу этой жизни без тебя. Я хочу, чтобы ты ещё чуть-чуть со мной побыл. Во мне. Мужики смеются, говорят, что ты теперь мой ангел-хранитель, а я и без них знаю. Ты на них с их шутками не обижайся, они тоже скучают. И я скучаю, Макс. Ты бы знал, как сильно. Мне ... Мне не больно, ты не подумай. Может, немного, но это только из-за невозможности к тебе прикоснуться. Обнять тебя. Поцеловать. Чтобы засыпали так, как раньше, помнишь? Мне тебя не хватает, Макс. Ты ... Ты приснись мне сегодня, пожалуйста, ладно? Я буду ждать. И мне ... Мне уже идти надо, мы с мужиками посидеть хотели, отдохнуть, а завтра снова вылет, у нас, представляешь, опять Карелия горит. Не угомонится никак. Но мы как-нибудь справимся, ты ... Ты не переживай. Я завтра зайду, как вылетать будем. И .. Я люблю тебя, Макс. И я обещаю тебе, я буду жить.