Бетонный район Некрополя. Тихоня

Серые коробки зданий выросли во все стороны. Бетон под огнём молодой звезды на планете, заражённой разумом. Серость, облечённая в рамки гонки на выживание. Вакуум мыслей, перемешанный с пустотой метафорически окаменевших, вечно пульсирующих мышц, гоняющих энергию по телам, которым вечно приписываются особые свойства. Некий эфир под простым понятием «сущее», что заставляет смотреть во все стороны — будто вглубь собственных последних мгновений. Все это — краткое описание нашего бетонного района Некрополя, предназначенного для хранения пустых тел в ячейках до превращения тех в пыль. Тишина в этом месте — залог хороших отношений. Записки — метод общения, позволяющий сначала думать, а после реализовывать мысли. Во всем чувствуется профессионализм, смешанный с обезличенностью и страхом нас перед нами же — жителями этого места. Мы — самые простые люди с потрескавшейся кожей на ладонях от постоянной работы, которой всегда хватает на несколько лет вперёд. Можете сравнить нас с насекомыми, подчиненными четкой иерархической системе — своду правил, которые не нарушаются не потому, что есть некто или нечто, наблюдающее и карающее, а потому, что сюда попадают не случайно. Здесь все по одной строго определённой причине, о которой не принято писать и даже думать! И я бы мог сообщить, что говорить не принято тоже, но мы стараемся не пугать ценную тишину сокращением связок, и это связано с самим устройством жилых массивов. Писатели-фантасты нашего времени не упускают возможности облечь все в чёрный цвет, погрузить в заманчивую готическую архитектуру и непременно описать разлагающиеся тела; если последнего здесь достаточно, то первые два пункта — лишь художественный вымысел. Все иначе... Все совершенно по-другому, и дело в следующем: смерть хоть и рядится в темное, но сама по себе сера как пепел, как пыль, как то, что остаётся в тесных камерах воспоминаний о канувшей, исчезнувшей во времени личности. Бетон. Серый. Холодный. Поглощающий жизнь. Бетон — то, что высушивает кожу на ладонях и въедается в лица строителей, что ежеминутно расширяют Некрополь во всех направлениях. Бетон — это то, как на самом деле выглядит смерть, как ощущается, как застывает тяжелыми глыбами между лопаток и привязывает ангелов к строго определённому месту, а свежезамешанный бетон — это истинный цвет, которым необходимо описывать окончание жизнедеятельности, и то существо, которое приходит, дабы выдрать из тела разум после последнего вздоха, взгляда, звука. Наш район Некрополя прекрасен своим кубизмом, что в полной мере описывает замкнутую систему мышления жителей этого места. Кубизм прослеживается везде и во всем. Так, к примеру, жилые помещения делаются простыми и функциональными. В помещениях, предназначенных для живых, живут! На них не любуются. В связи с этим роскошь чужда таким как мы — изо дня в день делающим свою работу в холодных кондоминиумах, позволяющих законсервировать запахи при помощи холода стен. Я — человек с профессией чистильщика. Такие люди занимаются тем, что убирают помещения после того, как такие же люди оставляют их в запустении после себя. И если совершенно одинаковые вещи собрать в мешки и отправить на переработку или отнести на свалку не сложно, то вот избавиться от специфического, слегка приторного запаха жизни — это ещё та проблема. Иногда на подобное приходится тратить недели, а все дело в бетоне. В вечно голодном, слегка пористом, сером как наша жизнь бетоне... из которого бывает очень проблематично вытравить жизнь предыдущего владельца квадратных метров. Я — чистильщик, и моя профессия очень специфична. Мы работаем с огромным количеством реагентов, которыми приходится отдраивать стены. Мы в постоянном движении и вынуждены ждать своего последнего дня, когда от химических испарений легкие превратятся в язвенные дырявые мешки, и на этом все и закончится… Есть, конечно, и другой вариант, но об этом позже. Я — чистильщик. Раньше у меня было имя. Теперь у меня осталась только профессиональная кличка, которая завязана не только на профессии, но и на том, какие дополнительные услуги я оказываю. Точнее, одну процедуру, которая нравится мне куда больше последующих этапов очистки жилища от жизнедеятельности. Не считая самого последнего, конечно. Я — тихоня, и это слово начали применять