Бетонный район Некрополя. Тихоня

Мой день начинается с работы на самого себя. Мой день начинается с уборки собственного жилья от запаха жизнедеятельности. Мерзкого, надоедливого, пробирающегося внутрь и заставляющего думать... задаваться неправильными, ненужными вопросами, которые в моем ремесле все равно что дуло пистоля, приставленное к виску, с коротким фитилем, что догорит очень быстро и отправит круглый кусочек свинца прямо в висок, на встречу с тем, что позволяет мне мыслить и быть мыслящим существом. Трачу на уборку много времени. Еще немного трачу, чтобы покрыть бетон тонким слоем специального реагента, который напоминает пену и забивает собой пористую структуру, не давая ей впитывать в себя запах... тот самый, который я ненавижу! Думаю о том, как вечером направлюсь в бар. Тот самый, который время от времени посещаю. Там, я уверен, встречусь с одним другом, который бывает в заведении даже слишком часто. С ним, как всегда, планирую провести небольшой рукописный диалог. Надеюсь, этот мужчина, по своему обыкновению, расскажет мне нечто интересное... может быть, да, а может быть, и нет. Наступает вечер. В баре не происходит ничего примечательного или интересного. Как и планировалось, встречаю там давнего друга. Он как всегда сидит за одним и тем же столиком и выглядит так, будто бы кого-то ждет. Понятное дело, что не меня. Девушку. Возможно, они тут когда-то виделись и договорились встретиться вновь. Это единственное объяснение той причины, по которой этот старый архивный смотритель приходит сюда с завидной периодичностью и сливает свои кровные демиты и поларгенты на выпивку и закуски. «Как его желудок справляется с таким количеством алкоголя и жареного в масле теста, лука и вяленого мяса? — как-то раз этот вопрос появился в моей голове и больше не покидал её, и каждый раз при встрече я хочу написать ему: «Скажи, ты собираешься умереть от старости или гастрита, заворота кишок, язвы или чего похуже?» Однажды не выдержал и написал. Мой друг, прекрасно зная порядки, лишь улыбнулся в ответ, не издав ни единого звука, после чего написал: «А разве есть какая-то разница?», и я понял, что особой разницы нет... только одно отличие: с болью или без. Я бы предпочел умереть без боли. Просто раствориться в эфире, времени, пространстве, фатуме. Стать частью великого и бесконечного. Смешаться с беспрерывным потоком, раскинувшимся во все стороны! Я бы предпочел умереть в момент совершенной тишины. Когда и в мыслях пустота, и на сердце нет тяжести, и на руках нет ненавистных мне перчаток из свиной кожи. Этим вечером мы просто общаемся и расходимся. Это хороший вечер, который заканчивается плохо. Который вводит меня в некоторый ступор. Заставляет удивиться и вздрогнуть от непонимания произошедшего. «Я же нанес раствор на стены! — думаю я, открыв дверь своего бетонного холодного куба. — Этот химический запах должен был остаться здесь даже до конца выполнения мной следующего заказа, но... я вновь ощущаю мерзкий, приторный, ни с чем не сравнимый своей едкостью запах человеческой жизнедеятельности, — эти мысли практически сводят меня с ума. — Но... но как такое может быть?! — я возмущен этим фактом. — Но... но ведь я же мылся после уборки! Несколько раз выскабливал из себя при помощи жесткой губки любую частичку запаха! Ведь я же почти сразу после этого ушел в бар!» — думаю я. Мысль о том, что это не мой запах, сразу отброшена прочь, потому что это мой запах. Самый мерзкий и неприятный. Самый родной и от этого ненавистный запах меня... который я ни с каким другим не спутаю. Ещё примерно час я трачу на то, чтобы вновь покрыть стену реагентом, только теперь толстым слоем. Таким, чтобы тот точно не пропустил меня в самую глубь стен... вечно жаждущих тепла своих обитателей! Вечно голодных до тихих разговоров и мыслей. Обычно, после подобного, уснуть получается только под утро, и это паршиво. Крайне. Так случается и в этот раз. Это расстраивает меня. Я сплю всего несколько часов и просыпаюсь в неуютном сегодня. Всего пара часов сна и усталость расстраивают меня, потому что сегодня мне придется взять с собой не просто тележку, а целый рабочий стол. Это проблематично и тяжело. Это неудобно и привлекает много внимания своим внешним видом и габаритами. Но это того стоит! Взять с собой подобный стол значит, что мой счет пополнится на крупную сумму размером в имперлик. Такой приятный на ощупь и согревающий покрытую бетоном душу имперлик, который позволит расслабиться на некоторое время. «Да... подобная работка подворачивается не часто и здесь стоит попотеть, чтобы получить достойную оплату достойного труда». Приходится подбадривать себя. Я буквально заставляю искать положительные моменты, пока медленно, телом, полным усталости, спускаю рабочий стол, который тоже