Мы с тобою влюблены

      Время уже вовсю крутится возле отметки в два часа ночи, когда Соколова неожиданно для самой же себя просыпается. Не то от нахлынувшего как волной — забавная аналогия, ничего не скажешь, — чувства жажды, не то от слишком крепких объятий молодого супруга… не то от скрежета и не так чтобы громкого звона металла. Может, на их участке, а, может, и где-то на другом конце посёлка — поди его разбери в ночной тишине. Ещё и спросонок.       Юля осторожно выпутывается из объятий мужа — чего его раньше времени тревожить? Может, и вовсе попросту фантазия разыгралась, да и вовсе будить его лишним будет. Прислушивается — откуда-то издалека, наверняка, из соседнего товарищества, тут же доносится приглушённый собачий лай, под натиском ветра шелестит листва в «подпирающим» их участок лесу, где-то вдали проезжает машина… не обуваясь, Юля подходит к зашторенному окну. Прохладный ветерок развиться заставляет лёгкую ткань занавески, и майор, подхватив её ладонью, чуть сдвигает в сторону, открывая себе больший обзор. Металлический скрежет как назло не повторяется.       — Показалось? — едва слышно в неизвестность спрашивает Соколова, не то из любопытства, не то по оперативной привычке продолжая всматриваться в довольно обширные владения.       Когда-то давно, когда Субботин был ещё совсем маленьким, а сестра заканчивала первый класс, его родители прикупили шесть соток — чтобы любимые детки свежим воздухом дышали, могли спокойно рассекать на велосипедах да и просто чтобы всё семейство имело возможность отдохнуть от шумного города, позже, когда он уже во всю ухлёстывал за девчонкой из параллельного, седьмого «б», сосед-старичок предложил купить его неровный, оттого, что крайний к круговой дороге, но от того и чуть больший по размеру участок — в «загородном имении» появилось место для пары вишнёвых деревьев, новых ягодных кустиков, фигуристой клумбы — особенной маминой гордости, и небольшой беседки с площадкой для мангала.       А потом Лёня вырос, возмужал, всем сердцем полюбил коллегу по службе… а сдвоенный участок, что буквально стенка в стенку с родительским, осиротел уже окончательно. Купить его, выкорчевать старую растительность, убрать покосившийся домик и возвести уже собственный, небольшой, но рассчитанный на пополнение, — оказалось делом техники. Когда они с Юлей расписались, собственное загородное «гнёздышко» оказалось уже не то что полностью обустроено, а даже полноценно обжито. Насколько позволяет их работа.       И вот сейчас, оглядывая все эти владения, что были когда-то разрозненными участками, а сейчас не имеют между собой никаких заборов да сеток-рабиц, Юля сквозь только начинающую немного развееваться полумглу пытается разглядеть, не рвётся ли к ним кто непрошенный, прислушивается к шорохам… и наконец отчётливо слышит скрежет металла. Не показалось. Соколиное зрение обостряется — и она поклясться готова, что ворота, те самые, что относятся к участку Лёнькиных родителей и аккурат по прямой виднеются за вторым — или точнее первым? — домом, довольно решительно покачиваются. Уж явно от человеческих усилий, а не от порывов ветра. Слишком уж он слаб для такого.       Юля ещё с минуту всматривается — в покачивающиеся ворота, да в тени, что слишком отчётливо начинают казаться буквально по всему участку, аккуратно, словно на другой стороне владений её могут услышать, прокрадывается к выходу из комнаты, выглядывает на улицу, желая убедиться, что никого нет возле второго входа-въезда на участок, и наконец переводит взгляд на мирно спящего на широкой постели Субботина.       — Лёнь, — шёпотом зовёт майор, опустившись на край постели. Мягко проводит ладонью по его плечу и совершенно трепетно покачивает Субботина из стороны в сторону. Старлею вот только оказывается этого как слону дробины — совершенно недостаточно. — Лёня, — уже активнее тормошит супруга Юля, и тот наконец обращает внимание на эти её попытки. Постанывает что-то нечленораздельное, пытаясь увернуться от всего этого нарушения сна.       Металл вновь громыхает, и Соколова, разочаровавшись в попытках бережного пробуждения любимого человека, ощутимо толкает его в бок, тут же гримасу недовольства вызвав у него на лице, попытку отмахнуться — благо она отстраниться успевает, для собственного же спокойствия, и стремление в одеяло укутаться.       — Чего ты? — ворчит он, не открывая глаз и надежды отделаться от приставаний любимой не теряя. — Спи.       — Там ломится кто-то, — объясняет она, не повышая голоса — привычка многолетних сидений в засаде да тихих захватов злодеев. — В дальние ворота.       