Фарфоровые связи

      В холодном зале подкупным зрителям раздавали газированную воду, провоцирующую рак желудка, и пересоленные снеки, вызывающее сильное привыкание. Синий монитор длиной в несколько широких билбордов из прошлого переливался в сине-белой заставке вечернего шоу «Скажи, если сможешь», ни на минуту не прекращая своё мерцание частым вскриком рекламы одного из двадцати спонсоров. Вот и реклама снеков, вот и газированной воды, в следующем кадре девушка с фиолетовыми кучерявыми волосами и большим широким ртом снимает с себя майку и демонстрирует с сияющего экрана полное отсутствие жировой прослойки на своём истощённом теле — это реклама центра пластического хирурга в соседнем от съёмочного павильона здании. Экрану всё равно, смотрит ли на него кто-то. Он был камнем преткновения, светилом всего зала. Он находился в опасной близости от нервных окончаний зрителей, и так и норовил заполнить их черепушку очередным сливом из рекламы.       Профессиональные пыльные светильники покорно свешивали головы к крупному подъёму с трибунами, украшенном в стиле праздника, приуроченному новому шестилетнему депутату. Ходят слухи, и в этот раз подсунули гиперреалистичную куклу. Хотя, других-то нереалистичных кукол уже и не делают. А может оно и хорошо — на улицах меньше воруют реальных детей, путая их с куклами. Узнают они об ошибке только когда кукла не меняется внешне спустя год.       Я бы посмотрел этот выпуск, но не было времени. Или желания. Я решил не занимать голову этой ерундой. Четвертый час я сидел в ночной засаде на выступе крыла тридцатиэтажного бизнес центра. Если подняться выше на пять этажей, где идёт очередной ступенчатый выступ, можно увидеть мерцающий ночной Лондон, похожий на рассыпанные в траве угольки. Туча нависла прямо над городом, а здание её ловко пронзило. Но туча уплывёт, а в засаде всё так же нужно будет сидеть. Там наверху, где, кажется, Луна, злобный ветер треплет тебя за одежду, и у самого края здания мелькает шальная мысль: «а что, если прыгнуть вниз?». А ещё выше — ночное прозрачное небо, как снимок МРТ, на котором светились мои последние нервные клетки и раздражённые хроническим стрессом алые очаги износившегося мозга.       Моя винтовка была утяжелена качественным блестящим глушителем. Благодаря этому не оглохну от отразившегося звука, ведь стреляю между стен двух зданий, они стоят здесь впритык, расстояние между ними меньше метра. Если начнётся землетрясение — небоскрёбы просто начнут качаться и разобьют друг друга. Даже если это не так, я буду на это надеяться. Люблю когда что-то рушиться, например, очередной муравейник с офисным планктоном.       Ветер спокойный, южный — мой спутник удачи. Важно, чтобы во время выстрела не шелохнулась камера рядом, а то есть риск потерять живописный кадр — как разбивается человеческий фарфор и светло-бежевыми брызгами рассыпается по земле. Но камере не передать того ощущения быстрой смерти и, одновременно с этим, хрустящих свежих денег и туго намотанной на их стопку резинки. Мой клиент нерушимо сидел на скамейке в парке бизнес центра, на балконе соседнего здания, на десять этажей ниже. Я подобрался к нему слишком близко, но не боялся, что он меня увидит. Я отработал слишком долго, чтобы испытывать страх. В наушнике диспетчер-напарник Мэтти заранее передал, что этого парня зовут Роджер.       «Роджер», — я в мыслях прощупал его имя. Радовало то, как быстро звучит это сочетание звуков. Ритмично и бодро, как скороговорка. Однако, к превеликому саркастичному сожалению, его мамаша глупа. Назвала сына в честь двадцать девятого президента страны, который оказался взяточником. Но дело не в этом. А в том, что Роджер пришёл сам мне в руки.       Я прицелился ещё лучше, будто достигая того идеала точности, к которому, казалось, можно дотянуться рукой. Делал я это не потому что боялся промахнуться, — я никогда не промахиваюсь, это тебе на будущее, — а потому что хотел получить больше удовольствия, рассматривая в зуме камеры тонкий просвечивающий фарфор клиентского черепа.       Роджер ждал, когда придёт мой приятель Жак и передаст ему аморф, чтобы усмирить фарфоровую боль. Мой телефон разрывался бы от его звонков, если бы я не выключил звук. Рядом Жак нетерпеливо вздохнул, глядя в бинокль. И я понял, что увлёкся. Быстро выдохнул, нажал на кнопку записи в камере и медленно спустил курок.       