Invitation to execution

      Просторный кабинет отца отражается в памяти с нехорошим отблеском и биркой «место казни». Несмотря на то, что он является частью их большого дома, строгая атмосфера в любом возрасте ни к чему хорошему не располагала, а уж личное приглашение обещало худшее. Очередное испытание, очередная возможность показать свой неизменный годами и проблемами характер.       Скарамучча не был здесь со школьных годов, когда за его воспитание полностью взялась явившаяся в их дом молодая женщина. Отец радостно представил её как «новую маму», а мальчика с ней — как брата. Помнится, ещё тогда Скарамучче понадобилось два года, чтобы запомнить их имена. И причина тому даже не их сложность...       И вот опять эти противные воспоминания влекут за собой чернь, из которой он до сих пор не может выпутаться. Но разница между маленьким Скарамуччей и уже взрослым видна на лицо: вместо боязливо бегающих по полу глаз провинившегося школьника — гордо поднятая голова с проблесками раздражения на лице. А напротив, в удобном кресле, как и раньше, — строгая фигура отца, с намёком на смягчение в виде сидящей в сторонке обеспокоенной мачехи. И оба выносят смертный приговор одним тяжёлым взглядом.       — Я жду объяснений. И весомых причин почему ты опять не оправдываешь мои ожидания, — деловито складывает руки на офисном столе мужчина. Он смотрит строго, но терпеливо и спокойно. Пока Скарамучча, спрятав руки в карманы джинсов, проходит чуть дальше и останавливается в центре комнаты.       — Я был невнимателен, на этом всё, — выдает заготовленное заранее оправдание юноша, но из уст мужчины следует сомнительная усмешка - он был другого мнения на этот счёт:       — Невнимателен? Смешно. Что ж, тогда зайдём с другой стороны: где тебя носило всю ночь?       — А давай без этого шаблонного «мамочка и несовершеннолетняя дочь». Я думал, что уже взрослый и имею право на личную жизнь, — пока спокойно отзывается Скарамучча.       — Конечно имеешь. Ты же знаешь, я только «за», если дело касается пробуждающегося интереса к построению семьи, отношений, — устало молвит мужчина, а Скарамуччу передёргивает при упоминании столь ненавистного слова. — Просто, мне бы и в голову не пришло, что ты откажешься от подготовки к экзамену, чтобы провести ночь с какой-то... брюнеткой? Блондинкой?       — Рыжей, — с переигранным омерзением поправляет парень. Он специально не упоминает истинный пол человека, из-за которого всё пошло по одному месту, потому что знает негативное отношение отца к такому роду отношений. — И я не отказывался, явился вовремя.       — Да какая разница? Экзамен провален, а всё из-за твоей рассеянности и потери контроля над твоим воспитанием.       — Когда же ты перестанешь говорить со мной, как с трёхлетним ребёнком? — повышает тон Скарамучча, — Мне скоро девятнадцать, ты не можешь вот так просто решать мою судьбу и говорить о воспитании!       — Подбирай слова во время разговора со мной! — строго усмиряет сына тот. — Если ты так огорчён своим провалом и надобностью покинуть свою девушку-...       — Покинуть? Зачем мне вообще что-то оставлять? — возмущается парень.       — Затем, что найдёшь всё и всех нужных в Ли Юэ. Город, в который нам следует перебраться в скором времени, тебя там ждёт высокая должность и-...       — О нет! Мы так не договаривались. Я никуда не уеду! — протестующе восклицает Скарамучча.       — Мы договаривались насчёт безупречного результата во всех аспектах взамен на возможность учиться здесь дальше, но что же сделал ты, дорогой мой... — хмурится мужчина, недовольный формой обращения к своей персоне, — ты уже, считай, споткнулся. И пускай это такой позор для нашей семьи, я не стану платить за пересдачу ни копейки. Сам понимаешь, что это не в моих интересах.       — А управление компанией в моих интересах? Обо мне и моём желании подумал? — скрипит зубами Скарамучча, кажется, немного переступая дозволенную черту. И если в другой ситуации он бы попытался держать себя в руках, то сейчас ярость брала верх. Этот старый пень знает, за какие ниточки дёргать.       — Да я только о твоём благополучии и думаю! — в один момент мужчина обозленно, но, видно сразу, сдержанно, ударяет кулаком по столу, на что внутренний страх у отчитываемого проявляет себя едва заметно дрогнувшими плечами, — Ради этого разговора я жертвую очень многим, сынок, пока ты продолжаешь упираться тому, что для тебя лучше.       — Ах, жертвуешь, значит! Чёрт, да ты за эту работу продал бы и меня, — копирует манеру речи до самой громкости Скарамучча, — а хотя, постой, этим же ты сейчас и занимаешься под предлогом «благих намерений».       — Твоя мать просто затуманила тебе глаза, касательно того, что нужно, а что лишь глупые мечты, чья судьба — оставаться таковыми.       — Не смей даже упоминать её! Она единственная, кто правда думал о том, чего хочется мне... — рёбра изнутри царапает ранящим жаром, а чувство обиды подкатывает к горлу. Но он не заплачет, нет. Не даст волю слабостям в такой момент.       — Она была глупой мечтательницей, смотрящей на мир через розовые очки. Но... - следует короткая пауза, -... я всё равно не могу забыть её... — чуть смягчается мужчина, начиная замучено массировать переносицу. А вот Каталия неопределённо уводит взгляд от упоминания бывшей любви своего мужа, да брови всё больше и больше хмурит от каждого нового слова, связанного с погибшей. — ...Её беззаботная лёгкость и строгость в нужные моменты. Её смех и улыбка... почему ты не улыбаешься так же? Глаза... Скарамучча, у тебя её бездонные синие глаза. Каждый раз, когда я на тебя смотрю, вспоминаю ту недоступную девчушку, в которую когда-то влюбился.       Больная их семье тема затронута - отец растерянный. Юноша с горечью поджимает губы и, чуть задирая подбородок, выплёвывает всё отвращение, на которое только способен:       — И потому тебя настолько захлестнуло горе, что уже через месяц твою постель согревала другая женщина?       Мачеха заметно мрачнеет и виновато кусает алые губы, а мужчина давится неистовым возмущением, теряясь настолько, что не находит чего ответить. А Скарамучча монотонно продолжает, ощущая не меньшую обиду:       — Знаешь, я тоже... тоже до сих пор вижу её глаза, залитые кровью, такие мёртвые смотрят прямо на меня...в самую душу. В кошмарах и отражении — лишь её глаза. Я даже не попросил у неё прощения, потому хочу исполнить её волю, — гордо держится за своё Скарамучча. — Учебный год не закончился, значит я исправлю свою оплошность, чего бы мне это не стоило.       Откровенность сына злит мужчину, а его упертость тревожит засевшее внутри бешенство от общей обиходной эмоциональной нагрузки. И выплёскивает всё это последняя капля. Большая чаша терпения даёт трещину, проливая на Скарамуччу отравляющую долю кислоты. Непослушные и противные дети ведь заслуживают такого же отношения.       — И ты думаешь, что у тебя получится? — противный смешок эхом отзывается от стен и запоминается больным уколом в теле парня. Конечно, отец не пожалеет и самых зверских методов, упрямо готовый на всё ради достижения собственных целей.       — Чт-...       — Ну, ты никогда не думал, справится ли несчастное создание, нежеланное белым светом с самого начала, в куче неизведанного ему в полном одиночестве? — тот поднимается из-за стола, мучительно медленно подходя к парню, — И я сейчас не про отсутствие друзей рядом, сынок. Они лишь пыль у дороги, которая ничем тебе не поможет, не поймёт.       Скарамучча округляет глаза, с ужасом переваривая только что брошенное отцом. Нижняя губа невольно подрагивает, а холодная волна агрессивного отторжения сказанного лавиной накрывает с головы до пят. Как и раньше: в больное место несколько раз, но только до этого Скарамучча был уверен, что претерпел всё самое ужасное и готов к любым упрёкам, любым унижениям.       Мужчина останавливается на уровне сына, но даже голову к нему не поворачивает, расположив руку на его плече - эдакий знак, напрямую говорящий о том, что больше этого жеста «милости» Скарамучча в жизни не получит. И это приводит в тупую ярость.       — Прекрати! — не выдерживает мачеха, вскочив с места, видимо, прекрасно осознавая, в какое русло течёт разговор, — Не смей говорить такое своему ребёнку!       — Он уже взрослый, милая, — холодно использует слова Скарамуччи против него самого глава семьи, — вот и должен принять насущный факт с должной реакцией. Твоя мама много страдала и плакала из-за тебя, не явившегося тогда ещё на свет, а мои попытки уговорить её избавиться от нежеланного ребёнка-...       Скарамучча забывает как дышать, обида заполняет лёгкие и давит на мозг, затягивает скользкую удавку — точно змею — на шее, да пальцы дрожью пробирает. И разъяренный возглас Каталии, вновь встающей на его защиту, едва доносится через пелену застилающей все ощущения черни.       Всё так, как оно есть. Слова мужчины поселяются в душе гниющим осадком и Скарамучча уверен: скоро его всего отравят изнутри или он сделает это быстрее.       Тяжёлая рука больше не ощущается на плече, дверь закрывается за хозяином с громким хлопком, а шаги, кажется, доносятся самим эхом от повисшей тишины. Мачеха с немой просьбой простить всё сказанное пытается огладить щёки парня, заключить его в тёплые объятия, дать хоть одну причину вновь оживиться, но делает лишь хуже, вызывая у того бурю негодования и агрессии, которые всегда так прекрасно скрывали обиду и боль.       — Он не должен был говорить тебе такое, прости, милый, — с горечью Каталия всё равно не обращает внимание на упрямые намерения избежать любого прикосновения. Ровно до окончательного исчерпания терпения Скарамуччи. Он скалит зубы и грубо отбрасывает чужую руку, норовящую дотронуться до щеки.       — Это я не должен был рождаться, — загробный тон обдает холодной водой и отбирает умение разговаривать. Да и парень в оправдании не нуждается, покидает ненавистное место без лишних слов.       А в своей комнате даже не устраивает извечных истерик, как раньше бывало. Не гремит всё, что под руку попадается, стекло не бьётся и зеркало нетронутое гневом Скарамуччи остаётся целым. Он уже вырос со всего этого, потому всё накопившееся терпеливо не выпускается в разрушение половины комнаты. Да и смысл? Он сам не знает как со всем справиться правильно, не знает истинной причины сего жестокого наказания жизни... Хотя, теперь её уже не так смутно видно. Он родился и этого хватает.       Комната залита слепящей палитрой красных и жёлтый цветов — режет глаз. Скарамучча уже вдоволь насмотрелся на белый свет, ему хочется закрыться от мира в темноте, которая непременно съест его быстрее, не оставит и пылинки чувств... Но пока ограничивается тем, что ругает себя за такую слабость и ничтожность перед, казалось бы, простыми словами. Действительно ведь... простыми, в сравнении со всеми проклятиями и злобными пожеланиями гореть в аду.        Он садится на широкий подоконник и закидывает голову назад, сдержанно ударяясь о стекло... и ещё раз. Это нельзя отнести даже к самому безобидному причинению вреда своему телу — Скарамучча всегда был выше этого, всегда считал боль нерациональным утолением душевных страданий. Не знать, насколько сильно должны постараться силы свыше, насколько жестоко должны с ним обратиться, чтобы удостоиться чести увидеть первые порезы на его запястьях. Для парня это означало бы слабость и жалкое падение к ногам безжалостной судьбы, эдаким признанием поражения. И пока он держится за собственную гордость вставать после каждого падения куда проще.       Тем не менее сегодняшний разговор, затронувший больную тему, никак не выходил из головы. Скарамучче нужно было выпустить пар в любое русло, но стоит только подумать о варианте позвонить кому-то из знакомых, как он сразу же отвергается припомнившимися словами отца, и телефон грубо отбрасывают на кровать. В памяти всплывает неприятный обрезок из жизни, когда юноша решился переступить через себя и выговориться, на тот момент, новой однокласснице и подруге.       