Мы с тобою влюблены

      Оперативники ещё и ступить в полной мере не успевают на крышу подмосковной девятиэтажки, как в лицо им уже прилетает порыв пронзившего почти что насквозь ветра, щедро насыпав им в глаза песок, разложившийся на плесень и на липовый мёд на мелкие фракции бетон и, как кажется, ещё целый воз чего-то неопознанного, под ногами вовремя обнаруживается торчащая ровно посреди пути проржавевшая ещё десятки лет назад труба, а в каких-то считанных сантиметрах от них проносится почти что разодранный на пополам целлофановый пакет.       Осмотр обещает быть интересным. И если они не найдут на этой крыше хотя бы малейших доказательств присутствия на ней подозреваемого с целым кордебалетом попеременно как минимум с шестью барышнями, никакого восторга уж явно не последует.       Крыша «радует» подобиями настилов, уже успевшим истлеть от солнечных лучей, дождей и снегов матрасом, переполненными «бычками» банками из-под энергетиков и пива, новенькими и совсем выцветшими пачками из-под чипсов, упаковками из фаст-фуда, осколками бутылок… и полной коллекцией отпечатков пальцев и потожировых следов. Работы и им, и экспертам предстоит немало.       Проверка с самого начала кричит буквально о сексуальном подтексте, но, обнаружив на одном из настилов разной степени давности следы интимной близости, Субботин всё же заметно нахмуривается.       — Заниматься любовью на крыше — это нормально вообще? — в пару шагов преодолев расстояние до напарницы, на полном серьёзе спрашивает у неё старлей. — Тут свалка просто жесть какая, удобств никаких да ещё ветрина невозможный, — продолжает он и будто в подтверждение собственных слов до максимума застёгивает молнию у себя на куртке.       — Во-первых, тёплое время можно выбирать. Во-вторых, совершенно не обязательно полностью раздеваться. А в-третьих, Лёнечка, — это молодые ребята, кровь кипит, адреналин зашкаливает… — разведя в воздухе руками, словно бы готовится ещё дальше и дальше продолжать Соколова. — Да им попросту больше особо и негде, чтобы без родительских подозрений, расспросов и кажущихся совершенной глупостью нравоучений. Удобства, знаешь, в такие моменты отходят на задний план.       — Ты говоришь прямо-таки как большой специалист в этом деле, — не отводя от Юли глаз, замечает Субботин. И её, как видится, обстоятельство это ни коим образом не смущает. Чай не выпускница института благородных девиц.       — Я выросла в Циолковске, — напоминает Соколова, легонько и совершенно беззаботно пожав плечами. Не замечая как будто бы недоумения в горящих глазах напротив. — У меня было весёлое детство.       Градус потрясения повышается, и Субботин, сам того и не замечая как будто бы совершенно, вскидывает бровь. Словно в зрительно считываемом знаке вопроса её выгибая и не давая Юле тем самым ни единого шанса на то, чтобы оставить все его эмоции без внимания. Пусть даже минимального, дать понять желающего, что ничего сверхъестественного в так взбудоражущем Субботина вопросе нет.       — Детство?!       — Всё, что было до восемнадцати лет, я считаю детством.       Юля отмахивается словно от всех его дальнейших расспросов, от этого взгляда, пусть и не прожигающего в ней ни единой, даже крошечной дырочки, но настойчиво не сводимого пусть даже на кратчайший миг, от словно бы физически ощущаемого на расстоянии нескольких шагов дыхания, аккурат на раздражённой прохладным ветром коже. Она, как будто бы только вспомнив, для чего же они поднялись на такую высоту, отступает на несколько шагов в сторону, малиново-сиреневый свет фонарика направляя на бетонный выступ.       — Ты не перестаёшь меня удивлять, — качнув головой, провожает напарницу взглядом Леонид. И Юля всё же не сдерживает стройного, казалось бы, плана.       — А ты всё представляешь себе маленькую Юленьку в гольфиках и бантиках? — спрашивает с совершенным серьёзом, на какой-то шаг сократив разделившее их расстояние. Глаз не отводит уже сама, и Субботин невольно тушуется, опускает в пол взгляд, не спеша с ответом… и только спустя несколько мгновений всё же кивает Соколовой в ответ. — Послушай, ты ведь сам придумал себе этот образ. Что я теперь могу поделать с тем, что я не была такой пай-девочкой, всегда и во всём слушавшейся родителей и с первого класса и до самой службы только и думавшей об учёбе? Я и бантики эти терпеть не могла, — добавляет она как бы между делом.       