Звонкий удар похожий на звук разбитой глиняной вазы хладнокровно рассеялся в тиши парка. Голову парня, будто рыхлый снежный комок, разбила пуля, фарфор градом осыпал асфальтированную дорожку. Жак издал тихий победный смешок и выдохнул:       — Наконец-то, идиот.       Ещё немного я, замерев в том же положении, глядел на осколки. Из них больше не собрать человека. Да и был ли тот фарфоровый живым человеком? Говорят, фарфоровые перестают чувствовать что-либо. Даже можно не волноваться. Надеюсь, твои струны души тоже не затронуты. Впрочем, потом всё поймёшь. Но для начала объясню, чем я занимаюсь. Я убиваю «людей». Идем дальше.       Рецепт моего успеха: наши пара подпевал соберут эти белые ошмётки фарфора, потом мы с Жаком перетрём всё в пыль, разбавим «химией» (это нудная тягомотина тебя вряд ли заинтересует) и получим аморф. Он побежит по рукам в городе, кто-то повезёт за границу, руки будут несчётное количество раз передавать и перепродавать, добавлять в аморф муку и мешать его до безобразия, чтобы можно было отравиться от одного только прикосновения к этой жиже. Деньги будут падать в руки каждому, кто будет причастен, они будут сыпать как из фонтана на голову аферистам и лохам, прилизавшимся к нашему бизнесу. Но мы получим больше. Денег вернут в семьдесят четыре раза больше. В. Семьдесят. Четыре. Раза. Больше.       И даже ты будешь причастен к моему бизнесу. Как часто ты говоришь со своим соседом по парте в колледже? Лично я продам пару миллилитров аморфа десятому человеку в цепочке людей, которые по очереди передадут аморф твоему приятелю. И через месяц он получит в суде пятнадцать лет за хранение аморфа (потому что ляпнет лишнего и оставит бутылёк от аморфа у своей девочки в мусорнице на кухне) и тридцать семь лет в одиночной камере за употребление. В его квартиру ворвутся люди в масках (не думаю, что это будут обязательно реальные полицейские или их ребята), разворотят его подушки и подушки его соседки-наркоманки, с мясом вырежут диван и найдут в пыли из мёртвых ороговевших клеток следы вещества. А вашего общего преподавателя лишат работы и справят в психиатрическую больницу на год. Проще говоря, устроят показательную казнь с тысячей виноватых на один квадратный метр. Подписку о невыезде получит вся ваша группа, в том числе и ты. Колледж возьмут на карандаш и проверят личное дело каждого студента. От безысходности твоя соседка с первой парты притрётся к моему порогу за веществом. Ведь она не сможет больше поступить в университет из-за близких отношений с твоим соседом по парте, о которых, конечно же, будут знать нужные господа с погонами и с собакой, пена у пасти которой не высыхает никогда от психологической атаки на окружающих.       За мой товар людей садят чаще, чем за убийство. Это подтверждают с ящика. Мы с Жаком создали оружие массового поражение и всё ещё спокойно ездим на метро.       Кстати, зачем мне камера и запись убийства? Запись мы продадим минимум за пять тысяч чернокожему Полу, а он, оторвавшись от подделки очередного паспорта, перепишет запись на кассеты, а потом втридорога продаст редким богатым фанатам. С продажи Пол получит тридцать процентов, а всё остальное — мы. Ролик будет как всегда закодирован и выброшен в общедоступную сеть одним из наших спонсоров с хакерским хобби, попадёт во все полицейские участки и новости, чтобы потом бедолаги, знавшие фарфорового на видео, постучали к власти, а те в свою очередь, как по цепочке, передали этот пинок медицине. Чтобы забурлило, заполыхало, задёргалось человечество: люди превращаются в фарфор и с ними нужно что-то делать. Не стрелять же, верно?       Они перепробовали всё: карантины, которые не помогали, потому что болезнь передаётся не воздушно-капельным путём. Строжайшие запреты на наркотики, которые были чепухой, потому что запретным плодом (фантазии) всегда хочется овладеть. Смертную кару за распространение аморфа, но это было смешно, потому что жизнь диллера и так коротка. Фарфоровая болезнь сожрала всех, коснулась каждой семьи. Мой четвёртый по рангу из двадцати восьми юрист сказал, что люди с горя канули в наркотики, и ему прибавилось дел. Я сообщил об этом своим и мы с Жаком с радости погрузились в убийства. Убийства? Они же не живые. О болезни, конечно, почти ничего не известно. Известно только то, что человек становится фарфоровым. Хрупкие сосуды, матовая жёсткая кожа, фарфоровые кости и просвечивающееся насквозь тело — признаки фарфоровой болезни. А откуда она — всё ещё загадка. Но до неё нет дела, ведь я именно поэтому зарабатываю.       