Мона перевелась к ним в старших классах (потому и Аякса не застала), но уже прибилась к вечно раздражённому Скарамучче и звонок ей в тяжёлую минуту, кажется, должен был помочь. Но слова отчего-то совсем не просились на язык. Мегистус тогда сама нарушила неловкость, разбавляя телефонный разговор в одну сторону течения своими увлечёнными рассказами о звёздах и новом телескопе, на который она копила. К слову, это всё, что запомнилось из той часовой беседы, которую парень дополнил лишь двумя словами. Отвлечься получилось, но легче не стало.       Сегодняшняя ночь, успевшая накрыть город тьмой со всё той же россыпью звёзд, очень напоминала ту бессонную ночь после разговора с Моной. Он не злился на подругу, не винил в неспособности послушать, ведь прекрасно понимал, что другой человек не способен в полной мере... понять его так, как того требует душа для успокоения. Какая смехотворная ирония...       — Чёрт! — злобно цедит Скарамучча и в который раз нарочно бьётся затылком о стекло. В этот раз куда сильнее из-за неконтролируемой вспышки раздражения, отчего после сам ругается вдобавок, да место ушибленное потирает.       В доме давно царит тишина, а подобные звуки запросто привлекают нежеланное внимание. По всем законам этого дома и подлости так и случается: через минуту-вторую Скарамучча жалеет о том, что забыл запереться, когда сонный брат, во всей беззлобной строгости, появляется в дверном проёме, опираясь о косяк.       — Почти полночь, Скарамучча... — сиплый голос юноши заполняет все пустоты, доселе тревожащие своим присутствием не только в комнате... — почему ты не-...       — Это ты почему не спишь, Казуха? — с горькой усмешкой опережает вопрос Скарамучча. Уж действительно он не ожидал, что заседится настолько, — ждал весомый повод навестить меня?       Выжидая несколько мучительно долгих секунд, тот всё-таки стирает одной холодной фразой глупо натянутую улыбку:       — Я слышал ваш разговор с отцом...       Каэдехара без приглашения проходит в комнату, закрывая за собой дверь. Он уже прекрасно знает, каким ядом прыснет Скарамучча в этот раз, но стоит тяжёлому молчанию затянуться, как предчувствие неладного проявляется в обеспокоенном тоне младшего:       — Я не преследую цель надоедать тебе вопросами, но-...       — Наверное, я сегодня слишком грубо обошёлся с твоей мамой, — поджимая одну ногу к себе, Скарамучча складывает руки на колене и располагает на них подбородок. Смотрит так, словно обращались совсем не к нему, в конце добавляя сухое «прости».       — Не извиняйся, от тебя странно слышать подобное, пускай и фальшивое, — вздыхает юноша, после чего присаживается на край кровати.— Ты такой спокойный... Уверен, что не хочешь убить меня прямо сейчас? — усталая ехидная улыбка, за которой Казуха видит обыденное, яростное непонимание, отражающееся в синих глазах парня едва ли не с первого дня их знакомства.       — Сколько мне ещё повторять, что я не ревную? — шёпотом молвит Каэдехара, с призрачной, печальной улыбкой склоняя голову набок, — Разве что сочувствую. Эта женщина положила на тебя глаз, потому что ты оказался поинтересней меня, вот и лепить со старого материала стало скучно.       — Ты говоришь так, будто это дело обычное, — неприятно хмурится парень, выпуская всё, что на языке вертится, — по всем законам канона мачеха должна ненавидеть детей своего нового мужа, но, как видишь, Каталию эти стандарты обходят.       — О каком каноне ты говоришь, дурачок? — тихо прыскает в кулак Казуха и забирается с ногами на кровать, — мы не герои зарубежных романов, вот и раз на раз не приходится. Я пытаюсь-... — юноша демонстративно загибает забинтованные пальцы, подсчитывая, —...в сорок шестой раз сказать, что не обижаюсь на то, что моя мама больше внимания уделяла тебе с самого начала. Даже напротив — у меня есть больше времени заниматься музыкой без её занудных поучений.       Скарамучча опечалено поджимает губы, невольно фокусируя взгляд на чужих пальцах, которых в жизни без бинтов или пластырей не видел. Как глупо стирать и без того тонкую кожу едва ли не до крови о струны, если можно использовать медиатор, как глупо жертвовать собственным отдыхом ради пустых разговоров с ним.       