выглядит как ящик, вниз, на первый этаж, чтобы отправиться на работу. Дорога по бетонным улицам превращается в представление «посмотри на меня», потому что каждый идущий навстречу и следом за мной внимательно смотрит за тем, как я толкаю рабочий стол. Они знают, что такие необходимы либо когда одна семья переезжает, либо когда одной семьи не становится. «Большое количество вопросов и разговоров вызвало мое сегодняшнее появление», — думаю я, стараясь прикрыть не только лицо, но и всего себя укутать в серую мантию чистильщика. Ситуация усугубляется в тот момент, когда одно из колес начинает мерзко скрипеть, привлекая ко мне все больше и больше взглядов. Как только это происходит, я останавливаюсь. Обхожу со стороны. Открываю один из небольших ящичков и достаю оттуда баночку. Никто из ротозеев ничего не знает о содержимом. Понятно становится тогда, когда я смачно ляпаю пальцем зачерпнутое на каждое колесико. Как только это происходит, самые любопытные отмахиваются и продолжают свой путь. «Интересно, если бы они знали о том, кто я такой на самом деле, они бы тоже стояли и наблюдали бы за процессом смазывания колес? — думаю я, убирая баночку обратно в ящичек и возвращаясь за держатели, упираясь в которые, толкаю рабочий стол, ящички которого забиты инструментами. — Или же в них бы сыграло чувство... самосохранения, и ни одна тварь не посмела бы посмотреть в мою сторону? — размышляю я, потихоньку преодолевая кварталы нашего бетонного района. — А ведь самое забавное заключается в том, что я запомнил лица каждого из зевак и, при большом желании, могу найти, выследить любого, и тогда... к сожалению, без особого распоряжения или без заказа я ничего не могу предпринять». Полет фантазии прерван преданностью к делу и правилами, которые буквально вшиты в подкорку. Которые позволяют относиться к заказам как к самой неприятной части любимой работы. «Я думал, что дорога не займет так много времени, — тяжело дыша, наконец нахожу необходимый мне дом, после чего начинаю зачитывать себе правила выполнения подобной работы. — Сначала убедиться в полном или частичном, но не мешающем выполнению, сборе заказа в одном месте. Для этого необходимо переодеться и прийти в облике, отличном от чистильщика. Самый простой способ: предстать доктором, офицером правопорядка, потерявшимся пьяным человеком из другого квартала. Таким, который уже не то чтобы стоять не может, который не понимает ни того, где находится, ни того, с кем общается». Стоя около бетонного здания, я прицениваюсь, примеряюсь, рассчитываю то, каким образом лучше поступить. «Сложность заключается в столе. Он совершенно необходим, но оставлять его на первом этаже — не дело. Оставить его на первом этаже — сообщить всем жителям дома о счастье или несчастье. Этого необходимо избегать до того момента, пока тела не будут переданы на разделку! — думаю я, смотря по сторонам и пытаясь найти укромное местечко для рабочего стола. — Вот за это я и ненавижу наш идеальный район. За всего один небольшой изъян, который не дает мне развернуться по-полной! Который не позволяет мне показать все, на что я способен! — думаю я, наблюдая только лишь прямые углы и стены, созерцая улицу, которая вместе с домами монолитным блоком внимательно наблюдает за моими дальнейшими действиями. — Стены есть стены... с какой стороны на них не посмотри», —думаю я и на несколько минут прячусь внутри рабочего стола, который так же представляет из себя ящик большого объёма. В наличии у меня оказывается старая форма блюстителя закона. Да, она отличается от той, которую носят сейчас, но не каждый нынешний хранитель правопорядка быстро сможет найти то небольшое отличие, которое имеется, а не посвященный в детали человек вовсе не заметит подвоха. «Как я мог забыть о том, что все другие облики уже изжили свое и я их благополучно сжег и в крематории за отдельную плану крематору? — думаю я в тот момент, когда внутри ящика нахожу только эту — ...Усталость слишком плохо воздействует на меня. Усталость застилает мой чистый взор тонкой пленкой, буквально налетом сонливости... из-за этого я даже забыл проверить по списку, что в ящике есть, а чего нет, и будет большое несчастье, если здесь не окажется необходимых мне инструментов... Или было бы несчастье, если бы у меня не осталось бы ни одного наряда, который можно примерить на себя. Да ну и будь они прокляты! — думаю я. — Один имперлик покроет все затраты, в том числе посещение столицы и покупку хороших свежих нарядов, которые не будут отличаться от нынешних, настоящих! Тогда я смогу окончательно избавиться от бутафории! — на лице появляется мерзкая улыбка, и приходится подавить смех. — Никаких звуков! Ни единого подобия звука, иначе я привлеку к себе слишком много внимания! А учитывая этот проклятый