Пропахший порохом

Только я успел отойти от первого шока и медленно отнять руки от невероятно бледного лица, как в дверь моей палаты осторожно постучали. Приоткрылась щель и на пороге показался мужчина в белом халате. На вид ему было лет сорок — мягкие черты, приятный голос и плавные движение, создающие ощущения абсолютного спокойствия и уверенности в себе. Прям врач из рекламы. Он не оторвал глаз от листов, прищемленных зажимом к голубому планшету, когда поздоровался и устало протянул: — Так... Вы у нас Мистер Циммер, если я, конечно, не обознался с палатой. Его спокойные голубые глаза оторвались от бумаг и задумчиво пробежали по моей удивленной мине. — Рад, что Вам стало гораздо лучше, но даже так, нам предстоит выполнить одну формальность, прежде чем Вы сможете отправиться домой. Ваша мама уже где-то часа два сидит в комнате ожидания. Он присел на край моей кровати, заставив ту еле слышно скрипнуть. Положив планшет на тумбочку, врач кивнул мне, все тем же мягким взглядом, приказав опуститься подле него. Задумчиво покопался в кармане. Я невольно улыбнулся, удивленный этим визитом. Забавно, а ведь в те прекрасные времена, когда из моего несчастного тела под раздражённую хриплую ругань вытаскивали свинец, я даже подумать не мог, что медик может столь умиротворенно разговаривать со своей жертвой. Наш старик Том всегда был очень скуп на мягкие слова. Надеюсь с Майлзом все обойдётся. — Ну и заставили же Вы ее волноваться, молодой человек. Примчалась сюда только мы успели ей сообщить. Нехорошо, нехорошо... Опомнившись, я послушно сел, продолжая молча внимательно следить за каждым его движением. Выудив из кармана маленький фонарик, он попросил проследить глазами за его пальцем, после чего проверил, сужаются ли мои зрачки и, наконец, кивнув, снова задумчиво посмотрел на меня. Спросил про головную боль, шумы в ушах, на что я, не думая ни секунды, ответил однозначным «нет». Неистовая боль в груди прошла и теперь в горле лишь продолжал стоять солоноватый привкус крови, который вполне можно было перетерпеть, тем более, что даже он, все больше уходил на задний фон. Да и вообще, мне было явно не до этого. Хотелось поскорее покинуть пределы палаты и осмотреться на новой местности. — Эх, молодость. Прекрасная пора, скажу я Вам — упал с лестницы и всего лишь отключился на некоторое время. Произойди со мной такое, наверняка сразу же в реанимацию отправился бы. Он устало улыбнулся мне, после чего поднялся. — Думаете мне стоит отправить Вас домой? — Да, сэр... Запнувшись, я уверенно кивнул, кажись, немного рассмешив своего собеседника. — Сэр... ну, ну. Раз ничего не болит, то не вижу причин, более мучить Вас. Отпускаю Вас, но только при одном условии! В случае головокружения, Вы снова приходите сюда — геройства нам тут не нужны. Насчёт школы, смотрите по самочувствию. Договорились? Я снова не сдержал немного глуповатой улыбочки. — Договорились. Далее мы спускались по очень широкой белой лестнице, безупречно чистой, как если бы ее полировали каждый день. Воздух в коридоре был холодным и очень приятным. Блаженно вдыхая, я совершенно позабыл о своём жутком конце, превратившимся для меня во всего лишь обычный кошмар, которому предстояло раствориться с наступлением утра. Попал в другое тело и не имею никаких воспоминаний — это, конечно, проблематично, но как бы то ни было, я остался в живых. Я живой. Могу идти по сверкающему кафелю, видеть перед собой белый халат человека, чувствовать радостный стук собственного сердца и вдыхать свободными лёгкими, не стиснутыми болью и судорогой жуткой агонии. Мы вышли в хол — достаточно просторное помещение с большим количеством окон, за которыми виднелся вечерний сероватый мрак. Круглые настенные часы показывали «19:20», когда мои, с любопытством скользящие по пространству, глаза, наконец, остановились на хрупкой женской фигурке, замершей возле регистрационной стойки. Она нервно переминалась с ноги на ногу, время от времени поправляя, сползающую с узкого плеча сумочку. Ее слегка взлохмаченные темные волосы спадали на худое лицо с высокими скулами и не давали мне возможности разглядеть ее глаза, однако стоило врачу сделать несколько шагов в ее сторону, как резко повернулась к нам. — Ян! Не успел я опомниться, как она, внезапно оказавшись подле меня, обхватила мою белобрысую голову, прижав ее к своей, трепетно вздымающейся груди. Приятный мягкий запах заполнил мое существо. Мое, чужое тело, будто бы откликнулось на этот нежный порыв, ответив на него невольной расслабленностью, чувством безопасности, странно притупившим все мои чувства. Неожиданная ласка напугала меня, заставив резко отстраниться от женщины. Пускай тело и откликнулось, но для моей недоверчивой душонки, подобное было слишком уж необычно. Словно затравленный маленький зверёк, в чьём слабеньком теле бушевали сомнения, я настороженно взглянул на нее. Встретился с этими озабоченными глазами, с залёгшими под ними серыми тенями, в которых столь ярко сверкали осколки слез радости. То облегчение, что прочёл в них тогда, я никогда не забуду, ровно так же, как