Поистине яркий лучик, осветляющий погруженную во мрак комнату... и душу. И если темноту в комнате разбавляет свет луны и фонарей с улицы, то на душе всё смешивается, невольно расступаясь только перед сильным влиянием улыбки Казухи. А Скарамуччу от этого терзает неопределённое двоякое чувство... чувство столь нужной ему слабости.       Пара минут в безответной тишине и Каэдехара вновь подаёт тихий голос:       — Я знаю, что не должен ворошить эту тему, но... Что случилось с твоей мамой?       Электрический разряд проходит по всему телу, надолго оставаясь в голове в образе лёгкого гула. Скарамучча кусает губы, пока ужасные картинки прошлого против его воли просачиваются в сознание, возвращая его в тот день. Холод, страх и выбитые из колеи чувства. Чёртова истерика тогда, и холодное принятие сейчас.       — Автокатастрофа, спровоцированная невнимательностью водителя, да и неправильный выбор переднего места свои штрихи прибавил... — загробным тоном всё-таки начинает парень...       Ему не нужны причины этого не делать, ровно столько же, сколько причин выплеснуть всё, что в душе затаилось. Просто Казуха... с ним настолько легко, что тщательно фильтровать сказанное, переживая о последствиях, совсем не хочется. Никакого тошнотворного сочувствия, никаких противных советов и поддержки, которая только хуже делает. Когда он спрашивает — Скарамучча отвечает, и не потому, что должен, а потому, что хочет. Доселе на эту тему приходилось говорить только с психотерапевтами и то не один год прошёл с последней безрезультатной терапии.       — Уже тогда, семь лет назад, я был со скверным характером, а припомнить причину, из-за которой обиделся в тот день на маму до сих пор не могу. Она села впереди, а я остался дуть щёки на заднем сидении, но что-то пошло не так и машина сошла с трассы, потом покатилась со склона. Паника, непонимание и темнота в глазах...       Скарамучча разбавляет свой ленивый рассказ долгими паузами, вспоминая всё в деталях, и продолжает с натянутой горькой улыбкой, будто очередная смешная история обречена на осуждение слушателей:       — Не знаю, сколько я был без сознания, но когда пришёл в себя, то очень огорчился, убедившись в реальности происходящего. Тогда всё казалось неуместной шуткой: я никогда не чувствовал такой боли, как в тот день, никогда не видел аварий, разбитые машины изнутри и... смерть в её чистом виде, да ещё так близко. Сладкое детство со всеми прелестями и отсутствием жестокости, создавшее идеальное представление этого мира, дало трещину, стоило мне вопреки ужасной боли проснуться между сидений. Очень повезло, что машина приземлилась на колёса, но стёкла, дверцы... всё это... — очередная пауза с видимым напряжением и Скарамучча мрачнеет, повторно ощущая на подсознательном уровне тот сквозной ветерок, мягкую спинку под пальцами, тёплую жидкость, застелившую глаза липкой пеленой, и всё ту же остроту выбитых стёкол со стороны матери...       — Одиннадцатилетний мальчик, не знающий вездесущую смерть в лицо... — бесстрастно молвит парень, будто упоминая другого человека, — Я был в смятении и непонимании: водитель оставался без сознания, а мама... Она истекала кровью. Рана на её голо-... — Скарамучча осекается, с немалыми усилиями пытаясь выдать всё, как было, без смягчения, — ...чёрт, да какая рана? Её череп проломился из-за сильно удара, всё лицо «украшали» глубокие порезы и эта ужасная картина... Помнится, мне очень хотелось спать, голова болела, на меня накатывала истерика, нужно было кричать или вопить, чтобы показать, что здесь есть живые, но я лишь беспомощно звал мёртвого человека, то злясь на неё, то пугаясь. Несколько минут пытался заговорить с ней, сдвинуть с места, а после тянулся к её сумочке, чтобы достать косметичку. «Сделай эту твою магию, как и раньше! Вот увидишь, опять будешь самой красивой», — лихорадочно всё успокаивал я её, не оставляя попыток оттянуть хотя бы руку. Всё казалось безумно тяжёлым, кровь из разбитой головы продолжила заливать мне глаза, из-за чего постоянно приходилось вытираться, пока не явилась помощь...       