Субботин совершенно неосознанно приоткрывает глаз — второй не то слушаться отказывается, не то способствует дремоте старлея, выхватывает в полумгле комнаты силуэт Соколовой и по-новой отмахнуться от тормошений её пытается.       — Юль. Темно.       — А ломятся только при свету? — негромко, но с явно подпущенным в голос недовольством отзывается ему в ответ Соколова. — Вставай, говорю! А то я одна пойду смотреть, что там такое.       И не то это заверение, с угрозой граничащее, не то отчётливо раздавшийся грохот по металлу действует на старшего лейтенанта отрезвляюще. Пробуждающе, если быть точнее. Он почти что подскакивает с постели, осторожно огибает опустившуюся на край кровати супругу и устремляется к окну. Увидеть хоть что-то объясняющее эти звуки вот только не выходит. Ни на ёжика ведь в самом деле списывать этот грохот и ни на соседского кота, что как в том мультике ходит сам по себе.       Субботину каких-то считанных секунд хватает на то, чтобы собраться — вставить в тапки ноги да уже по дороге до лестницы со второго этажа натянуть на себя старенькую, уже несколько раз заштопанную, но такую удобную и при любом раскладе согревающую кофту. Куда больше времени уходит на то, чтобы спуститься. Лёня в эти растянувшиеся, как кажется, до бесконечности мгновения как никогда чётко решает, что пора бы перебираться на первый этаж — это сейчас, освещая фонариком ступени, он трепетно поддерживает за ручку и страхует при спуске любимую супруга, а когда его отпуск кончится, и Юля останется с этой лестницей наедине?.. он ведь весь изведётся, представляя, как она на своём тогда уже шестом месяце спускается да поднимается далеко не по паре раз на дню. А тут всё-таки свежий воздух, минимум раздражающих машин…       Он решает обязательно поднять утром этот вопрос, а пока меняет мягкие тапки на резиновые галоши, в левую руку перекладывает не гасимый фонарь, прихватывает для верности и большего спокойствия как будто бы как раз для таких случаев оставленный возле галошницы топор… и уже у самой двери, не успев повернуть замок, оглядывается на Соколову.       — Запрись и к окнам лучше не подходи, — коротко распоряжается он, даже и не думая брать боевую подругу с собой.       — Я тебя одного не пущу, — так же как и он решительно отрезает майор и моментально переобувается в свои новенькие, ещё словно бы ни разу не ношенные галоши — они купили их в минувшую субботу, когда в магазине Юля застыла напротив них с влюблёнными глазами и попросту не находила сил уйти хотя бы не примерив их. Субботин лишь улыбнулся, припомнив, что таким же порывом они купили кактус с крупными иглами… чтобы уже через два дня всучить его Данилову с Власовой — Юля в цветке совершенно разочаровалась, не хотела его буквально и пяти минут видеть, а капитаны так удачно заглянули в гости, и безо всяких споров принялся искать ядовито-салатовые галоши нужного размера.       — Юль… — порывается было он, но, заглянув в её глаза, понимает, что все его попытки окажутся бесполезны. — Оденься только, и пошли.       Совершенно довольная, Соколова кутается в на несколько размеров великоватую ей камуфляжную спецовку, для хозяйственных нужд — дойти в непогоду до туалета или калитки, укрыться от напавших буквально комаров, не прокоптить кофту, разводя огонь в мангале и всего такого прочего — висящую у самой двери, сжимает протянутую мужем ладонь и, ступая едва слышно, спускается с крылечка в пару ступенек.       — Слышишь? — спрашивает она едва слышно, когда грохот металла раздаётся куда отчётливее, чем в доме и даже через весь участок видно оказывается, как дёргаются ворота.       — Да слышу я, слышу, — в тон ей кивает Субботин, пуще прежнего пытаясь заслонить невольно опустившую ладошку на живот супругу своей широкой спиной. Она вот только, крепко держась за его локоть, так и норовит высунуться побольше, чтобы получше разглядеть, что же там, у ворот, происходит такое шумное и необъяснимое. — Юля! — шикает он уже в нескольких метрах от ворот, когда из-за разлапистой ели Соколова едва не вырывается вперёд него. — Не лезь. Я и так за тебя волнуюсь.       Когда они, наперевес с фонарём и топором, а заодно и обширным багажом подобных ситуаций из службы и многогранных додумок, что это может быть, и кто так нагло пытается прорваться к ним на участок, чем-нибудь напакостить, или чего доброго и вовсе целенаправленно и жестоко за что-нибудь отомстить — а список на двоих ведь можно составлять мучительно долго!.. когда они подходят уже практически вплотную к воротам, отчётливо дёргается уже металл соседней к ним калитки. Словно бы один замок не поддался, и незваный визитёр заприметил, что счастье можно попытать с другим. Не видел, интересно, раньше или оказался слишком настойчив в желании довести первостепенный план до конца?       