Разочарован
9 июня 2021 г., 11:22
Сознание тоненькими ниточками сплетается в свою изначальную форму, пробуждая спящие до сих пор ощущения. Лёгкое сотрясение — инстинктивно глубокий вдох, а за ним периодически мелькающий на внутренней стороне век свет. Обоняние зацепляет ничуть не резкий запах автомобильных салонов вперемесь со знакомым с вечеринки ароматом. Несвязанные картинки мелькают в памяти.
В последнюю очередь возвращается слух, даруя ощущение долгожданного освобождения от водяной пелены. Тихий звук мотора и сомнений касательно собственного местонахождения не остаётся, но Скарамучча всё равно не торопится окончательно подтверждать всё трезвым взглядом. Да и трезвым ли?
Ещё немного и колючий холод пробирается под мокрую ткань, даруя противное чувство опустошения. Мучает оно, относительно, недолго, вскоре сменяясь столь ярким контрастным жаром внизу живота. Тем самым, что тревожит его больше всего остального... даже больше, чем собственное положение и человек, в чьей машине задние сиденья прекрасно заменяли ему мягкий матрас.
Несмотря на всё ещё мокрую одежду, эффект злосчастного напитка заострял чувствительность до предела, согревая даже сейчас. И пускай потеря сознания тянула за собой облегчение симптомов, она никак не обезвреживала их до конца.
Хотелось вновь провалиться в сон, лишь бы не чувствовать непривычно липкое возбуждение, но гордость в который раз норовит блеснуть самодостаточностью и превосходством над всеми мирскими желаниями. Будто он может через это переступить, будто может выплюнуть элементарное воздействие на организм, освобождая свой рассудок от лишнего мусора. Он ведь и язык себе откусить может, если что-то выйдет из-под контроля... в крайнем случае.
Поддёрнутые безмолвным сдержанным желанием синие глаза устало поглядывают меж передних сидений на силуэт водителя. Только сейчас получается в полной мере ощутить нещадный звон в голове, мешающий здраво мыслить. Куда и почему его увозят — непонятно, но стоит лишь попытаться совладать с ватными конечностями в попытке приподняться, как мир вновь плывёт, канув во тьму беспамятства. Ужасно хочется пить, а воздуха критически не хватает — другой реакции организма и ждать не следовало. Он чересчур напряжён, чтобы попросту принять базовое влияние не пойми чего.
Скарамучча проклинает весь белый свет, когда чувства заезженной пластинкой воспроизводятся по кругу через некоторое время. Он не знает, сколько уже прошло времени, не понимает, за какие грехи на его плечи сваливаются такие проблемы, зато отчётливо чувствует через пелену густого тумана собственную никчёмность... и чужие руки, переносящие его с явно особой осторожностью. На задворках проносится сотое за этот вечер «почему», отображаясь на расслабленном личике лёгким прищуром.
И вот проклятая чувствительность в который раз возвращается чертовски не вовремя, стоит только опустить его на очередную мягкую поверхность. В этот раз мышцы рефлекторно напрягаются сами, позволяя ухватить первое, до чего получилось дотянуться. Отчего и внезапная дрожь повлекла за собой слабость, вынуждающую ослабить хватку на чужой, скомканной в пальцах, толстовке. Она мокрая. И Скарамучча первые секунды правда не понимает почему... И почему мокрый он. Очередная шутка мозга.
— Тише, тише, теперь всё хорошо, — эхом в сознании звучит знакомый голос, а за ним восприятия касается и тот самый запах, колыхающий воспоминания со злосчастного «мероприятия».
Рыжие волосы и беспокойство в голубых глазах — конечно, другого человека он и не ждал. Чайльд ещё несколько секунд недоуменно смотрит, словно наверняка спрашивая о самочувствии, и Скарамучча как никогда хочет завыть раненным волком. Вся эта ситуация несказанно тяготит, хотя бы своей проблематичностью в сформировании чёткого вопроса.
А есть ли он вообще?
С критическим опозданием приходит осознание незнакомой обстановки. Как его угораздило очутиться в чужом доме с другом детства, когда-то бросившим его и так же внезапно объявившимся накануне сумасбродных проблем — неизвестно. Но наверняка сказать можно лишь о противном чувстве юмора нещадной судьбы.