стол... — зубы сжимаются до боли в скулах. — Что-то мешает мне думать. Размеренно. Постепенно думать... И вместо того, чтобы затащить стол на необходимый мне этаж, я уже переоделся». Я начинаю проклинать себя со своей тупостью, и если бы не условия существования в погребальном районе Некрополя, я бы ругался вслух. «Ладно. К черту! — отмахиваюсь я сам от себя и делаю вид, будто бы внимательно осматриваю стол. До этого улица была пуста. Даже в окнах нет ни теней, ни единого намека на лица. — Отлично! Обычный рабочий квартал. Здесь все с утра до ночи прозябают в рутине, и это единственное, что помогает мне в сложившейся ситуации... То есть само существо! В то время как я только усугубляю свое положение, словно вводя дополнительные параметры сложности, чтобы жизнь не казалась сахаром! Чтобы с выделением пота пропитать все свое тело и тряпки жизнедеятельностью!» Осмотревшись по сторонам и никого не обнаружив, посмотрев в окна и не заметив ни единого намека на наблюдение за мной, быстро проникаю в подъезд, таща за собой огромный, тяжелый стол. «К сожалению, тебя не получится собрать... К сожалению, моя работа подразумевает под собой использование именно ящика, а не обычного стола, как у исследователей человеческих тел», — думаю я, потихоньку и практически беззвучно поднимая стол по ступенькам. Происходит это следующим образом: я двигаюсь спиной вверх… или вперед… или вперед и вверх... в зависимости от того, как посмотреть. Короче, я приближаюсь к месту выполнения заказа и всю подвластную мне тяжесть собственного тела перекладываю на ручку, а оставшееся задействую, чтобы подтянуть стол за собой. «Проклятье! А что будет, если это семья жиртрестов?! — вспыхивает в голове, но я отгоняю эту мысль прочь. — Нет! Все будет нормально! Я смогу быстро поднять и подняться, чтобы потом выполнить то, за что уже получил свою немаленькую оплату!» — думаю я, обливаясь потом и испытывая легкий озноб из-за ледяных, поглощающих тепло и жизненные силы бетонных стен... Стен, что всегда нуждаются в сильнейшей из подпиток... такой, которую придумал сам бог. Поднимаюсь на этаж. Мало того, что ночь прошла не так, как я планировал, а утро началось с тотальной усталости, так еще сейчас она усугубляется движением наверх, на достаточно высокий этаж. В связи с этим в голове появляется мысль: «Убрать одного и его жильё — рутина, пусть и высокооплачиваемая. Убрать группу людей и их пристанище, пропитанное жизнедеятельностью, — дорогостоящее произведение искусства. Особенно, если они живут вместе. Особенно, если их необходимо убрать быстро и бесшумно». Оставляю свой стол на лестничной клетке необходимого мне этажа. Быстро и тихо, по-кошачьи, пересекаю коридор, чтобы найти необходимую мне дверь с определенным номером. «Хорошо, что мы живем в той части города, где всем правят четкие правила — аксиомы существования. Там, где без определенных устоев все развалилось бы, как в столице или других местах нашего проклятого бухим чернокнижником государства!» Прикладываю к двери ухо. Слушаю. Там кто-то есть, и это прекрасно. Это значит, что я могу очистить помещение от всех находящихся внутри. Выполнить работу потихоньку. Постепенно. Единственное, что мне не нравится, — качество слышимого мной звука. Он очень глухой и тихий, но меня это не остановит. Прослушав жилые квадраты, последнее, что мне остается: приготовиться к тяжелым условиям труда и условиям среды, в которую предстоит погрузиться. Для этого я беру ментоловую мазь из своего стола-ящика. Тонким слоем наношу над верхней губой. «Таким образом, меня не блеванет в первый же миг пребывания в жилых квадратах», — думаю я, высыпая на ладонь несколько шариков сладкой мяты. Все это, как всегда, поможет мне нормально зайти в жилые квадраты и совершить заказ по частям. Такие, пускай незначительные, но очень важные приготовления позволят мне не бояться того, что уже сегодня ночью ко мне придет тот, кто постарается выполнить заказ руководителей района или заказчиков. Оставляю стол на лестничной клетке. «Сначала, максимально быстро, выполнить работу, а потом я смогу затащить стол в жилые квадраты, и это облегчит и ситуацию, и мое положение», — думаю я, заканчивая приготовления. При этом внутри поселиляется очень плохое чувство, которое говорит мне: «Слушай... ну что я могу тебе сказать... ты сам на все это говно подписался!» Подхожу к двери. Стучу. Слышу мягкие шаги. Такие, словно человек передвигается по бетонному полу в носках или тапочках, полностью сделанных из войлока. Я могу это слышать благодаря городу, его устройству, и это прекрасно! Это облегчает мою работу, пусть и не делает её совершенно легкой. Спустя несколько секунд открывается дверь. Вижу перед собой огромную тучную женщину, которая выглядит очень плохо... лицо которой