(не)важно

      Антон любил выходные за возможность просыпаться не из-за звона будильника, а по зову сердца. Он разлепил сонные глаза и увидел умиротворённое лицо Арсения, мирно сопящее на соседней подушке. Впервые за долгие годы ему совсем не хотелось пролистать с утра ленту Instagram. Хотелось просто смотреть на него. Смотреть так долго, как только возможно. Подушечками длинных пальцев Антон провёл по чужой скуле, желая запомнить её. От скулы к челюсти, от челюсти к подбородку, от подбородка к губам, от губ к носу. Пальцы изучали черты лица мягко и плавно, боясь разбудить Арсения.       Нос поморщился, а голубые глаза лениво приоткрылись, — утро, — зажмурив один глаз поздоровался Арсений.       -Утро, — отозвался Антон, бесстыдно рассматривая голубые глаза.       -Есть планы на день? — Арсений протянул руку и мягко огладил скулу парня.       -Не-а. А есть предложения? — Антон по-кошачьи ласкался о чужую ладонь.       -Целая куча планов. Поваляться в кровати. Посмотреть какой-нибудь дурацкий сериал. Еды заказать. Поесть в постели. Ещё поваляться.       -Мне нравится, — Антон вытянул шею и потёрся носом о кончик чужого носа.       Арсений притянул парня к себе и обвил его руками. Антон не мог надышаться этим. Это та самая любовь, о которой книжки пишут и кино снимают. Потому что даже его сонное лицо с узором, оставшимся от подушки, казалось Антону самым красивым. Ему хотелось рассматривать его перед сном, изучать его за обедом и любоваться им, пока он ещё спит. Смотреть на него, слушать его, говорить с ним. Антону хотелось нежиться в его объятиях, слышать его дыхание.       Антон уже даже не думал о том, что Арсений так настойчиво хотел отсрочить их «первый раз». Он готов был ждать сколько угодно, лишь бы быть с ним, лишь бы это блаженство не заканчивалось. Антон поцеловал чужую шею, но Арсений лишь лениво поёжился — он снова уснул. «Ну, да, в твоём возрасте нужно побольше спать, » — Антон усмехнулся собственной мысли и выполз из тёплых объятий.       Шлёпая ногами по кафелю — его кафелю — Антон направился на кухню, чтобы выпить стакан воды. «А то от любви аж в горле пересохло, » — вновь усмехнулся он. Даже несмотря на то, что квартира была съёмной, всё в ней было как-то по-особенному пропитано Арсением. Кружка, из которой он пил свой утренний кофе, окно, в которое он смотрел одинокими вечерами. За окном, кстати, уже кипела жизнь: там люди сновали туда-сюда, обгоняли друг друга, куда-то спешили; а здесь — в тёплой и самой уютной на свете квартире, босоногий Антон стоял у кухонной тумбы и размеренно пил воду из стакана. Из стакана Арсения, в котором даже вода казалась какой-то особенно вкусной.       Длинные ноги шагали по квартире медленно и по-воскресному лениво. Антон осматривался и думал о том, сколько же воды утекло с тех пор, как он пришёл сюда впервые. Он шёл в спальню, хотел обнять Арсения со спины, уткнуться носом в его макушку и хоть двенадцать часов к ряду вдыхать запах его шампуня, но на каком-то необъяснимом автопилоте забрёл в гостиную. Остановившись перед рабочим столом, он улыбнулся с такой ностальгией во взгляде, которая присуща разве что шестидесятилетнему романтику, вспоминающему свою первую любовь. Антон провёл рукой по спинке кресла. Их крайнее занятие было всего два дня назад, но по ощущениям прошла уже целая жизнь. Антон прекрасно помнил, как он сидел здесь в первый раз, как смущался, когда узнал в репетиторе своего любимого порноактёра. Помнил, как чуть не заснул, слушая его чтение, как едва сдерживал возбуждение, как был рад, когда Арсений предложил «переместиться на кровать», как сидел пристыженный, как боялся услышать приглашение переместиться на кровать. Столько всего произошло в этих стенах. Антон практически целую жизнь здесь прожил. Кажется, вот он — тот самый момент, когда ему можно выдохнуть и спокойно наслаждаться обществом Арсения, прикасаться к нему, обнимать, засыпать и просыпаться вместе.       Антон уселся на кресло и по-хозяйски закинул ноги на стол. Он задумчиво посмотрел в окно, а затем перевёл глаза к потолку, представляя, сколько всего ждёт их впереди: как они будут жить вместе, как Арсений будет готовить и выгонять Антона с кухни фразой «если хочешь помочь — лучше не мешай», а обиженный Антон потом будет намеренно замерзать на балконе, чтобы ледяными руками обнимать Арсения. Они будут обсуждать за обедом новости порноиндустрии, это будут не пошлые разговоры с намёками на секс, а будничные рассуждения о работе. Антон будет подсказывать ему сюжеты для видео, а Арсений каждый раз будет восхищённо повторять, что Антон выбрал не ту профессию, и двери порноиндустрии всегда открыты для него. Они будут вместе просыпаться и на камень-ножницы-бумага решать, кто первый встанет и пойдёт наливать кофе. Поцелуются на Рождество под омелой. Будут вместе принимать душ, ходить за продуктами, ненавидеть соседей, затеявших ремонт утром субботы, и громко мстить соседям, стонущим за стенкой. Будут вместе.       Только когда ноги, закинутые на стол, окончательно затекли, Антон наконец вернулся из мира фантазий. Он попытался встать, но ноги подкосились и он, едва успев ухватиться за край стола, рухнул обратно в кресло. Антон рассмеялся, подумав о том, как было бы нелепо сейчас упасть, удариться головой и потерять сознание, буквально на ровном месте. Он — как мог тихо — похлопал по ногам, разгоняя в них кровь. Ему совсем не хотелось шуметь, а уж тем более — разбудить Арсения. Во-первых, Антон хотел, чтобы мужчина нормально выспался в выходной день, а во-вторых, объяснять, почему он сейчас здесь сидел и почему не мог встать, ему было немного (много) стыдно. В попытке размяться Антон встал, придерживаясь за край стола, и начал шагать на месте.       Его взгляд упал на стол. Цветные стикеры, исписанные красивым почерком Арсения были наклеены на листы с печатным текстом, которые он подготавливал к их занятиям. Некоторые листы были исписаны от руки, и на них Антон смог различить смутно знакомые имена. Присмотревшись повнимательнее, парень понял, что это были заметки к сюжетам для будущих видео. На листе горел ярко-жёлтый стикер с надписью «позвонить Серёже до конца ноября! Новогоднее видео!». Антон не мог припомнить, чтобы Арсений упоминал какого-нибудь Сергея, но, если подумать, Арсений вообще ни о чём особо не распространялся. Это была его супер-способность: он мог непрерывно говорить в течение двух часов, но в итоге оказывалось, что он так ничего о себе и не рассказал.       Антон переступил с ноги на ногу и удовлетворённо заключил, что теперь он наконец может нормально ходить. Но сразу уносить ноги он не захотел. Он протянул руку и поднял лист с сюжетными заметками. Имя на стикере он решил проигнорировать, ведь если стикер был на листе с рабочими заметками, значит Серёжа — коллега Арсения. Антону очень хотелось так думать. Пробежав глазами по листу, Антон перевёл взгляд на стол и заметил билет на самолёт, который всё это время лежал под этим самым листом. Антон сразу же решил, что билет этот старый, однако, через секунду до него дошло, что решение это было в крайней степени глупым. Он торопливо вернул листок на стол и притянул к себе билет. Середина декабря. Билет не старый. Совсем не старый.       Арсений уедет. Вот так вот просто возьмёт и уедет.       Антон вернул билет на место, торопливо, совершенно бесшумно собрался и стыдливо, почти виновато убежал из чужой квартиры. Теперь совсем чужой. Пусть Арсений продолжает спать. Пусть возвращается в Америку. Пусть запомнит Антона, как глупый курортный роман. Или вовсе забудет. Неважно. Теперь уже совсем неважно. Да, немного больно, но совсем не важно. Теперь уже ничего не важно.