И Субботин этой простой фразой, не значащей почти что ничего, получает словно бы щедрую порцию подпитки.       — Но у тебя есть такие фотографии! — вверх устремив указательный палец, новыми огнями зажигается оперативник. — Ты на них в пышных таких бантах, в сарафанчике тёмном… — припоминает он, мечтательно улыбаясь. — Я видел, таких кадров целая серия. Но мой самый любимый — тот, на котором ты зеваешь. Забавная такая.       — Надо сказать маме, чтобы она перестала показывать тебе фотоальбомы, — только и бросает она в ответ, не имея возможности в полной мере сердиться. По отношению к Субботину, смотрящему на неё полными теплоты и влюблённости глазами, это попросту не выходит. Как заклятие какое-то наложено, не иначе.       — Тебя зевающую я уже перефотографировал, — так и давая понять, что разговоры эти бессмысленны, отмечает Субботин. Не считает нужным таиться и считать себя в чём-то неправым, а для верности всё же решает добавить: — мне Алевтина Олеговна разрешила.       — Ох уж эти ваши милые беседы, — качает головой Соколова. Дружащие мама и любимый мужчина — это, несомненно, прекрасно, но в такие моменты начинаешь мимолётом сомневаться. Того и гляди, что при каком-нибудь споре поддерживать они будут друг друга, но никак не её.       Рабочие хлопоты захватывают с головой.       Соколова уже даже думать забывает и про затронутые, пусть и совершенно вскользь, моменты из её бурной юности, и про кадры из семейного фотоальбома, для старлея ставшего тоже чем-то родным и сокровенным, и даже про его долго не отводимые взгляды, переполненные буквально целым ворохом чувств и эмоций. Забывает до того самого момента, пока Субботин совершенно неожиданно не вырастает по левую от неё руку.       — Юль! — коротким окликом буквально вырывает её из рабочих размышлений старший лейтенант. Смотрит неотрывно, с так и чувствующейся серьёзностью, и порядком выношенного вопроса таить более не желает. — А в этом-то хоть… кайф особеннее или больше хотя бы?       — В чём? — в непонимании хмурится Соколова, уже не глядя закручивая пробирку с очередным образцом. Вспархивает на Лёню взгляд и всем своим видом показывает, что ждёт пояснений.       — Ну-у, — мнётся старлей, покосившись на понятых и участкового, как показалось, в один момент ставших сразу на несколько метров ближе к их совершенно не способному быть тайным «уголку» крыши. Коснувшись Юлиного локотка, делает пару шагов в сторону, не создавая резко бьющего принуждения, утягивая напарницу за собой, и, понизив голос почти что до заговорщицкого, продолжает: — в уединении на крыше.       Соколова пожимает плечами, как будто бы ещё в начале часа не она упоминала едва заметно собственную пробу подобного свидания, и, встретившись с Лёней взглядом, всё же отвечает, понимая по глазам его безошибочно, что он всё равно не отстанет:       — В юности занятно было. Говорю ведь: кровь кипит, гормоны играют… Но повторять в сознательном возрасте я бы не стала.       Последнее она добавляет, ещё сверкнувших совершенно другими искрами глаз старшего лейтенанта не успев заметить, скорее попросту дальнейшие расспросы желая обрубить буквально-таки на корню, не давая понятым и участковому ни малейшего шанса начать догадываться о совершенно их не касающемся… и Субботин в этот самый миг словно сникает, одно единственное слово буквально выдыхая вместе с рухнувшей надеждой:       — Жалко.       — Субботин! — напряжённая не до максимума ладонь впечатывается в плечо оперативника, глаза перехватывают направленные чётко в него готовые словно в следующий миг воспламениться искры, и Лёня от греха подальше отступает в сторону. На шага полтора правда, не больше.       Совершенно обезоруживающий поднимает на Соколову взгляд куда быстрее, чем через полминуты, растягивает губы в улыбке, ничего такого как будто бы не вкладывая в слова свои и мысли ещё какие-то считанные мгновения назад… и долго злиться на него Юля уже в который раз попросту оказывается не способной. Но и всё на нет сводить вот так сразу — не по-майорски, не по-соколовски.       — Иди окурки собирай, Лёня! — подтолкнув в плечо, распоряжается она решительно. — А то посмотрите-ка на него, расфантазировался он тут.