Голос съезжает под сиплый шёпот, а Скарамучча наклоняет голову набок, будто шея больше неспособна удерживать весь тот груз, свалившийся на его голову. Пускай всё звучало ужасно, пословица «Время всё излечит» как ничто другое подходило под описание нынешнего взгляда на ситуацию. Вот только... глубокие шрамы имеют свойство пытать отголосками боли долгое время.       Ни разу не рискнувший перебить рассказ, Казуха только сейчас тяжко вздохнул и, без слов поднимаясь с места, приблизился к брату. Он не долго думает, прежде чем заключить чужое лицо в ладони, приподнимая по собственному желанию. И Скарамучча не сопротивляется. Он знает, что от Казухи не последует каверзных вопросов, никакого «не расстраивайся» или «сочувствую». Всё так, как ему нужно... и даже больше. Если человек чувствует жалость, смотря на тебя, то не это ли слабость в первую очередь перед самим собой?       — Не время ли тебе спать после такого? — в ответ на маленькую наглость брата Скарамучча устало улыбается.       — Боюсь, сам не усну, — многозначительный ответ следует незамедлительно и это всё, чего Скарамучче хочется на данный момент.       Он накрывает забинтованные пальцы на своих щеках ладонями и с тенью прозрачной обиды поджимает губы, стоит Казухе убрать руки. Тем не менее, на смену этому приходят робкие объятия.       Извечно выбирая, что сказать и как правильно с этим подойти к человеку с противным характером, зачастую забывается самый действенный метод — тактильность. И неважно, будь то объятия или простой хлопок по плечу — никакие слова не заменят всего смысла столь простого жеста. И Казуха прекрасно это знает...       — И тебе тоже пора ложиться, — тихо молвит он.       В следующую секунду стягивает Скарамуччу за запястье с подоконника и, пользуясь секундным замешательством того, валит на кровать, да руки в постель вжимает для предотвращения сопротивления.       Смешно. Скарамучча о таком даже не думает, томно выдыхая и ловя чужое ровное дыхание на своих губах. Сам поддаётся навстречу и вовлекает нависшего над ним юношу в нежный поцелуй, контрастирующий со всеми привычно дикими завязками бессонных ночей.       Зеркально отвечая осторожностью на осторожность, Каэдехара неумолимо томительно сминает чужие губы, ловя каждый обрывистый вздох, и каждое новое протестующее против такого темпа мычание. Ничто не отвлечёт Скарамуччу лучше, чем очередная ночь с тем, у кого даже чувство собственной важности в груди не поселится, и всё из-за чересчур простого характера и желания бескорыстно... помочь.       Да, Казуха сам думает о том, что делает это только ради брата и его спокойствия, но стоит опуститься к шее, как отчасти проявляющийся из-под слоя почти стёртой косметики укус непредсказуемо пробуждает в груди бурю негодования... дикого и ранее незнакомого. Замкнутая в оболочке холода ревность начинает маленьким злым зверьком рычать на осмелившегося проявить свою нахальность в таком виде.       Правда, Казуха ничего не говорит и не спрашивает, знает — бессмысленно. А губами к отметке всё равно припадает, на что Скарамучча недовольно шипит, непроизвольно прогибаясь в спине.       Рыжий болван чертовски не вовремя вспоминается и всякий последующий раз сфокусироваться на ощущениях становится сложнее.       И видеть этих горящих красных глаз не обязательно, чтобы мысленно заключить: Казуха заметил то, что так старательно пытался скрыть Скарамучча. Но кого из них это интересует, кто посмеет поднять подобную тему в такой момент? Насколько бы оба не подпускали друг друга к себе — пропасть непонимания всегда была и будет, она просто куда меньше в сравнении с остальными.       Всегда ведь существовали вещи, о которых даже самому близкому не расскажешь. От этого ноющие пустоты в душе с момента исчезновения Аякса лишь непоправимо продолжали отравлять всего его, пока Казуха каждый новый раз сшивал их тонкими нитями.       И вот он — в один момент исчезнувший из жизни друг, появляется в самый неподходящий момент, заполняя все мысли собой...       Тихий стон срывается с губ, окрашивая ночную тишину и будоража донельзя плотный воздух.       Казуха вновь целует обнаженную ключицу, опускаясь ниже...