— Воды...
Хриплая, совсем тихая просьба повисает в воздухе, и Тарталья торопится нехотя оставить друга на минуту, возвращаясь уже со стаканом столь нужной жидкости и небольшой стопкой одежды. При этом умудряется ещё бросить на мокрую макушку полотенце.
— Выглядишь неважно, у тебя жар? — с видом замученной няньки рыжий опускается на колени перед одиноким диванчиком в гостиной, протягивая Скарамучче спасительный стакан, — В жизни не поверю, что несколько секунд в воде могут сопровождаться такими последствиями...
— Чувствую себя просто прекрасно, так что не преувеличивай, — горделиво фырчит парень, а рука, подносящая сосуд к губам, всё-таки предательски дрожит в самый неподходящий момент. Стекло позвякивает, касаясь зубов, а вода течет по подбородку. Аякс вздыхает, с горечью подмечая то, чего он боялся больше всего, оставляя друга на неопределенный срок.
— Это ты не преуменьшай, — недовольно шипит тот, самовольно пробираясь под мокрую чёлку, ладонью касаясь горячего лба. Незамедлительно следует неожиданная реакция на столь простое прикосновение ко лбу в виде рваного выдоха, больше подходящего на сдержанный стон. Секунда торможения обрывается с глухо упавшим почти опустошённым стаканом, напомнившим о том, как дышать.
— Только не говори, что правда пил всякую предложенную гадость, — спокойствие в голосе съезжает на нет, а грудная клетка и вовсе прекращает своё изначальное мерное движение в такт дыханию. Этого ему... им ещё не хватало.
— Прекрати вести себя так, словно ты моя мамочка, — пытается сгладить неловкость защитной реакцией — возмущением, Скарамучча, — ты сам наживаешь себе проблемы. Я не просил заботиться обо мне, я не просил уводить меня от Кэйи и уж тем более не просил привозить... с-сюда...
Запнувшись в конце, юноша мигом закрывает собственный рот ладонью, поймав новую волну горячего возбуждения. Вот сейчас самый подходящий момент, чтобы потерять сознание. Всё, лишь бы притупить эту мешающую бурную реакцию на каждое прикосновение. Здесь даже контрастирующий холод от мокрой одежды не спасает. Но всё равно явно сбивает организм с толку.
Слишком много всего накатило за раз.
— А ты бы предпочёл явиться на пороге дома в таком состоянии?
— Ну, твоя правда, я не настолько рискованный, в отличие от некоторых, смеющих объявиться спустя шесть лет, даже не предупредив, — сатирически усмехается через силу Скарамучча, вжимаясь в мягкую оббивку спинки. Знал бы кто, каких стараний стоит ему обычная разборчивая речь.
— До конца жизни ведь не забудешь? — обречённо вздыхает Чайльд, — Какой же ты противный всё-таки. Это потому те парни так яро тешились возможностью опозорить тебя?
— Они просто две дикие обезьяны, завидующие моей «власти», — тихо бурчит тот, обозначая дрожащими пальчиками кавычки, — по крайней мере, один — друг детства моей подруги, Итан. Та ещё шутка природы, откровенно ненавидящая меня. Ещё ревнует к Моне, наверное.
— А не боишься, что ваши тёрки в один момент могут переступить все границы? Или для тебя такое не в диковинку? — прихватывая собственную рубашку на краю, голубоглазый тянется к другу. Смотреть на безостановочно дрожащего и одновременно горящего парня становится попросту больно, — В любом случае, давай поговорим, когда ты переоденешься.
Скарамучча сконфуженно ускользает от чужих рук подальше, протестующе мыча нечто нечленораздельное и вредное.
— Только не начинай, прошу, — предчувствуя грядущую проблему скатывает голос к шёпоту Аякс, — простудишься же, и потом не сможешь упрекать меня за моё существование, а.
— Я не какая-то калека, могу уж как-нибудь справиться с этим самостоятельно, — фырчит Скарамучча.