напоминает страшную маску из жира и оспин. «Как же хорошо, что я помазал под носом мятной мазью и закинул в рот несколько шариков из сладкой мяты! — думаю я. — Если бы не эти обязательные приготовления, я бы уже заболевал эту... эту... эту...» — мозг отказывается проводить параллель с животными. В это время я вывожу предложение со словами: «Поступила информация о проявлении голосов. Позвольте проверить». Каждый в нашем районе знает — тишина дороже золота. Этому виной само устройство! Каждый здесь понимает и ценит тишину! И только малым детям позволено нарушать устоявшийся порядок вещей, но и в этих случаях люди заблаговременно стараются обшить свои жилые квадраты все тем же... Тут до меня доходит следующее осознание: у неё совсем маленький... за такого на приемке заплатят очень много, потому что товар редкий. А чувство, что она идёт в обуви из войлока, обусловлено габаритами женщины и обшитой коробкой. Точнее, стенами, которые обшиты все тем же войлоком. Достаточно толстым слоем этого звукоподавляющего, звукопоглощающего материала. «Черт! Как же я рад, что основательно подготовился и решил не игнорировать ни единого пункта! — гудит в голове, пока я смотрю на это порождение плоти и жира. — Как же я рад, что в столе у меня все, что требуется для подобных зачисток... Ведь такой работы давно не было... а из-за прошлого заказа я не то чтобы не успел подготовиться... нет! Забыл! Как долбаный дилетант!» В этот момент женщина напротив изучает бумажку. На её лице написано непонимание, недоумение, отрицание и страх. Кажется, она уже все поняла. Такое чувство, будто бы я уже провалил задание. Рука сама дергается в сторону горла. Удар. Молниеносный, жесткий, беспощадный. «Надеюсь, не промазал», — быстрая мысль в голове, говорящая о том, что точно высчитать расположение сонной артерии было слишком сложно под скоплением жира на шее. Первая секунда после удара — страх. Вторая секунда после удара — она открывает рот, и я вижу, как это существо жадно втягивает кислород. Третья секунда — я чувствую страх... Он связан с осознанием моего провала и того, что ко мне заявится чистильщик... а я и не стану сопротивляться, потому что самым мерзким образом провалил задание! Четвертая секунда — её глаза резко, беспорядочно дергаются во все стороны сразу. Пятая секунда — туша делает несколько коротких шагов вперед, после чего несколько назад и начинает раскачиваться. «Неужели Тихоне повезло?» — вместе с этой мыслью делаю несколько быстрых шагов вперед. Все тело напрягается до предела. Я пытаюсь не только поймать, но и удержать жертву, чтобы аккуратно положить её на пол... чтобы не было удара. Да, таковой заглушится, но не пропадет вовсе! «Да... Тихоне повезло! — думаю я, аккуратно опуская тело на пол. — Хотя, возможно, не так сильно, как хотелось бы, — легкие выплевывают короткие, тяжелые выдохи, связанные с постепенным опусканием туши на пол. — Теперь надо двигаться очень быстро... если здесь есть кто-то еще, помимо совсем маленького ребенка, которого трогать нельзя, у меня могут быть проблемы», — мысли вспышками слов возникают перед глазами, чтобы оставить после себя мутные силуэты, которых на самом деле не было и нет. Опустив тушу на пол, быстрыми движениями изучаю жилые квадраты. Я уже понял, что тут есть ребенок, и его колыбельку уже увидел тоже... Осталось только убедиться в том, что больше здесь никого нет! И никого, кроме младенца, не было. «Твою участь будут решать другие. Не я, малыш, — думаю я, подходя к кроватке — Твоя судьба не принадлежит тебе или мне. Я — всего лишь инструмент очистки. Ты — лишь пылинка, которую я не могу уничтожить, но могу смахнуть в сторону», — заканчиваю внутренний монолог, после чего выскакиваю из жилых квадратов в коридор, чтобы забрать оттуда свой рабочий стол. Затаскиваю то, что тащил через весь город. Благим матом, не покидая границ собственных мыслей, обругиваю того архитектора, который придумал делать это — пускай небольшие, но очень неудобные ступеньки при входе в жилые квадраты... Проклинаю его от всего сердца, после чего переключаюсь на мысль что порожек был роскошью элитных зданий, районов и палат высоких особ, которые нос умудряются задирать до небес! Переключаюсь на рассуждение, что все те, кто начал подражать и присовокуплять в свои квартиры подобные небольшие ступеньки — законченные кретины, и всех таких надо изничтожить по заданному нам порядку: место обитания человека должно быть функциональным, а не служить ради созерцания! Ради созерцания есть бары и бордели. Остальное является избыточным проявлением личности, которой у нас быть не должно... не в погребальном. Преодолеваю порожек. Затаскиваю стол в квартиру. Младенец пока что спит в своей колыбельке. Это не может расстроить. Это только радует, но радость