сначала ко мне, а потом и к тем представителям профессии, которые не только выносят из квадратных метров отсортированные вещи, которые не только производят глобальную уборку, но так же и убирают тех, кто пересекает тонкую границу, небольшой рубеж, начиная свои попытки насладиться жизнью, а не быть тупым куском мяса, окруженным бетоном, палящим солнцем и холодом жилых массивов и помещений. Я — небольшая частица огромного механизма. Обезличенная. Бездушная. И моя работа заключается в том, чтобы делать работу без лишних вопросов. То есть мне плевать на должность и занимаемое место: будь мой заказ строителем, смотрителем архива или могильщиком, что содержит бетонные ячейки для останков в чистоте и порядке — если он есть, я прихожу и с пристрастием и вниманием к деталям вычищаю комнату от жизни, жизнедеятельности и прочих остатков. Обычно такое случается, когда кто-то из жителей начинает переступать через правила или в его комнате появляются элементы созерцательности. Когда такое происходит, я стучусь в дверь квартиры. Захожу. Уничтожаю жизнь, а потом следы жизнедеятельности при помощи реагентов. И не важно, каким образом появляется информация о таких жителях. Меня это не интересует. Есть заказ — его надо выполнить. Я никогда не задумывался о том, как мое имя стерлось под натиском времени и проведённых мной чисток. Никогда не думал, почему меня прозвали Тихоней. Ни единого раза не задавал вопросов, потому что меня это никогда не волновало. Только лишь профессионализм, скорость и результат заставляли меня почувствовать себя хорошо. Да, именно — хорошо. Так и сейчас. Я стою посреди вычищенного куба с голыми стенами и вспоминаю о том, что здесь было несколько дней назад, а именно: молодой парень, чуть за двадцать лет, сотрудник погребального отделения, отвечающий за подбор подходящей ячейки и приготовление тела к запечатыванию. Я постучал в дверь и избавил его тело от спорного состояния, заставляющего искать пищу и воду, принуждающего к взрослению и другим побочным эффектам, которые принято называть жизнью. Это произошло очень быстро. Всего за секунду, которая и требовала моих навыков... Парень открыл дверь и жестом пригласил войти. Как только это произошло, он понял, что на этом все и закончится и его нездоровая любовь к коллекционированию небольших предметов, что должны быть запечатаны с телами, была обнаружена и раскрыта. Я не знал, кем, когда и при каких условиях. Он впустил меня в свои жилые квадраты. Отошел на несколько шагов назад и закрыл глаза. Единственное, что мне оставалось в тот момент: улыбнуться и выполнить свою работу, что я и сделал. Это было несложно, но требовало определенного навыка, а именно знания о том, где находится сонная артерия. Действовать быстро, четко, жестко. Иметь небольшие, но достаточно длинные руки, что позволяло попасть прямо в цель. Всего один удар в еле заметную своим пульсом под кожей проводящую трубку — и все. Жизни в бетонном кубе нет. Осталось только прибраться от запаха. Реагенты любят кожу. Они любят её так же сильно, как представители семейства кошачьих любят молоко или сметану. Реагенты въедаются в кожу и растворяют её! Поэтому мне приходилось пользоваться плотными тяжелыми перчатками из свиной кожи. Эту не жалко! Эту можно выбросить! Так же, как и тело, которое теперь лежало передо мной и ждало того момента, когда превратится в белки, жиры и углеводы для аристократии... Когда нагретый жир, после взаимодействия со щелочью, можно будет превратить в мыло, а плоть скормить все тем же свиньям в придворных свинарнях — считалось, что мясо таких тварей нежнее, вкуснее и даже выглядит иначе, не говоря уже о запахе; когда кости будут запущены в производство разнообразных украшений, предназначенных для элиты. Я смотрел на тело под ногами и понимал: в этом мире у каждой частицы есть свое особое место, предназначение, и даже отработавший мусор мог быть полезным для оставшихся жителей города. Я смотрел на это тело и примеривался, каким образом будет удобней транспортировать его до точки сброса подобных. «Этот огромный... — думал я. — Из него получится много мыла! И очистка квартирной камеры займет много времени... С толстяками так всегда: они пусть и двигаются меньше, и сами собой представляют наименьшее скопление жизни, но вот места проживания буквально прованивают