Он нехотя забирает из рук рыжего, наверняка, чересчур большую рубашку, старательно избегая любого контакта кожа к коже. Опять дрожит и бесстыдно избавляется от мокрого верха. Замедленно, правда, но всё-таки справляется без помощи... по началу. Уже готовится в спешке натянуть сухую ткань на свои плечи, но Чайльд с тяжким вздохом прерывает его, бережно накрывая руками голову с одиноко висящим на ней полотенцем.
— У тебя руки, как при эпилепсии дрожат, самодостаточный ты мой, — иронично усмехается Тарталья, принимаясь мерными движениями вытирать тёмные волосы от излишней влаги.
А Скарамучча лишь носом крутит, вредно поджимая губы и шипя, когда полотенце в сопровождении чужих рук опускается к лопаткам. Хочется укусить или ударить — не меньше, но серьёзный тон собеседника пробуждает сдержанность.
— На самом деле, мне тогда больше всего на свете не хотелось оставлять тебя, ещё не отошедшего от последствий аварии, в одиночестве, — будто невзначай молвит парень, не фокусируя взгляд ни на одной детали — но всё случилось так быстро-... Потрясение таких масштабов и ты повзрослел раньше остальных. А я ведь всё равно травмировал тебя больше, чем кто-либо...
Голос в который раз скатывается под тихий шёпот в конце, а Чайльд виновато кусает щеку изнутри. Лишь слегка касается полотенцем молочной кожи, пока Скарамучча сам не вспылит от такой наглости. Но он лишь внимательно слушает, мрачнея с каждым словом.
— Я имею ввиду, насколько же глуп я был, — с толикой больной иронии выдавливает улыбку тот, — после того инцидента всё никак не мог свыкнуться с тем что утратил не только ты. Постоянно называл в голос её имя, на автомате спрашивал о её местонахождении и заберёт ли она тебя со школы... Чёрт, я видел как старания кучи психологов шли коту под хвост с одним моим напоминанием.
Горечь и сожаление комом застревают в горле, а он с трудом их проглатывает, сводя брови к переносице и поджимая губы в одну тонкую полоску. Руки менее оживлённо переходят к ключицам, едва вытирая, и опускаются вовсе. За ними и тяжёлая от мыслей и алкоголя голова. Свершилось то, чего он опасался — неконтролируемый язык ляпнул лишнего.
Аякс утыкается лбом в край диванчика рядом с чужими коленями и на прощение не надеется. Да что там, если он сам себя за всё это не сможет простить. Надеется на презрение, которого так боялся, но встречает лишь затуманенный взгляд, опустевший настолько, что кажется самым тяжёлым наказанием для него. В нём нет ни злобы, ни боли, ни даже раздражения. Несомненно, Скарамучча, которого он знал ещё с детства заметно контрастировал с тем, кем он стал, нет, с тем, кого из него сделали, слепили.
И от этого только хуже...
Минута-вторая в полной тишине пустого дома и лёгкая рука невесомо ложится на голову, слегка взъерошив рыжие волосы. Так, к месту. Ничего особенного... Просто обычный жест необычайного значения.
— Ты хоть представляешь, скольких усилий мне стоит вот это всё? — ропотливый тон и красные, то ли от смущения, то ли от температуры щёки, — не устраивай драму, принцесса, здесь тебе не театр! Я не говорю, что прощаю тебя, но... понимаю.
Тарталья дал слабину и это правда, а Скарамучча влепил ему этим по лицу, несколько сбивая с толку.
Правда, улыбка всё равно слегка трогает губы Чайльда.
— Можно я тебя обниму?
— Что? Нет, конечно! Что за нахаль-... — закончить свои изъявления омерзения парню не было суждено с напором самовольности Чайльда, заключившего его в долгие, в некой степени, мучительные и приятные объятия. Минута, вторая, а кажется, будто несколько часов, сколько самоконтроля на это не хватит.
Опять дрожь, но такая трепетная, что руки сами невольно жаждут тактильности. Скользя к чужой спине в ненавязчивом ответе, Скарамучча пытается дышать ровно, когда пальцы комкают толстовку в области лопаток, а тихий стон в обязательном порядке приходится глушить, остервенело вцепляясь зубами в ключицу Аякса. Своеобразная, безмолвная просьба отпустить.