непродолжительная. Она заканчивается ровно в тот момент, когда я наконец в полной мере обращаю внимание на хозяйку этого провонявшего жизнедеятельностью пристанища. «Черт... — скулы напряжены настолько сильно, что в голову отдаётся чистая, без примесей, боль. — Эта еще больше предыдущего заказа! — думаю я и с ненавистью вспоминаю этаж, ступеньки и вновь начинаю материть порожек, будь он неладен. — А если еще и её муженек такой же необъятный... то у меня будут большие! Очень большие проблемы с транспортировкой сырья до места приемки, — меня передергивает. — Так... сначала надо позаботиться о том, чтобы малыш спал... это будет не так-то сложно... для подобного у меня всегда есть припрятанные сонные свечи, которые способствуют продлению сна! Такие, которые используют высшие Фрейлины, алхимики и прочая мерзость в своих закулисных играх». Захожу в комнату младенца. Зажигаю свечку и оставляю её на полу. Она дает мне время для спокойной, размеренной работы. Она отводит от меня любые взгляды, так как ребенок спокоен, звуков нет, никто не тревожится... Сама жизнь замирает в том обличье, в котором должна быть в нашей бетонной части города. Из стола-ящика достаю мешок огромных размеров. В лучшие времена спецзаказов наподобие этого в такой с легкостью вмещалось сразу три или четыре тела! Здесь — одно... огромное, желеподобное, ужасное тело, которое одним только чудом не лопнуло, распираемое давлением изнутри наружу! Которое только благодаря божественному или ещё какому чуду до сих пор не лопнуло под натиском жира... которое двигалось... «Наверное, это один из тех нечастых случаев, когда меня можно поблагодарить за подобное... Когда прекращение жизни можно считать прекращением мук, связанных с болезнями, с тяжестью, с ужасной сущностью такого заболевания! — думаю я, после чего в голове возникает очередной вопрос, которого в голове не должно быть. — Сколько мыла получится наварить из этой бабы?! — и тут же мой кулак сам бьет меня по лицу. — Забудь! Не думай! Не задавай вопросов!» — тут же ругаю сам себя — кулаком, потому что так тише... пощёчиной было бы звонко... и никакая сонная свеча не помогла бы удержать малютку в мире снов! Уместилась. Она уместилась! Только благодаря неплотной структуре у меня получилось запихнуть это тело в ящик рабочего стола! «Но вот вопрос: а поместится ли туда еще одно? — думаю я, созерцая плоды своей работы и понимая, что потратил слишком много времени и при других обстоятельствах это могло бы не только навести на меня подозрения, а пустить чистильщика по моему следу. — Надо определиться с тем, каким образом нести ребенка... в ящик он, скорее всего, не вместится... Так же у меня никаким образом не получится нести его на руках... на плечо не закинуть, а положив на стол, я очень сильно рискую, особенно, если заверну в мешок и мешок будет плакать. Таким образом я буду привлекать слишком много ненужного внимания. На себе нести не хочу… не хочу пропахнуть ребенком. С этим надо что-нибудь придумать до прихода мужчины, — мысли опарышами шевелятся в моей голове, и я, буквально физически, могу почувствовать эти сокращения. — Если бы не объемы женщины... они втроем точно вместились бы в ящик! И не было бы проблем, ведь мир надежно изолирован от звуков, которые есть в его недрах». Дожидаюсь мужчину. Его возвращение становится новостью для меня, причем такой же, как и его объемы, которые вгоняют меня в затруднительное положение, которые буквально уничтожают надежду на нормальное продолжение. Далее по пунктам. Первое, что становится для меня новостью — то, как открылась дверь. Это происходит спустя несколько минут после того, как я закончил запихивать тело его женушки в ящик. Второе, что оглушает меня — его объёмы. Я даже думаю: «Аристократы явно планируют что-то непонятное, грандиозное, и им для подготовки необходимо огромное количества мыла высочайшего качества, особенной свинины и украшений из редких костей». Третье, что оказывается из рамок вон выходящим и заставляет подумать, что один имперлик для подобного слишком мало — второе тело не желает вмещаться и буквально требует поступить с ним так же, как и в предыдущем заказе. Четвертое — это меня добивает окончательно и бесповоротно: стол оказывается настолько тяжелым, что я прикладываю невероятное количество усилий, чтобы сдвинуть его с места. Надвигающийся спуск по лестнице превращается в невыполнимое задание. Пятое — свеча хорошо действует на малыша. Все время он спокойно спит. Он не мешает мне выполнять мою работу, и это компенсирует все те неустойки, за которые я готов был потребовать тройную плату. Кстати, о лестнице. Приходится изобретать метод для спуска. Он заключается в следующем: я сдираю со стен войлок. Пока никого нет, укладываю его на ступеньки. После забираю подушки и