и ее, слегка растерянный, голос, с нотками, отступающего страха. — Ох прости, прости. Знаю же, что ты такое не любишь. Но как же ты меня напугал! Снова поправив, сползшую с плеча сумочку, она промокнула взмокшие глаза. Поблагодарила врача и снова взглянула на меня. Как же не ловко вышло — а ведь она, видать, искренне была рада меня видеть. Опомнившись, я оторвал глаза от женщины и тоже кивнул: — Да, спасибо, что помогли. — Всегда пожалуйста, молодой человек. Вы, главное, следите за своим самочувствием и не заставляй свою маму лишний раз волноваться. «— Маму?» Мы распрощались, за спиной остался дружелюбный доктор с его спокойным голосом, а я все продолжал чувствовать некую неловкость в груди, и тогда, когда мы вышли на улицу и даже после того, как хлопнула дверь серого «Мини». Гудел мотор, по разводам ветрозащитного стекла лениво танцевали золотистые паутинки уличных фонарей, тихо перекатывалась по полу полупустая стеклянная бутылка за моим сидением. Тягучая тишина повисла в салоне. Я смотрел из окна, временами мельком поглядывая на ту, кого врач назвал моей мамой, не зная, что следовало говорить. Она же, смотрела на дорогу, порой нервно поджимая губы. Моя прошлая жизнь заставила меня научиться читать эмоции людей — я прекрасно понимал, что ей тоже хочется заговорить, в то время, как правильные слова, все никак не хотят находиться и того более, собираться в предложения. А я... А что я мог сказать? Меня до глубины души обворожила та нежность, с которой она прижала меня к себе и на которую я не смог правильно среагировать. Не по мне такое обращение. Когда я сам был мелким, даже младше того, кем я сейчас был, я часто засматривался на родителей весело подыгрывающим фантазиям своих детей, воркующих над ними... Смотрел, в то время, как сам должен был мониторить какое «важное лицо» или надеятся на ловкость собственных рук и на тяжесть карманов прохожих. Своей матери я не знал, ровно также, как и отца. Их обоих заменили мне Шеф, подобравший меня где-то, банда и Майлз — парень стал для меня чуть ли не братом. Сейчас я честно не знал, что делать. Вздохнув, я склонил голову на плечо, продолжив считать глазами, проносящиеся мимо фонарные столбы. Вот бы прошлый владелец этого тела оставил мне хоть какие-то воспоминания. Слегка подрагивающий, явно старающийся быть тверже, чем он мог быть голос, наконец разорвал тишину. — Ничего не хочешь мне рассказать? Изогнув бровь, я задумчиво взглянул на женщину. Она продолжала смотреть на дорогу, как бы не обращая на меня внимания. Наигранная, не свойственная ей строгость, чтобы придать себе важности или же загнать меня в неловкое положение, якобы она и так знает, что я натворил? И любит же «прекрасный пол» вуалировать свои высказывания. Но, как бы ответил на моем месте человек, которому она приходится мамой? «— Я — Ян Циммер и я упал с лестницы». Может... — Ты же и так все знаешь, зачем тогда спрашиваешь? — Не пререкайся! Разозлилась. Вот черт... надо выкрутиться. — Упал с лестницы, потерял сознание, потом попал в больницу. Больше и не расскажешь. Вздохнув, женщина нервно застучала пальцами по рулю, в то время, как я продолжал пристально наблюдать за изменениями на ее лице. Слегка поморщилась, прикусила губу, нахмурилась. — Слушай, Ян, мы с тобой уже не раз об этом говорили и я действительно не хочу доставать тебя излишней опекой, но пойми и ты меня — я за тебя очень переживаю. Почему ты упал с лестницы? Помолчав, я дернул худощавым плечом. Моя фантазия никогда не отличалась особой изощренностью: — Споткнулся. Этот ответ явно не сильно ее удовлетворил, но она не стала придираться. — Тебя в этой школе снова задирают? — Нет. Снова тишина. Я начинал немного волноваться — это ведь мать этого парня, в чьё тело я по чьей-то воле вселился. А что делать, заподозри она неладное? Так уж вышло, что я не в силах ответить на наводящие вопросы. Тягучая тишина в салоне начинала потихоньку давить на нервы. — М-мама, дело действительно лишь в моей невнимательности. Неудачно ступил, а там и навернулся. С кем не бывает? От слова «мама», у меня неприятно засосало под ложечкой. Чужое слово неохотно срывалось с моих уст, однако мне не придумалось другого способа, чтобы разбавить ситуацию. Я по своей натуре не лицемер — человек честный, пускай и всегда понимал пользу этого умения, но так и не смог ему обучиться, как бы сильно того не желал бы Шеф, которому сделать из меня универсального подручного было очень на руку. — Да вот только с тобой оно больно уж часто происходит. И что за словечки... Машина остановилась и женщина, которую мне отнюдь всегда предстояло звать мамой, повернулась ко мне, заглянув в мои светло-голубые глаза. Наигранная строгость, наконец, покинули их, так что теперь на меня из них смотрели: беспокойство, нежность и бесконечная любовь — та самая о которой все так любят мечтать. Мое сердце сжалось и затрепетало, стоило ей снова заговорить: — Сынок, если что-то снова произойдет или ты почувствуешь, что тебе плохо, просто поговори со мной. Мы решим любую проблему вместе. Просто помни, что я очень люблю тебя.