Тот, в свою очередь, издевательски едва ощутимо целует обнаженное плечо, беспрерывно рисуя влажными губами дорожку к линии челюсти. Инстинктивно Скарамучча выгибается навстречу, прижимаясь сильнее и щурясь от накатившего смущения, пока зубки лишь настойчивее вцепляются в плоть, а ткань пропитывается слюной.
— Не советовал бы делать мне больно. Всё-таки не забывай, что я вполне могу привести тебе наглядный пример, почему не стоит пить то, в чём ты не уверен...
Бархатная хрипота обдает и без того горячую кожу волной жара, а быстрый укус чуть ниже уровня мочки и вовсе искры в глазах зажигает, заставляя гортанный стон вырваться наружу. Разум лихорадочно старается подавить возбуждение, пока тело жаждет ещё хоть каплю.
Чайльд же внезапно отстраняется, шустро накидая надетую ранее только до локтей рубашку на голые плечи Скарамуччи. И пока тот с видом ребёнка, у которого только что отобрали игрушку, хлопает глазами в непонятках, Аякс смеётся, явно собой довольствуясь.
— Да ладно, я же шучу, — лучистая улыбка ни черта не успокаивает, лишь исступленность обнажает, а Тарталья всё равно ведёт себя, как заботливая двенадцати летняя нянечка, — уже далеко-о за полночь, тебе бы отдохнуть, а я пока позабочусь о твоей одежде.
— Как же меня бесит твоя рожа, — пыхтит от возмущения юноша, пытаясь нащупать любую тяжёлую вещь, чтобы запустить в друга, — следи за потолком, а то, небось, уебёшься, дубина!
Ничего тяжелее рядом не оказывается и Скарамучча запускает в отошедшего Аякса подушку, которую тот без затруднений ловит, по-детски показывая кончик языка, словно дразня. Всё, как и в детстве.
— Держать злющих, непривитых чихуахуа в доме вообще-то запрещено, но моё милосердие к тебе настолько сильно, что можно пойти на риск, — отставляя брошенную в него подушку, Чайльд задорно улыбается, скрываясь за дверью ванной комнаты прежде, чем вторая успевает его достичь...
***
Скарамучча уже и не помнит, в какой именно момент его затянуло в сон. Не помнит большую часть произошедшего за вчерашний вечер, но точно помнит обещание, данное себе на подсознательном уровне, касательно посещения подобных мероприятий. Никогда в жизни он больше не купится на уловки проклятого Кэйи. Если тот остался ещё жив после вчерашнего «угощения» от дамы. Да Скарамучча быстрее поверит в способность звёзд Моны предсказывать судьбу, чем в то, что Альберих действительно не знал истинной причины такого подарка с предсказуемым эффектом. Ему-то подобное — как мертвецу припадки. И что самое обидное, он так и не получил нужную информацию за свои страдания, а само разочарование только начало по-новой проявляться в его жизни... Первой и самой главной тревогой был экзамен... который он буквально проспал. Это не те двадцать минут в кровати, которых и так катастрофически не хватало, это вполне своевременное явление в назначенное время, но с видом умершего несколько раз зомби. Проходящий у самого строгого профессора экзамен, кажется, длится максимум три минуты, за которые Скарамучча успевает несколько раз уснуть, на автомате выводя ручкой никому неизведанные слова на почти пустом листе без ответов. Он, чёрт возьми, всё это знает и в своих знаниях уверен, но жалкий двухчасовой сон и воздействие до сих пор не отпускающего его разум приторного напитка дают о себе знать. Сначала парень тормозит, вспоминая, как пользоваться пальцами, дабы застегнуть высушенную рубашку, обессиленно валится с ног прямо в коридоре чужого дома, после засыпает в машине, напрочь отказываясь реагировать на попытки Тартальи разбудить его, а сейчас большая половина отведённого на экзамен времени, несомненно, уходит на бесконтрольный сон. Осознать насколько всё плохо удаётся заранее, когда озадаченный преподаватель успевает подловить Скарамуччу и настучать ему по голове несколькими листами с ужасной оценкой. — Смел полагать, ты удивишь очередным безупречным результатом, — спокойно, сверху вниз, янтарные глаза прожигают дыру во