Я улыбаюсь и мысленно сжимаю в кулаке кольт, направленный тебе в шею. Всё равно ведь страдать будешь, верно? Тут я мысленно рассыпаюсь в миллион хохотков и капель слёз.       У меня дёргается глаз, и это всё, что у меня осталось от нервов. Я стальной, и хватка моя, такая же стальная, сжимает деньги из влажных и холодных пальчиков спонсоров. Мы с Жаком пихаем деньги в забитые аморфом карманы в грязных штанах и идём бухать.       Ты заболел? Тогда мы, протрезвев, берём винтовку с камерой и идём к тебе. Пара подпевал соберут твои бедные бледные косточки, которые в детстве так отчаянно пичкали кальцием в химических йогуртах. Мы пропьём все деньги твоих вставных зубов. Мы высосем тебя от кончиков сахарно-белых фарфоровых волос до последнего заусенца на пальце. Только посмей увидеть в отражении зеркала ванной свои мутные белки больных глаз. Мы продадим тебя на запчасти и будем смачно причмокивать стейком в самом дешёвом баре. Думаешь за твои уши можно было купить устрицы? Дорогой недорогой мой, ты не стоишь и бамбуковых палочек в китайской забегаловке.       На этом моменте позволь мне бесстыже ухмыльнуться.       Я прокручивал видео на мониторе два раза, чтобы убедиться, что всё есть. А улыбка всё не сходила с лица.       — Всё? — внезапно спросил в наушник наш диспетчер Мэтти.       Жак тихо с наигранной радостью ответил:       — Ура, он сделал это.       — Собирайтесь, по соседней улице едет патруль, — прозвучало в наушнике.       — Так у Дейва глушитель. Они даже выстрела не услышали.       — Дубина, глушитель не влияет на выстрел, — произнёс я с улыбкой и выдернул наушник из уха без сил терпеть занудный голос Мэтти. — Ты реально тупой.       — Понеслась, — отряхиваясь от пыли, поторопил меня Жак. — Мэтти, отбой.       Выключил наушник быстрым щелчком у виска и молча застегнул куртку. Потом наклонился ко мне и взглянул через моё плечо на экран. Я не мог перестать смотреть на разбивающегося Роджера то ускоряя, то замедляя видео.       Вот он есть, и вот его нет. Роджер, я выпью и закушу тобой.       А ещё я буду заниматься этим всю жизнь, поэтому буду жить вечно. Не употребив ни грамма аморфа, ставя эксперименты на всём земном надутом от важности шаре. Я улыбаюсь только на «охоте», потому что я знаю, что я делаю. Я смеюсь только с винтовкой, потому что это моя пассия до гробовой доски.       А для Жака очередное дело — кино. Он обожает смотреть, как я вожусь с аппаратами, и то и дело ворчит, хотя я знаю, что он тоже получает от этого удовольствие. И для меня убийство — как терапия. Разложить оружие, проверить две тысячи раз данные, найти человека, выждать его, сидя в засаде не один час, не есть и не пить всё это время, а потом в последний раз повторить его имя в голове и нажать на курок.       — Обожаю свою работу за это, — прошептал Жак и шутливо толкнул меня плечом в плечо.       Нормальные монстры после убийства идут пить в бар или молиться в церковь, звонят родным или спят суток трое, а то и вовсе в тюрьму садятся, но не мы с Жаком. Мы выше этого. Я так говорю, потому что иногда мне кажется, что нам благоволит небо. Но на самом деле, это закон жизни — чем меньше трясутся твои поджилки за эти смертоносные отношения, тем лучше складывается предсказание на пачке сигарет. У всех импотенция, слепота, а у нас бабло, бабло и ещё раз бабло.       Мы спокойно расходимся по своим делам, оставив кассету в тайнике недалеко от парка. За ней придут подпевалы, они почистят территорию после того, как мы скроемся, а за кассету вернут бабки, взяв себе десять процентов. Они лучше продают. Они более голодны, чем мы с Жаком. Но не расслабляйся — раз ты со мной, твой мозг должен быть в тонусе даже когда ты спокойно читаешь порножурнал. Деваха с обложки может оказаться обычной фоткой, а вот её глаза, пронизанные записывающим устройством, потом продадут тебя. И кто-то так же схавает твоё растянутое в моменте лицо, как я хаваю фарфоровые трупы. Держись крепче, идиот, тебе пока везёт.