аккуратно пристраиваю их спереди и сзади стола. Затем беру то, что эти шары использовали в качестве одеял. Приматываю к передней части своего рабочего стола... точнее, к той, которую должен направлять вперед. Таким образом, у меня получается лестница, устланная войлоком, что позволяет не так сильно бояться скольжения и того, что стол быстро покатится вниз. Так же плотная материя, которой были обшиты стены, неплохо гасит звуки приземления стола на пол. Подушки и одеяла служат гасителями. Та сторона, которая находится впереди, если стол начинает катиться, пускай жестко, но в то же время гулко упирается в стену. Подушка с моей стороны компенсирует удар и он становится не таким жестким для меня. Это что касается спуска самого стола, под завязку забитого телами. Что касается тех частей, которые разместили на мне, они, как и в прошлый раз, размещены в мешках, хорошо пропитанных животным и, в частности, свиным жиром. И последнее... ребенок. Его я забираю только после того, как спуск завершен. К этому моменту и редкая снотворная свечка догорает, и я знаю, что эффект, который она накладывала, продлится не так долго, как того хотелось бы. «Проклятье... надо быстро убрать войлок, закинув его в жилые квадраты... надо быстро поснимать гасители со стола... надо быстро примотать младенца к себе и выдвигаться в сторону приемки! — думаю я и уже изрядно дергаюсь, понимая, что время на исходе — А ведь я не хотел нести на себе маленькое живое тело! Не хотел!» Разобравшись со всеми сопутствующими выполнению заказа проблемами, спрятав примотанного веревками ребенка под плащом, я выдвигаюсь в сторону сдачи груза. Оно располагается на другом конце города, что заставляет шевелиться как можно быстрее. «Хорошо, что стол слишком тяжелый, чтобы дать мне бежать!» — подлавливаю я себя на мысли, каждый раз рассуждая о том, что ребенок должен спать... Если он проснется, ко мне придет чистильщик, чтобы выполнить заказ на меня. Дыхание давно сбилось. Легкие не могли чувствовать боли, но такое чувство, что исследования анатомов — дерьмо собачье и мешки внутри меня все же способны улавливать импульсы, отвечающие за защитную функцию нашего организма. Дыхание сбилось, но я продолжаю идти, понимая, что еще хочу просуществовать в этом не самом прекрасном мире. В итоге, дойдя до места сдачи тел, я, как всегда, беру бумажку, черчу на ней номер заказа, после чего передаю в окошко. Только на сей раз делаю приписку: «Плюс живой ребенок». Ответ поступает быстрее, чем обычно. Это записка со следующим содержанием: «Тела в приемник. Ребенка держи при себе. Подходи на оплату». Я делаю, как было велено. Не задумываясь. Не пытаясь проанализировать. Стараясь абстрагироваться от каких бы то ни было мыслей и вопросов, которых, к сожалению, в моей голове чересчур много! Я сбрасываю тела. Выполняю задание. Первую часть. И этого достаточно. Я так думаю и готов приступить к чистке жилых квадратов, но подойдя к окошку оплаты, вместо денег получаю очередную записку. Содержание следующее: «Направляйся в сторону башни Некрополя. Там тебя встретят». Я хочу оспорить данное задание, но у меня нет никаких вариантов. Система выстроена таким образом, что все, кто в ней задействован, вынуждены только подчиняться. Кому что-то не нравится, тот мгновенно отправляется в разделочный цех и дальше по цепи, пока не превратится в кучку останков от останков. «Хорошо что хоть стол теперь пуст, и его не так тяжело толкать... — пытаюсь успокоиться я. — Но я ведь не курьер! Я — чистильщик, а не курьер! Что происходит?! Никогда прежде я не встречался с подобным! Чтобы ребенка несли к башне! Обычно их забирают на окошке приемки и добавляют к оплате! А тут...» Я чувствую, как под плащом примотанный ко мне организм недовольно зашевелился. Это означает полное прекращение действия сонной свечи — и что времени у меня не осталось. «Проклятье! — думаю я, после чего грязно ругаю себя за глупость — Когда все идёт не так, как запланировано, рассудок затуманивается! Когда все получается через задницу, я начинаю изрядно тупить... — я смотрю на свой стол, который освобождён от тел и в который я могу положить ребёнка, обезопасив своё передвижение до башни. — Отлично! Значит, не все так плохо, каким успело показаться!» — усмехаюсь я, как только закрываю дверь с недовольным ребёнком, который только просыпается после сонной свечи, который медленно выходит из состояния анабиоза и ещё не понимает ни своего голода, ни своей грязи в пелёнках, которой должно было скопиться отнюдь не малое количество. «Скорее всего, перед тем, как пойти домой, мне придется посетить бани. Думаю, я уже и сам изрядно провонял жизнедеятельностью, особенно за этот невероятно продолжительный, мерзкий, тяжелый день, который тянется и тянется... который не желает