всё ещё сонном парне, — но в конечном итоге даже мисс Ху Тао поражает своим достижением, пускай её особь ничего, кроме работы в лаборатории с мертвецами не воспринимает. Смею спросить, в чём же причина столь резкого упадка успеваемости, Скарамучча? Ни злости, ни прочих эмоций — истинная преданность своему образу. Чжун Ли всей своей харизмой вызывает только уважение. Никогда не скажет лишнего, а речь настолько изысканная, что самый умный почувствует себя дураком в его компании. Поражали больше всего методы проведения пар и то, как он говорит о событиях тысячелетней давности, словно он уже жил в то время и вообще самих динозавров в лицо знал, да на чай приглашал. Один из немногих, кто удостоился чести быть в ряду тех, на кого Скарамучча ровнялся. — Прошу прощения, я плохо спал всю ночь... Столько проблем на плечи навалилось, вот и... — виновато объясняется тот, исподлобья поглядывая на мужчину. — Правда? У так называемых проблем, я погляжу, вельми острые зубки... — «Зубки»? — скептически переспрашивает юноша, и, когда Чжун Ли невзначай указывает на свою шею, тормозящее осознание жаром приливается к щекам. Ничуть не выделяющаяся на фоне изнывающих мышц боль в области шеи оказывается вызвана не простым неудобным положением головы на протяжении дня, а чёртовыми выходками того рыжего идиота. Ладонь немедленно прикрывает ноющий участок кожи с алеющими отметками зубов. — В любом случае, это не моего ума дело, я лишь немного разочарован, — заводя руки с бумагой за спину, больших оправданий мужчина слышать не желает. Он уходит, оставляя Скарамуччу в растерянности, затронув его одним словом. Пылящийся досель под слоем равнодушия страх не оправдать чужих ожиданий невовремя пробуждается в груди. Он более и не вспомнит, когда в последний раз замечания от сторонних так задевали его. И вот всё норовит повториться по худшему сценарию. Парень уже обнажил слабое звено, последствия чего могут создать излишние осложнения. Так что осталось вовремя устранить проблему, пока она не отравила его душу у самих корней. Скарамучча покорно дожидается окончания учебного времени, всяк пытаясь спрятать то, что до этого было буквально у всех на виду. Проклинает Аякса всем своим естеством и мрачнеет от неизбежно грядущего разговора. Пятнадцать пропущенных от мачехи и один от отца — личный рекорд, не вызывающий и капли гордости. Лучше бы оба наплевали на него, милости ради. Вообще несказанно хотелось исчезнуть, чтобы не было навалившихся проблем, чтобы толпы непонимающих его людей просто забыли о нём, оставив в столь дорогом покое. Конечно, были и исключения, которые требовались Скарамучче для определённых целей, в определённое время, и он умело ими пользовался. Пока что позаботиться следовало о первоочередной запинке, вот и дверь нужной комнаты женского общежития требовательно отворяется, словно от одного тяжёлого взгляда парня. Уж здесь он бывает чаще, чем у себя дома. Иногда даже не по своей воле. — Мне катастрофически нужны твои навыки визажиста, — ровный тон и общий факт визита Скарамуччи чуть удивляет двоих девушек, увлечённо занимающихся своими делами. Двухместная комнатка кажется до одури тесноватой, но при этом такой уютной, что места лучшего за целый день юноша не видал. Влететь без стука — дело обычное. Ху Тао и Синьора давно с этим свыклись, и даже сейчас, отвлекаясь от услуг маникюра, первая радостно выхватывает руку из-под бережного алого штриха. Едва не выбивает с рук подруги кисточку и машет однокурснику в дверном проёме. — Смотри, кто пожаловал! Скарамучча, не помер ещё? Как себя чувствуешь? — Как и выгляжу, — холодно бросает ответ на любопытство Ху Тао, проходя внутрь. — Так и знала, что придёшь! А вообще, сонный ты какой-то. Вчерашнее веселье не пошло на пользу? — шаловливо усмехается Синьора, бережно исправляя подбитые края на ногтях неусидчивой соседки, — прости, так что ты хотел? Отставляя лак и прочие принадлежности в сторону, девушка тянется