***

      Как только я пришёл на работу, сразу позвонили. Я предполагал кто это, поэтому, увидев номер, без удивления ответил на звонок.       — Слушаю.       — Дейв! — закричали в трубку. — Я всё верну!       — Я знаю. Куда же ты денешься…       — Прошу, приятель… Скажи Жаку, чтобы он перестал…       Кстати, помню о твоём вопросе. Вот тебе ответ: первый раз мы с Жаком смешали аморф по пьяной лавочке. Я продавал обои и ел размоченный в водке хлеб, зализывая раны от прошлой работы (кстати, связанной с продажей «глазастых» журналов с порнухой). А Жак потихоньку притирался к криминальным авторитетам, имея убитого отца-авторитета. Глупая смерть, кстати, если тебе интересно. Его папаню пришибло упавшей дверью при подрыве банка. Сам подорвал — сам умер. Мэтти тогда был ещё просто моей моральной поддержкой с колледжа, но вот Жак его знал, потому что Мэт умел взламывать машины.       На той вечеринке разбилась в осколки девушка. Кто-то смёл её осколки в мусорный пакет. Я напился и украл её остатки из мусорного бака. Мне стало интересно пощупать их, остался ли их запах. Я не боялся заразиться. Я боялся что меня застукают за таким постыдным делом. А ещё знал, что моя растянутая рожа будет стоит две тысячи на самом дешёвом сайте. Осколки я хранил два месяца под кроватью, позже по синьке взял их и /текст сокращён в связи с действующей статьёй УК. Прим.ред./. А утром с похмелья Жак выпил это пойло и /текст сокращён в связи с действующей статьёй УК. Прим.ред./. Но потом он меня ненавидел и даже пришлось переехать на другой адрес на ближайшие четыре месяца, пока он лечился и выживал. Потом он пытался меня убить… Долгая история. Короче, я понял, что сделал своими синими руками себе новую жизнь. Жизнь, которую, отнимая, я пришиваю белыми нитками к себе. Убиваю — получаю деньги — живу. Тебе повезло, если ты ещё жив, уродец, читающий это. Береги это чтиво, как зеницу своего фарфорового ока. Здесь я заливаюсь смехом, похожим на лай твоей собаки из детства.       Первую бутылочку аморфа я дал своему приятелю, который умер через четыре дня после приёма этой жижи. Короче, я понял, что Жак мой союзник — он пережил яд, а значит будет выносливее остальных. Оставалось его приручить. И я сделал это.       Вторую дозу я дал дворовому коту. Тот выбежал на дорогу и разбился о фургон на фарфоровые осколки. Здесь я ответил, что я Бог.       Третий раз я прижал химика под Исследовательским центром и, получив ответы на свои вопросы, зарезал его. Короче, я понял, что нужно делать. И сварил то, что теперь модернизируют в подвалах чумазые дети, объединяя с гашишем и прочей ересью. За три года тяжёлых испытаний и поисков я превратил трупный фарфоровый яд в наркотик, который ни разу не пробовал на себе. Я же не идиот, правильно?       Появились статьи и объявления, детей в школах учили отказываться от аморфа, в больницах наряду с героиновыми наркоманами появились наркоманы-аморфники, и какие-то старые пузыри изучали и изучают его с серьёзными физиономиями. А как узнали, что аморф из убитых людей, и вовсе забили такую тревогу, что стало интереснее жить.       Пара перламутровых капель снижает чувство тревоги, укрощают любую боль и очищают голову от всяких мыслей.       Возвращаясь к Микки, который всё ещё орал мне в трубку и тягал сопли, то с ним у нас определённые проблемы. Этот дурень потерял все деньги, которые должен был нам вернуть. Но умный дилер знает, что просто так большие суммы не пропадают.       — Пускай он перестанет это делать! — завопил он снова, и я закатил глаза.       — Перестал делать что? — спросил я спокойно.       — Ломать дверь! — и вдруг зарыдал: — Дейви…       Я положил трубку. Меня уже тошнило от жалобных криков слетающего с катушек наркомана. Я ждал когда он в истерике просто споткнётся и сам по себе разобьётся в квартире или какой он там халупе отдал свою зарплату? Мои подпевалы найдут его адрес по номеру и соберут его в пакет. И принесут мне. А Жак? Он ещё спит. Он никогда не встаёт в семь на работу, у него нет работы. Тем более он не пугает покупателей.       Выключив звук в телефоне, чтобы больше не слушать никакие рыдания, я будто вдохнул свежий воздух. Открыл магазин, включил подсветку на примеры обойных рулонов, повернул вертящиеся стеллажи так, чтобы к рабочему месту были повёрнуты самые дорогие и приятные глазу рисунки, потом сел за стол, включил радио и положил голову на скрещённые руки.