Как бы там ни было, калитка дёргается ещё раз, металл звякает от лёгкого удара по ту сторону забора, и оперативники, переглянувшись и не произнося ни слова, безошибочно определяют, что же это за звук — кто-то с той стороны расправился с навесным замком на калитке.       — Руки! — решительно выкрикивает Субботин, в одной руке поудобнее перехватывая рукоятку топора, а другой заводя любимую супругу себе за спину. — Стрелять буду!       — Ой! — совершенно перепугано раздаётся из-за забора, и тут же снятый замок падает под ноги визитёру, а судя по тихому звону, вместе с ним падет ещё и связка не то отмычек, не то ключей. Откуда только они у взломщика взяться могут?.. — Что же это? — едва различимо доносится всё с той же стороны, и супруги, быстро переглянувшись, делают несколько шагов ближе к калитке.       — Бабушка?! — распахнув калитку, в изумлении только и находится, что произнести старший лейтенант. За руку его всё так же крепко держится Юля, как будто бы даже послушно продолжая прятаться за его спиной — на самом-то деле как и прежде любопытно, а теперь ещё и потрясённо, выглядывая из-за его надёжного плеча, и он растерянно, всё ещё переваривая ситуацию, несколько мгновений только молча вглядывается в лицо старушки, застывшей на месте и не спешащей опустить перепугано поднятые руки. — Ты чего здесь?       — На дачу приехала…       — Прости, — наконец выходит из оцепенения старлей. Виновато выдыхает и, почувствовав, как ладошки супруги соскальзывают с его руки, под её едва слышное: «Лёнь», делает пару шагов вперёд. — Прости, бабушка, — вторит он, бережно опуская её напряжённые руки, обнимая за плечи и наконец губами касаясь её морщинистой щеки. — Не хотел тебя напугать. Темно просто, а тут скрежет какой-то, звон металла… мы не знали, что ждать кого-то своих стоит. Вы ведь с Яриком через два дня собирались приехать.       Клавдия Ильинична согласно кивает, в крепко обнимающих её руках внука окончательно расслабляясь и лишаясь поступившей вместе с испугом тревоги. Тепло улыбается и объясняет:       — Да он с делами своими разобрался уже, вопросы все порешал — вот мы и решили раньше приехать. Чего время терять? Дай, думаем, сюрприз сделаем: вы утром просыпаетесь, а тут уже мы с Яриком!       — А мы ночью проснулись, — припав плечом к металлической рамке настежь распахнутой калитки и обняв саму себя за плечи, подаёт голос Соколова. — Сюрприз, получается, испортили, — пожав плечами, совершенно виновато и даже смущённо улыбается она, глядя на старушку. — Но главное, что в порядке всё. Как доехали? — уже приобнимая Клавдию Ильиничну за плечи, спрашивает у неё Соколова.       Лёнькина бабушка охотно рассказывает, как свободна и оттого быстра была дорога, отмечает, насколько же свеж воздух, едва только стоит выехать из Москвы, справляется о Юлином самочувствии и, окончательно уже выпутавшись из объятий любящего внука, утягивает его супругу в дом. «Нечего ночами по улице разгуливать», — отмечает она заботливо, ласково касаясь рукой её округлого животика. А когда замечает на босую ногу надетые галоши, уже и вовсе намеревается ругаться: «Застудишься ведь! А ну-ка, идём».       Они уже практически доходят до ближайшего дома, позабыв совершенно, что дверь его заперта, а ключи вместе со всеми другими так и остались лежать у ворот на пару с навесным замком. Первым спохватывается Субботин. Не о невозможности попадания любимых женщин в дом вот только вспоминая, а нехватку родственников наконец осознавая.       — А где Ярик-то? — спрашивает он, обернувшись на машину с заглушенным мотором, осветив фонариком пространство вокруг, но так и не отыскав посреди развеивающейся полумглы своего племянника.       — Ты Ярика не знаешь? — по-доброму усмехается Клавдия Ильинична. — Побежал смородину на пустующий участок «клевать». Сказал, что сейчас она вкуснее обычного, — улыбается старушка, так и продолжая держать Юлю за руку. Она-то и отмечает, кивнув в глубь участка:       — Своей вон полные кусты. «Клюй» — не хочу.       — Вы не понимаете, — качнув головой, отмахивается старший лейтенант. — Даже если она ничья, а не чужая — она всё равно вкуснее. В прохладу — тем более, — отмечает он, мечтательно улыбаясь — словно бы так и подумывая отправиться следом за племянником на угол соседней улицы. — А своей наедимся ещё, никуда она от нас не убежит.