своей жизнедеятельностью». Я поднял воротник повыше и спрятал под ним нос. Этот легкий, слегка сладковатый запах всегда воспринимался мной как помои, пролежавшие несколько дней под солнцем, или как запах мертвеца, запертого в небольшом, но очень душном помещении, содержащем огромное количество зеркал. «Для начала мешок. Потом работа...» — подумал я. Сделал шаг из квартиры, повернул голову направо и посмотрел на свой немаленький рабочий ящик, похожий на телегу с колесиками. Достал оттуда специальный трупный мешок и попытался быстро упаковать в него только что покинувшего наш мир. Получилось с натяжкой. Вышел в коридор, посмотрел на свой чемодан с мыслью: «Этот мусор не является стандартным для размера подобного ящика. Унести на себе я его не смогу и не имею никакого права. Если я поступлю подобным образом, уже вечером ко мне придет мой персональный чистильщик, и я буду обязан сдаться. Обязан, но не факт, что сдамся». Я вернулся в комнату, сделав всего один шаг вперед, и вновь окинул тело изучающим взглядом. Вариантов было не так много. Точнее, всего один, и он мне не нравился, потому что подразумевал под собой не только долгую уборку, но еще и приготовления, аккуратность, большее количество реагентов, нежели то, что в тот момент были в моей тележке, и много жира для обработки мешка и тряпок. «Работа есть. Работа должна быть выполнена! — единственное, о чем мне оставалось думать. — Ведь если работа не будет выполнена, то за не выполненную работу придется заплатить еще больше». Тогда я приступил ко второй части выполнения заказа. Она включала в себя подготовку помещения для преобразования тела в более компактные габариты. Мне это никогда не нравилось, и до сих пор не нравится, но выбора у меня не было. «Ты сам виноват, что похищал вещицы аристократов и коллекционировал их здесь!» — подумал я, после чего начал крутить головой в поисках интересующей меня коллекции. Моему разочарованию не было предела, когда оказалось, что её здесь нет. Возможно, никогда и не было. «Чистильщики не задают вопросы. Чистильщики только убирают. Уничтожают запах жизнедеятельности, — подумал я в тот момент. Обычно так я старался регулировать собственное мышление когда в голову начинают лезть странные мысли. — Заказчик у нас один — сам устав правил нашего города, где каждый лишь подчиняется. Где нет понятия воли, но есть понятие долга. Тело должно быть сброшено в приемник сегодня. На дальнейшую зачистку есть время. Самое главное — скомпоновать и отвезти тушу. Самое главное — уместить его в моем ящике». Я вспоминаю, как отогнал от себя любые варианты задать любой из неудобных вопросов, ответ на который не готов был узнать. В связи с этим пришлось глушить мысли работой. Началом активных действий по разделке на составные части того, что входило в рацион элитного свинарника, в производственные нужды мыловарен и ювелирных мастерских главного района. Я помню, как пара часов осталась за плечами. Там же остались руки и ноги жиртреста, аккуратно спиленные при помощи инструментов. «Постелить ткань, пропитанную жиром, — первое! С двух сторон обвязать руки и ноги. Самым плотным жгутом, на который только способны мои руки. Оставить небольшой просвет, буквально в сантиметр, между жгутами. Так я сведу количество пущенной крови до минимума... так работа займёт меньше времени... — думал я, тщательно перечисляя шаги своих действий по уменьшению занимаемого заказом объема. — Подложить под ампутируемое место щетки и тряпки. Щетки будут служить упорами, благодаря которым у пилы будет необходимый люфт... тряпки будут собирать ту немногочисленную жидкость, которая прольётся из просвета между жгутами». Я перечислял шаги и делал все последовательно, постепенно, и все для того, чтобы за спиной в мешках, пропитанных жиром, оставить его руки и ноги, так же, как и затраченное на это время. «Подобное должно отдельно оплачиваться, — думал я, вытирая лоб рукавом. — Но теперь-то эта туша сможет поместиться в моем ящике... должна, — я помнил, как посмотрел на аккуратные срезы; я был доволен проделанной работой и планировал дальнейшие шаги: — Приложить тряпки, что хорошо пропитаны животным жиром, к местам отрезов, плотно и крепко перемотать. Это обеспечит безопасное размещение в ящике. Не будет подтеков ни на тележке, ни по пути, и во время попыток запихнуть