завершаться так же, как не желает заканчиваться паутинка меда, — я иду по бетонной улице, с трудом переставляя ноги. — Единственное, что можно считать чем-то хорошим: сегодня, может быть, я впервые в своей жизни увижу Фрейлину! Это будет интересным опытом, не подвластным простому человеку, типа меня» Эта мысль поддерживает силы в моем теле и заставляет идти... идти... и вновь идти... чувствуя, насколько сильно болят ноги, стопы, пальцы ног, насколько сильно забита спина, поскольку все это время я толкаю и толкаю перед собой свой огромный рабочий стол, он же ящик, в котором не только инструменты, в котором не так давно лежало два невероятно огромных тела, что пойдут на мыло, корм и украшения. Спустя полчаса я, наконец, приближаюсь к башне. «Хм... я думал, что дорога займет куда больше времени...» — проскакивает мысль в тот момент, когда передо мной появляется дверь. Высокая. Резная. Деревянная. Древняя. С большим количеством трещин. Огромная дверь, которая в полной мере описывает высоту башни. Подхожу. Стучу по дереву. Практически мгновенно открывается небольшое окошко, которое я не заметил до этого. Оттуда на меня взирает внимательный глаз. Спустя несколько секунд открывается небольшая дверь, встроенная в основную. Эту штуку я не заметил тоже. Она открывается, и меня приглашают войти, после чего сразу закрывают. Молча. Сразу видно, что на дверях стоит один из жителей нашего района города Некрополь. Я сразу понимаю, что он наблюдает за мной, что он пытается рассмотреть лицо под плотной тенью капюшона. Затем протягивает заготовленную записку с текстом: «Доставай ребенка. Не бойся крика. Мы изолированы от внешнего мира. Оставляй вещи. Поднимайся. Тебя ждут». Этот человек неопределенного с виду пола протягивает руку в знаке: отдай бумажку. Протягиваю, берет одной рукой, другой достает из своей накидки коробок спичек, вытаскивает одну, ловко, управляясь одной пятерней, зажигает, после чего превращает доказательство моего пребывания здесь в пепел. Киваю. Открываю ящик стола. Сразу же оттуда раздается крик. Меня оглушает подобная звуковая волна. Смотрителя двери — тоже. Мы переглядываемся, после чего он отмахивается от меня и поворачивается лицом к небольшому окошку. «Интересно… кто меня уже ожидает? — напрягаюсь я. — Здорово, если Фрейлина. Плохо, если Лорд Искупитель Ладимир Невицкий. Встреча с ним не сулит ничего хорошего». Достаю ребенка. Направляюсь вверх по лестнице. Каждый миг стараюсь запомнить. Буквально выгравировать в своей памяти, чтобы больше никогда не забывать. В это же время в голове звучит: «Меня пригласили в башню! Как же здорово и интересно! Но как бы то ни было, оплата слишком мала за такое количество действий, за такое количество проблем, за такое количество сырья, которое я сгрузил сегодня. Хотя со мной ещё не расплатились». Лестница не желает заканчиваться. Она спиралью поднимается вверх. Она поднимается и поднимается! Мои ноги тяжелеют. Дыхание сбивается. Голова трещит от непрекращающегося крика ребёнка. Мне уже не по себе. Мне уже кажется, что я заперт в какой-то ловушке! Но нет, вскоре я все же поднимаюсь до границы, до рубежа, до очередной двери. Стучусь. Прислушиваюсь по привычке. Звуков нет. Это заставляет нервничать и сомневаться в том, что меня кто-то ждёт. Это заставляет выругаться, не покидая границ мыслей, и подумать: «Надеюсь, не придётся его нести обратно...» Дверь открывается внезапно, резко, быстро. Если бы не скорость моих рефлексов, ребёнок принял бы своей головой удар об угол, и, возможно, это стало бы последним, что он смог бы принять в этом несовершенном мире… и для меня, скорее всего, тоже. — О! Чистильщик! Тебя-то я и жду! — слышу я достаточно низкий, фактурный как вельвет голос. — Заходи, дорогой! И давай сюда эту маленькую прелесть! Скупыми движениями захожу в комнату, которая выглядит как прихожая, от которой в разные стороны раскидываются еще лестницы и проходы, где есть некоторое количество диванов, а свет свечей перекликается со слегка гудящими лампами накаливания. Я впервые в своей жизни вижу Фрейлину и... Она не такая, какой я её представлял. То есть, она совершенно другая. Она на все сто процентов отличается от того, какой я мог её представить. Фрейлина одета в длинный плащ цвета свежезамешанного бетона! На лице у нее маска, а под маской — какая-то материя, которая полностью закрывает каждый миллиметр самого крупного человеческого органа — кожи. — Давай-давай-давай! Я так ждала этого ребенка! — она смеётся. — Ты даже не представляешь, какой ценный товар ты мне сейчас принес! Даже не можешь себе этого представить! Молчу. У меня в голове слишком много мыслей. Каждая хочет вырваться наружу, но говорить нельзя. Мне нельзя... я должен уйти отсюда. Молча. Развернуться и покинуть башню. — Ты не