за внушительной косметичкой, похлопав по месту рядом. — Хочешь тени подкрасить? — и своё словечко невзначай бросает Ху Тао, не находя себе места на краю чужой кровати, — Кстати, не видела тебя без них, неужто смыл? — Да, в бассейне прям, — иронично вздыхает Скарамучча, не давая объяснений. Присаживается на самый край и демонстративно оттягивает пальцем воротник, привлекая внимание к раздражающему следу зубов. Более раздражающий фактор — человек, чья в этом вина, — Закрась, скрой, заштукатурь — неважно, просто избавься от этого своими золотыми руками. — Тебя укусило дикое животное? А если заражение распространится и ты умрёшь, — воспылала шатенка, плохо скрывая восхищение за беспокойством, — а после я могу-... — Нет, не можешь! — останавливает возбуждённую Ху Тао блондинистая соседка, придерживая её одной рукой, а второй касаясь укуса. — Правда, что дикий зверь, — смеётся Синьора, — теперь я понимаю... почему ты не выспался. И кто же эта счастливица, наживающая себе половину женского общежития в списки врагов? — Отчасти, причина проваленного экзамена, — глаз невольно дёргается, — и повод пролить кровь. Честное слово, я вырву его челюсть. — «Его»? Так это правда? — хлопает длинными ресницами девушка, принимаясь за визуальное устранение некритического изъяна, — Правда, что слухи говорят, мол, ты спишь с тем красавчиком первокурсником из факультета театрального искусства? Чайльдом, кажется. — Блять, нет! — скорчившись то ли от омерзения, то ли от боли, вызванной элементарным прикосновением, шипит тот, — Этот придурок мой старый... друг. Бесит своим ребяческим, непостоянным поведением и лицемерием. — Ой, а я бы сказала, что он очень отзывчивый и милый, — несколько озадаченно касаясь указательным пальцем губ, припоминает несколько случайных встреч с объектом обсуждений Ху Тао, — да и Мона говорила о его вежливости и красивой улыбке... Скарамучча не сдерживает скептический смешок, откровенно издеваясь над наивностью множества людей. — Вежливости? Не смеши меня. Неужто все сейчас видят в людях только их жалкую отшлифованную оболочку? — чуть опираясь на вытянутые руки, парень больше наклоняет голову для удобства и качества работы его единственной спасительницы, — Если я могу послать любого без зазрения совести, то он сделает это с милой улыбкой и щедрым комплиментом, мысленно втаптывая неугодного ему в землю... Конечно, если это потребуется. Так что и мягкие одуванчики опасней грозной розы с самыми острыми шипами. — Волк волка видит издалека. Прям твоя мягкая копия, — с неким удивлением улыбается Синьора, припудрив спрятанный за слоем тонального крема укус, — и всё-таки потому он тебя так интересует? Парень решает упорно промолчать. Не потому, что сказанное старшекурсницей — правда чистой воды, нет. Он просто недоуменно пытается понять, как правильно в его положении вообще относиться к внезапно появившемуся Аяксу спустя долгое время вдобавок к бьющим через край причинам головной боли. — Меня интересует возможность закончить... — «учёбу», хотел бы он добавить раньше, но не сейчас, — ...всё это. Слухам Скарамучча отродясь внимания не уделяет, не отвергает и не подтверждает. Да и какой в этом смысл? Кэйа всегда испепелял неправду, облачая источник слухов, пускай и по собственному желанию. Может, и в этот раз пронесёт. Лишь бы это не дошло до семьи, на остальное плевать. — Ну и дурачина ты, Скарамучча, — и свои нотки токсичности проявляет девушка, поворачивая чужую голову за подбородок к себе, — не говори глупостей! Я же вижу, что тебя что-то тревожит, но ты всё равно не расскажешь, да? — Потому что всё отлично, — тот не сопротивляется, когда Синьора принимается подкрашивать его привычными тенями красного оттенка. Он прекрасно знает, что не звучит убедительно, знает, что никто в такое не поверит, знает, что никому не скажет. Это глупо и слабо. Обременять своими мыслями и тревогами других даже для него наглость, эдакой страх разочароваться, в