***

      До конца дня Антон лежал на своей койке в общежитии и гипнотизировал взглядом потолок. Его мысли были почти осязаемы и крутились в голове неприлично навязчиво. Никаких рождественских поцелуев под омелой. Не будет ни совместных походов в душ, ни обедов, ни вредных ледяных объятий. На секунду Антон подумал, что именно поэтому Арсений и откладывал «первый раз». Ведь оставлять парня «поматрошенным и брошенным» было бы слишком неблагородно с его стороны. А остаться просто брошенным, наверное, не так обидно. Наверное.       -Меньше всего на свете я хочу навредить тебе, ты же такой… такой хороший, такой милый.       На фоне всех этих мыслей у Антона в голове крутился всего один вопрос: зачем Арсений позволил ему влюбиться в себя и поверить в то, что его самого тоже могут полюбить? Зачем нужно было дарить надежду?       -Ты невероятный, никогда не извиняйся за это.       Антон хотел бы задать этот вопрос, глядя в его глаза. Его голубые, как льды Арктики, как небо над Южным полюсом, как вода в Средиземном море глаза. Антон видит их каждый раз, когда закрывает свои собственные. Но такое с ним уже было, и он это пережил. И сейчас переживёт.       -Ну, вот сейчас захотелось. Кажется, дело не в желании, а в правильном человеке.       Он не ответил ни на один звонок от Арсения, ни на одно СМС, ни на одно сообщение в Telegram и Instagram. Руки, конечно, чесались, но Антон был мастером сжигания мостов и прекрасно знал, что самое главное — перетерпеть первую неделю. А потом станет легче. Рано или поздно Арсений станет для него воспоминанием, очередным важным жизненным уроком. Рано или поздно. Позже. Но не сейчас. Сейчас больно. Сейчас Антон широко раскрывал глаза, чтобы не разрыдаться от удушающего ощущения в груди.       -Ты мои первые серьёзные отношения и первое настоящее свидание.       Тогда — месяц назад — было как-то легче, тогда он знал, что на взаимность рассчитывать не стоит. А сейчас он лежал, держась ладонью за солнечное сплетение. Сейчас он чувствовал всепоглощающую чёрную дыру в том месте, где должно находиться сердце.       -Я горжусь тобой.       Интересно: когда Арсений собирался бросить Антона? Собирался ли он объясниться с ним? Или просто ушёл бы по-английски? А будет ли он его вспоминать? Планировал ли он этот курортный роман? Интересно. Это всё было очень интересно. Но не важно. Совсем не важно.       -Тогда я не вижу здесь ничего неправильного.       Его запах, цвет его глаз, мягкость его волос, тембр его голоса. Антон помнил их так хорошо, что почти ощущал их физически. Как Арсений дышал ему в затылок, обнимая со спины. Как собирал в охапку, словно спасая от всего мира. Как сцеловывал слёзы и не осуждал за эмоции.       — Это потрясающе, это правильно, и это очень красиво.       Потрясающе, правильно, красиво. Но не правда. Совсем не правда.