тело, если оно слишком большое, я не испачкаю поверхностей, которые уже должен очищать». С того момента прошло ещё полчаса. Это время я потратил на попытки запихнуть тело в тележку. Это время, можно сказать, ушло в никуда, пустоту, эфир. Оно не вместилось из-за головы. В связи с этим, чтобы успеть с выполнением первой, второй и третьей частей заказа, мне пришлось повторить операцию, проведенную с руками и ногами, и с шеей. Получилось не так аккуратно. Это не радовало, зато теперь я смог запихнуть заказ в тележку, что походила на ящик. «Перед уходом надо изучить вещи и собрать их в одно место. Завтра мне предстоит много работы, — подумал я тогда, когда все было аккуратно сложено и проверено. — Осталась доставка до места назначения. Думаю, собирать и сдавать вещи либо на свалку, либо на переработку буду завтра, — еще раз, неосознанно, мой взгляд пустился в путешествие по бетонным метрам. — И все же, где та коллекция, которой у этого человека быть не должно? Где все те небольшие вещички аристократов, которые он потихоньку приворовывал? Где все то богатство, которое и стало причиной заказа?» Я вспоминаю о том, что в моей голове в очередной раз начали роиться мысли. В тот момент они напоминали мне мух, которые слетаются на опустевшие тела. «Нельзя думать. Только работать. Я могу только работать, — подумав об этом, я окинул помещение уставшим взглядом, пытаясь убедиться, что готов покинуть его. — Завтра мне предстоит тяжелый день по удалению запаха жизнедеятельности из пористой структуры бетона. Завтра я буду заниматься реагентами. Завтра в мою жизнь вновь ворвется химия и неудобные, жаркие, тяжелые перчатки из свиной кожи, — эти мысли высвечивались перед глазами записками. — И надо будет решить, что делать с личными вещами». Вспоминается, как я покинул бетонное здание. На улице стояла жара. На улице было откровенное пекло от звезды над головой, но ощущался холод от стен. Перед глазами зависает картина, как я покидаю здание, загруженный мешками, что висели на мне, и тяжелым ящиком, который до упора был забит телом без головы, без рук и ног. На дорогу я потратил почти два часа. К этому моменту моя спина разрывалась от боли, руки отваливались от перенапряжения, и я думал: «Напьюсь. Сегодня вечером я напьюсь вдрызг». Спустя несколько минут я достиг допускающего окошка. Оттуда протянулась рука. — Я знаю, что это значит. Имя чистильщика. Номер заказа, — в который раз я насмехался над процессом приемки. Для того, чтобы сообщить данные, мне пришлось сбросить с себя пакеты. Поставить тележку, она же ящик, она же транспортное средство для перевозки реагентов, инструментов и тел. Достать из кармана небольшую записную книжку, карандаш. Трясущейся от перенапряжения рукой накарябать «Тихоня» и номер, под которым мне был выдан заказ на этот кусок жира, который станет прекрасным дополнением мыловарни для аристократов. Вырвал листик и вложил его в потрескавшуюся от возраста, времени и постоянного контакта с реагентами и бетоном руку. Пальцы допускающего сомкнулись жадной пастью, и рука в очередной раз спряталась в небольшом окошке. Я помню, как остался ждать. Передо мной было очередное, ничем не отличающееся от других зданий, бетонное здание. Передо мной были огромные двери, и я знал, что как только заказ будет подтвержден, два человека потянут на себя плотные канаты и откроют коридор, в конце которого находилась яма для заказов. Приемник для тел. Временное хранилище дорогостоящего сырья. Все прошло по отработанному сценарию. Двери начали расходиться в разные стороны, открывая взору длинный коридор. Пустой, с квадратным отверстием в самом конце. Именно туда я — и такие как я — скидывали выполненные заказы, которые в скором времени будут преобразованы для дальнейшей службы. Старательно связав мешки, в которых лежали: руки, ноги, голова заказа, я закинул этот узел на плечо. Обеими руками схватился за ручку своего ящика-тележки и протолкал перед собой до «окошка» приемки. «Усталость берет свое, — помню, как подумал об этом, подкатывая ценный груз к голодной бетонной глотке, откуда все свалится сначала на приемку, а потом будет передано в разделочный цех — Я ни разу там не был. Я не знаю тех, кто там работает. Даже не представляю, что творится в головах таких людей, которые постоянно потихоньку очищают кости для передачи