первую очередь, в себе. «— И опять ты меня огорчаешь. Сильные мальчики не плачут...» — вновь скребёт изнутри знакомый голос, заставляя нижнюю губу невольно дрогнуть, а глаза сощуриться сильнее, что от глаз девушки не скрылось. А впрочем, что она может сказать, чем утешит и даст ли это положительный результат? Если попробует протянуть руку в попытке поддержать — холодное опасение окружающих Скарамуччи откусит её по локоть. Друзья для него не те, кто готов прыгнуть в огонь за его цели, не те, кто дарует помимо света и тепло, а те, кто меньше интересуется его чувствами и жизнью. Всё равно никто не поймёт. Он сам не понимает... Кажется, сам создаёт себе проблемы, сам в них запутывается сильнее, и самоедство — единственная помощь при поддержании чёртового образа. Но он так устал, что почти тошно. Напряжённая физиономия постепенно расслабляется. Синьора больше не чувствует под пальцами опасливо сжатую челюсть и едва успевает закончить, как уснувший за несколько секунд парень безвольно наваливается на неё. Подобно ребёнку, мирно посапывающий на плече знакомой, Скарамучча и не замечает, как быстро проходит время, а рядышком засыпает и Ху Тао, пока бедный визажист терпеливо остаётся бодрой заменой подушки. Она не желает будить кого-то из них, а потому даже косметику отложить не может, подкрашивая незаконченную часть и по-матерински перебирая тёмные волосы пальцами. Если Скарамучча и позволит себе заснуть на чужом плече — то только на её. Если и стерпит кого-то, без умолку трепающегося рядом и нарушающего личное пространство, — то только Мону. Если захочет раскрыться хоть немного, не боясь осуждения, — то только Кэйе. Если нервы начнут подводить, истерика вот-вот затянет петельку на шее, а пелена слёз застелит всё перед глазами — только Казуха останется рядом, невзирая на всевозможные проклятья и свирепые ругательства. И никто из них не может дать ему самое нужное... Очередной час сна не избавляет парня от чрезмерной сонливости, но он благодарен и за это короткое время спокойствия. Небрежная благодарность, брошенная напоследок девушкам, напоминание о надобности срочно позвонить Кэйе, и всевозможные варианты исправления проваленного с крахом экзамена. Голова болит до сих пор, а яркий свет заходящего солнца лишь провоцирует большее напряжение для глаз. Куда сильнее давление, безусловно, ожидает дома, но почему-то Скарамучче кажется, что Казуха приложил все усилия, чтобы свести возможные последствия на минимум, а уж с остальным как-то разберётся он сам. По крайней мере, ему кажется, что отговориться этакой «ночёвкой у девушки» он сможет, учитывая извечные напутствия отца касательно срочного поиска невесты. А Скарамучче это всё поперек горла стоит и давит, давит... Его передёргивает от любого упоминания его семьи, от их противных поучений, от настойчивой машины, подъезжающей каждый раз невовремя... вот как сейчас. Затемнённые окна, знакомые номера дорогого автомобиля и заученная фраза за дежурным сердитым вздохом: — Я же говорил, что приезжать за мной не нужно! Неужели настолько не-... Недовольно фырчит юноша, за долю секунды теряя всю уверенность и боязливо усмиряя пыл, стоит тёмному стеклу опуститься, показывая водителя. Внутри всё скручивается. Тяжёлый страх перекрывает доступ к кислороду, а пальцы машинально сжимают ткань снятой куртки. Насколько серьёзный инцидент мог произойти, что искони занимающая место первой значимости работа отошла на задний план — неизвестно, но Скарамучча точно предчувствовал самое худшее в лице появления своего вечно занятого отца. — Садись в машину, есть серьёзный разговор неотложной важности. И ты, полагаю, знаешь о чём... — сиплый голос мужчины, лишенный всяких намёков на эмоции, внушает опасения, а серые бесстрастные глаза даже не поднимаются на сына. Скарамучча нервно сглатывает, поджимая губы. Всё куда хуже, чем он предполагал...
Примечания:
Что-то я затормозила... Накиньте мотивации и чипсЭкОв🗿🙏