***

      Опаздывать по утрам — неотъемлемая традиция, которой Скарамучча, несомненно, будет придерживаться до конца жизни. Однако с его завидной удачей обыденная планировка дня всегда проходила гладко и в рамки отведённого времени вписывалась отлично: душ, завтрак, от которого тот зачастую отказывался, стоило завидеть улыбчивую мачеху на кухне, три минуты на «переодеться» и ещё ровно двенадцать чтобы успеть заскочить в метро до его отправления.       Всё до тошноты обиходно, но в этот раз Скарамучча просто мечтает прожить так хотя бы сей день. Без излишних заморочек и проблем. Стоило бы всерьёз подумать о всех возможных вариантах исправления плохого результата в кратчайшие сроки, но за целый день голову не посетила ни одна достойная внимания мысль. Не один раз парень ловил себя на том, как бесцеремонно сверлил взглядом преподавателя истории с загробной мрачностью. Благо, тот как обычно увлечённо объяснял материал, не обращая внимания на то, что пары не касалось. К слову, себя поймать Моракс не давал и по окончанию пары незамедлительно удалился прочь, заставляя Скарамуччу мысленно вычеркнуть самый подходящий из списка вариант «договориться».       И пускай день кажется ужасным, к вечеру, по всем законам, всегда становится ещё хуже. Откровенно говоря, уставший от всего Скарамучча попросту надеется на спокойный путь домой, насколько бы не хотелось обратного. Сегодня отец должен был ночевать дома, в конце концов, а его присутствие раздражало похлеще извечной заботы со стороны Каталии. Стоит ли упоминать ещё ряд причин его нежелания находиться в том злосчастном доме?       Скарамучча успевает лишь подпустить к себе прозрачную мысль нарушить сегодняшнее спокойствие Кэйи и переночевать у него, но что-то подсказывало, что псевдопират либо вообще дома не появляется, либо не оставляет попытки уломать Дилюка отправиться к нему. А мешать химию между этими двумя хотелось в последнюю очередь.       Оттого и сдаётся юноша сразу, кажется, уже совсем не смотря под ноги и невольно бросая взгляд на знакомую вывеску вечернего кафе, в которое Мона зачастую его тянула после тяжёлого дня, но её рядом не было, а чувство голода только сейчас дало о себе знать. Всё-таки, кто он такой, чтобы отказываться от возможности поесть вне дома?       Дверь отворяется в сопровождении тихого звона колокольчиков, на что Скарамучча почти не обращает внимание, проходя в почти пустое заведение. Как и раньше, располагающая к расслаблению атмосфера и приятный запах растущих в вазонах цветов особо подчёркивают уют обустроенного, наверняка, без доли халтуры помещения. Скарамучча никогда раньше не отвлекался на изучение подобных мест, оттого не сразу повернулся на звонкий голос, окликающий его:       — Ска-ра-муч-ча! — специально ребячески растягивает чужое имя знакомый Скарамучче юноша, привлекая внимание к своей персоне за дальним столиком.       Тот бесцеремонно машет рукой, кажется, готовый встать на сам стол, если это потребуется, но, пока ограничиваясь возможностью стоять коленями на мягком сиденье, юноша сдержанно придерживается рукой за спинку.       То небольшое количество отдыхающих посетителей оборачиваются в его сторону, и Скарамучча замучено, — не настолько красочно передавая своё мученическое терпение, как хотелось бы, — хлопает себя по лбу...