их ювелирам». Привычными движениями я сбросил все в жерло. Теперь мне предстояло выйти и дождаться оплаты около выхода. Обычно все длилось не так долго, но тут был особый случай. Пока все сверили и проверили, я мог бы состариться и умереть, оставив свое тело здесь, недалеко от приемника. Я вспомнил, как получил честно заработанный окроли и направился из усыпального района в более жилую часть города. Я тащил за собой свой ящик с инструментами и реагентами. Со стороны окружающих было ноль внимания. Это радовало. «Сомневаюсь, что кто- то хочет встретиться со мной — Тихоней», — думал я, продвигаясь вдоль бетонных стен. Как и задумывалось, я шел в бар, чтобы напиться. Чтобы заглушить жужжащий рой вопросов в моей голове. Я шел туда, чтобы влить в себя большие порции горькой, отравляющей радости, которая была способна стереть из мыслей не только вопросы, которыми нельзя делиться, способна в очередной раз избавить меня от имени... от приобретенного прозвища... под которым меня мог найти работодатель — заказчик культа чистильщиков. В баре я спустил в выгребную яму заработанный окроли, туда же отправились частицы отведенного мне времени и здоровья. Там я сидел в кромешной тишине, так же, как и все посетители, которые являлись жителями нашего тихого района. Лишь иногда можно было услышать, как мел или карандаш скользил по бумаге или папирусу. «Я забыл открыть окно, — вдруг вспомнил я о работе и о том, что когда закрывал дверь жилища, забыл самое главное, что должен был сделать для дальнейшей чистки. — И не оставил никакого реагента для пропитки химическим запахом, — от этих мыслей мне стало не по себе, и я в очередной раз осушил бокал. — Работа может затянуться, даже несмотря на то, что у меня нет никакого права затягивать». Я сделал тяжелый выдох. Расплатился. Покинул бар. И вместо того, чтобы взять направление на тот бетонный куб, в котором располагалась моя небольшая квартирка, я развернулся в противоположную сторону и пошел туда, где сегодня был проведен целый день. Поднялся на строго определенный этаж. Открыл ту дверь, которая не принадлежала мне, но от которой у меня до сих пор был ключ. Зашел внутрь злополучного квадрата, прикрывая нос рукавом… После запустения бетонная коробка дико воняла оставшейся там жизнедеятельностью. «Этот мерзкий запах всегда сводит меня с ума! — эта мысль саморезом вгрызлась в мое сознание и с того момента не покидала его. — Просто открыть окно и уйти. Мне необходимо отдохнуть перед тем, как я вернусь сюда завтра, чтобы начать отдраивать стены, делая их пустыми, серыми и голодными. Перед тем, как я вернусь, чтобы вернуть их в первоначальное состояние». Окно было открыто. Мне нужно было уходить, но меня останавливали мысли обо всех артефактах жизни жиртреста, отправленного в разделку. Я подумал: «Завтра придется делать несколько маршрутов, посвященных выносу мусора на свалку или в переработку. Завтра может быть лучше, чем сегодня, в том случае, если прямо сейчас я возьму, соберу, и вынесу один... два... три... по возможности все. Загружу в тележку и отвезу на свалку или в переработку, в зависимости от состояния. Таким образом, мое возвращение сюда не будет столь тупым». Сделал все по запланированному. Все вещи, не считая мебели, с которой придется поработать отдельно, с легкостью вместились в небольшой объем. Это заставило меня хмыкнуть: «Такое чувство: единственное, что делал заказ, — жрал. Его внешний мир, отразившийся жизнедеятельностью в нескольких мешках, оказался меньше его самого... И той коллекции, о которой было сказано в заказе как о причине избавления от жизни, я так и не нашел... А была ли она вообще?» Меня передернуло от возникшего вопроса, которого я удачно избегал весь тот день и который пытался стереть при помощи отвратительной дряни в баре. Меня передернуло от ощущения опасности. Словно я подступил к пасти разделочного цеха слишком близко и рисковал провалиться туда сам, вместе с телом заказа. Меня передернуло, а в следующий миг я услышал громкий раскат грома, который усилился эхом, отразившись от голых бетонных стен. «Завтра будет долгий и сложный день, — подумал я тогда, представляя, как промокну до костей по пути на свалку. — Ладно, не важно. Раз я здесь. Раз я решил вынести мусор, это необходимо сделать... тем более, что ничего в переработку нет. Таким