можешь себе этого представить, но я расскажу тебе об этом! Как избранному! Как тому, кому выпала данная миссия и кто никогда не задает вопросов! Как тому, кто всегда молчит! — она хихикает. В этот миг я разворачиваюсь, чтобы уйти, но Фрейлина не дает мне этого сделать. Видимо, подобное имеет под собой какую-то причину. Что-то большее, нежели способность чистильщиков к молчанию. — Первое, что я хочу отметить, это сны! — говорит Фрейлина. — Сны детей имеют удивительную силу! Из них можно получить большое количество материи для управления миром, башнями и производства некоторых артефактов... как, к примеру, сонных свечек, которыми вы, чистильщики, время от время пользуетесь! А ведь никогда даже не задавались вопросом, почему дети так сладко спят под действием такой свечи! А ведь дело в том-то и заключается, что детские сны — самая лучшая и редкая материя! — она смеётся. — О том, как мы эту материю получаем, я тебе ничего говорить не стану, а вот о детях еще немного расскажу, — я слышу, как она улыбается. Я именно слышу это, потому как увидеть просто не могу. — Есть дети обычные. Их сны, они тоже обычные. Но есть, как ты можешь понять, и необычные. Такие появляются крайне редко, от чего их ценность возрастает в миллионы раз! И за такими охотятся наши похитители снов. Её голос успокаивается, и тут я обращаю внимание на следующее: как только ребенок оказался у нее на руках, так сразу истерика прекратилась. Это является чем-то удивительным для меня. — Точнее, наши похитители снов ежедневно работают по ночам и в том или ином объеме приносят нам материю для создания артефактов и для поддержания нашего мира в рамках порядка! Вот так, иногда, они и находят таких замечательных детишек. Совсем маленьких и невинных, в чьих снах содержится великая сила, — она говорит и говорит, по кругу, чем буквально вынуждает меня задать несколько вопросов, но я держусь. «Не здесь и не сейчас. Не здесь и никогда!» — повторяю я себе, стараясь даже не слушать того, что рассказывает Фрейлина. — Есть теория о таких детях. Гласит она, что это — переродившиеся древние, которым суждено, в будущем стать Архонтами, — говорит служительница башни. — И пока что данная теория ни единого раза не ошиблась! На данный момент все такие младенцы в действительности поднялись на вершину правления нашим миром. Правда, их было не так много. Мне хочется высказаться на этот счет следующим образом: «Вы сами создаете себе идолов, чтобы поклоняться им. Таким образом, каждого можно возвысить и опустить..». Но я не имею права иметь мнения. Мои мысли — только мои мысли. — А теперь представь, какой силой обладают сны переродившегося древнего! Ты просто можешь себе вообразить, что наша башня способна будет сделать с Некрополем в том случае, если мы получим так много невероятной материи снов?! — она хихикает. — Ладимир Невицкий будет счастлив узнать такие новости, когда вернется на самый верх, чтобы заняться делами! А там нам и до императрицы недалеко! До попыток попасть или вырваться из её сна. Тут уже все зависит от эксперимента! Точнее, от результатов такового… — добавляет Фрейлина, после чего смотрит на меня. — А вот теперь ты можешь идти! Я ничего не понимаю. Я ничего даже не пытаюсь понять. Как только мне разрешают уйти, я разворачиваюсь и спускаюсь вниз. Идти приходится долго, но время автоматически убивается воспоминаниями о величественном этаже, на пороге которого я постоял, и о Фрейлине, которая показалась мне в странном, но в то же время прекрасном наряде. В таком виде, в котором должна быть Смерть! Я спускаюсь вниз и вижу свою тяжелую ношу — в виде стола. От одной только мысли о долгом пути домой все мое тело испытывает тяжелый приступ боли, но те деньги, которые мне выдаёт смотритель дверей, стоят того, чтобы потерпеть. Смотритель дверей выдаёт мне записку с текстом: «Десять имперликов. К окну выдачи не возвращайся. Об этом месте — забудь». Прочитав, я передаю ему обратно клочок бумаги, который спустя несколько секунд превращается в черные завитушки пепла. Приняв огромную по своим размерам плату, я направляюсь домой. Всю дорогу я думаю о том, что этих денег мне хватит на очень и очень долгое время! Что я могу отложить бо́льшую часть в свое небольшое хранилище, и, может быть, когда нибудь я просто пропаду из нашего района, чтобы появиться в другом. Я иду, и благодаря полученным деньгам стол кажется не таким тяжелым, а дорога — не такой продолжительной. Благодаря имперликам я сфокусирован на своем будущем и даже не замечаю, как возвращаюсь домой и ложусь спать. Я даже не думаю о сложности чистки, которая предстояла мне в течение следующих нескольких недель. Впервые за долго время чистильщик, которого называют Тихоня, счастлив. Я счастлив! До того момента, пока меня не будит стук в дверь.