образом, работы будет меньше. Не завтра, а в общем и целом её станет меньше. Это значит, что я скорее смогу покинуть этот бокс... проклятый... с которым изначально не сложилось из-за объемов прожившего здесь до перехода в следующую стадию жизненного процесса, — я не мог назвать смертью то, что будет происходить с телом жиртреста. — И это значит, что я смогу просто поработать до следующей глобальной чистки». Мои глаза закрылись. Я сделал это намеренно, чтобы втянуть воздух и проверить его на количество той приторности, которая возникала во время жизнедеятельности. Открытое окно поспособствовало некоторому высвобождению, но этого запаха до сих пор было слишком много. Слишком много для одного жителя, даже таких габаритов, которые не вместила моя тележка в форме ящика — или ящик, по форме напоминающий телегу. Я загрузил полностью передвижное хранилище. Покинул здание. Направился к свалке. Дождь бил по голове. Вода собиралась на волосах, чтобы потом начать скользить вниз, на лицо. Я шел и чувствовал, как сам превращаюсь в воду. Единственное, что меня сильно радовало, — это запах. Он был прекрасен! Это был запах мокрого бетона. Такой, что сложно спутать с другим! Это был запах моей выполненной работы! Ведь когда стены, пол и потолок полностью лишались запаха прошлого проживающего, для проверки я промывал все водой. Тонким слоем нанося и принюхиваясь к каждому сантиметру — это была моя любимая часть зачистки. Достигнув свалки, я вывалил из мешков все собранное. Здешний смотритель наблюдал за мной с нескрываемым подозрением. Мне надо было указать ему его место, и я это сделал. Для этого подошел, жестом потребовал дать мне лист или дощечку и то, чем можно написать. Взял листик и карандаш. Аккуратно вывел всего два слова: «Чистильщик. Спецзаказ». Глаза смотрителя раскрылись. Он забрал бумажку и нервно запихнул в рот. Этот старик знал, как вести себя при встрече с такими, как я. Старик понимал: самое лучшее, что можно сделать, — сделать вид, будто бы подобной встречи никогда не было. По опустевшему району я поплелся домой. Ощутил, насколько сильно устал. Как было холодно. Мокро. Похмельно. И то, как вопрос, который появился в моей голове, не давал мне покоя. Он до сих пор не пропадал, не стирался, не перебивался воспоминаниями задорных песен, которые я слышал в центральной части города, никак не связанной с нашим погребально-бетонным лабиринтом, существующим по своим правилам бытия. Наконец я попал домой. Трясло от холода. Тошнило от запаха, который я оставил в своём доме. Можно сказать, что тошнило от самого себя. «Пусть эта сладость едва уловимая, практически не ощутимая! Такая, которую сможет почувствовать либо старый чистильщик, либо парфюмер со стажем. Пускай эта сладость будет недоступна ноздрям обывателя, но я её чувствую и от этого хочу блевать, — крутилось в моих мыслях вместе с презрением к самому себе. — Перед тем как взять следующий заказ, мне надо будет вымыть свой куб... а перед уходом открыть окна. Влага после дождя впитается и выдавит из пористой структуры хотя бы чуть-чуть мерзости под названием «человеческая жизнедеятельность», — подумал я и тут же принял важное решение, которое заключалось в том, чтобы достать один едкий реагент из тележки, которую я ежедневно затаскивал в собственные жилые квадраты. — Вот эта жидкость даст мне возможность нормально поспать. Этот запах все же лучше, чем ощущать эту вонь! — подумал я, открывая стеклянный пузырек и устанавливая его поближе к тому месту, которое я называл спальным. — Так-то лучше, — впервые за долгое время на лице появилась искренняя улыбка; она доставила мне боль и заставила задуматься: — Нет никакой надобности напрягать практически атрофировавшиеся мимические мышцы. Пусть пребывают в вечном покое, как остатки тел в ячейках, до того момента, пока не превратятся в пыль и не будут наконец развеяны по миру». Тот день наконец закончился. Следующий прошел без особых событий. После — также не был примечательным! И еще несколько дней после. А сейчас я стою посреди бетонного куба и вспоминаю о том, как все началось. Я уже промыл стены водой, пронюхал каждый сантиметр и остался доволен работой. Завтра будет выходной, и завтра я смогу пообщаться с другом. А послезавтра меня ждет новый заказ. Еще одна зачистка. На сей раз сложнее… объемнее… страшнее.