Фарфоровые связи

      Тесса в полном одиночестве готовила на кухне. Через час нужно ужинать. Муж рядом прочищал раковину и тихо сопел, в такт своим движениям. Он всегда делал вид, что ему не тяжело помогать, но Тесса видела, как дрожат его руки от напряжённой работы. Засор в раковине не поддавался никаким средствам, даже тем, что были куплены в хорошем магазине. И каждый ужин начинался с одного и того же — Крис брал инструменты, ложился под раковиной и какое-то время пытался исправить булькающую трубу. Сантехник не приезжал вторую неделю. Говорят, сейчас вода плохая, сама не адсорбируется, сбивается в хлопья и забивает трубы. Лучше бы это были остатки пищи… С того момента, как вода перестала быть питьевой, а пригодной для употребления стала только покупная, у всех идеей-фикс стало быть сантехником. Точнее, у каждого, кто хотел заработать хорошенько на жизнь и получить высокую и сытную пенсию.       В дверь постучали.       — Это мама, Крис, откроешь? — спросила Тесса. — У меня руки в фарше…       — Да, да, сейчас, — ответил муж из-под раковины.       Он быстро отложил трубу в сторону на пол, вытер руки о край фартука Тессы и, ещё отряхивая их, подошёл к двери и открыл её.       На пороге стоял высокий прыщавый парень с русой грязной головой, рядом с ним ещё трое. Все разные — у того прыщи, у второго чёрные кучерявые волосы, у третьего сломанный в прошлом нос, чётвёртый лысый и под аморфом. У последнего пистолет в руке.       — Сделай вид, что я твоя мамочка, — произнёс прыщавый.       Крис замер и смотрел на пистолет.       — Скажи «привет, родная!», — с насмешкой повторил гость.       — Привет, родная! — повторил Крис так, чтобы к нему не было претензий.       — Проводи мамашу в сад, я что-то уронила, пока шла, — произнёс снова прыщавый.       Остальная шайка явственно улыбнулась.       — Мамочка, здравствуйте, чего стоите? — спросила Тесса с кухни.       Компания внимательно смотрела на Криса. Он не мог открыть рот. Голос пропал. Тогда парень с чёрными кучерявыми волосами… мужчина. Он шагнул вперёд на свет, и оказалось, что он выглядит старше всех. Ему было под сорок пять, его нос был изъеден он кончика до ноздрей какой-то болезнью. Светлые голубые глаза крутились в орбитах как юла. Он поднял безумные и радостные глаза на Криса и посмотрел внутрь, как хирург отрезает сердце от остальных артерий — умело и уверенно.       Одного взгляда стало ясно.       — Тесс, мама потеряла в саду серьгу, мы сейчас, — ответил он, чтобы голос не дрожал.       — Возьми фонарик, — ответила она.

***

      Я развалился на диване и смотрел вечерний выпуск «Сидеть и смотреть», где придурковатая троица в скетчах обсасывала злободневные темы. Президент-кукла, инаугурация которого прошла два дня назад, разевает красный беззубый рот и кричит детским голосом на всю студию. Его мамочка с огромным животом, на который натянута красная трикотажная майка, брызжет слюной через выбитые передние зубы и её муж без руки пытается драться с охраной — всё это мне нравилось. Как люди копошатся. И как вся страна на них смотрит и ждёт продолжения. Но мне больше всего нравится, когда ближе к ночи их юмор ужесточается и становится злее, и глупая толпа в зале реагирует на шутки про смерть и фарфоровых людей с меньшим энтузиазмом и большей агрессией или же тупо глотает изрыгаемый чёрный юмор целыми литрами. Чем чаще слышны в зале улюлюканье и удивлённые ахи, тем лучше шутка. Внизу экрана в бегущей строке можно оставлять комментарии, они как правило настолько грязные, что я смотрю шоу только ради них, если тема мне неинтересна.       Толстый Билл хорошо играет роли всех президентов. Каждый раз, когда его персонажа спрашивают, почему он растолстел, Билл отвечает что-то вроде: «Хорошего человека должно быть много», и кто-то из зрительного зала обязательно крикнет: «Но не такого как ты!», и остальной зал взрывается смехом. Я посмеиваюсь с ними. Наш частый президент, который всегда встаёт после очередного сброшенного толпой «короля-куклы», прибавил в весе. Это уморительно. Ведь к тому же он отец Оуэна Шиза. Подай мне пиво, только смешай с водкой, она в морозилке. И… и хватит елозить по моему дивану своим задом, сядь и молчи, пока я говорю.       Короткий однорукий карлик Самуэль всегда играет роль какого-нибудь жалобщика, который жалобами на высокие налоги и плохие продукты в магазинах добирается до президента. Он часто играет того, кого в конце остальные герои пинают, и это так ему идёт! Я бы никогда не смог представить его как президента вместо Билла, и мне кажется, настоящие специалисты подбирали им роли так, чтобы в отрыве от них они не существовали.       Ещё мне немного нравится Ишер — он играет кого попало. Он высокий шпала, и, если возьмёт Самуэля себе на плечи, то вместе они станут одного роста с Биллом. Ишеру всегда достаются самые жестокие и ядовитые изречения, которые я иногда кручу у себя в голове в житейских ситуациях, но симпатичен он мне меньше остальных. Чаще всего вместе с Биллом они встают против Самуэля, играя полицейских или убийц фарфоровых. Реже играют по отдельности.       Очередная сценка про кризис зашла на ура. Это первая миниатюра за вечер, не вызвавшая ни единого недовольного вскрика в зале, и мне это не нравится. На экране крупным планом показали ведущего шоу Оливера Стара. Он тоже иногда заходит к нам в «Дилитир» и приводит девушек, которые потом куда-то исчезают. Ходят слухи, он иногда неосторожно душит их в объятиях. Его кафельно-белые зубы сверкали и отражали мельтешения фиолетовых блёсток с пиджака.       — Никто не спит! — радостно пропел он. — Всем интересно, что же будет с уборщиком Самуэлем, когда он узнает, что кризис именно из-за того, что он не хочет работать! И что ему будет за безделье? Давайте всей страной решим этот вопрос. Счётчик голосов в студию!       В студию выкатывают радужный блестящий экран с мигающими лампочками, и Оливер начинает скакать вокруг него, как обезьяна. На самом деле он вдруг начинает издавать животные звуки и выпучивать жёлтые белки глаз. Телевизор у меня желтит что ли…       — Дорогие наши телезрители, голосуйте, и в конце шоу мы подсчитаем, сколько людей ответили правильно, и они получат приглашение на участие в шоу на следующий сезон!       Меня отвлёк звонок на телефон. Звонил неизвестный номер. Чуть подождав, я всё же ответил.       — Здравствуйте, это мистер Эверс? — спросили из трубки.       Я запнулся, но потом быстро ответил:       — А что интересует?       — Это научный центр, мы занимаемся изучением фарфоровой болезни. Меня зовут Мортус Флейг, и я звоню вам по вопросу…       — До свидания.       — Подождите!       Это почему-то остановило меня. Я вздохнул. Если они знают, что я стреляю по фарфоровым, то уже поздно что-то менять, ведь они знают мой номер и имя. А если тюремный срок ещё не висит надо мной вполне реальной угрозой, то переживать не стоит.       — Что? — спросил я.       — Здесь остались вещи вашего брата, Криса Эверса, который на днях… покинул вас. Соболезную, простите, что мне пришлось вам напомнить. Но больше я ни до кого из родственников не смог дозвонится. Только до вас, и вы первый, кто снял трубку. Извините еще раз, вероятно, вы спали…       Я затаился и молчал, рассчитывая, что скажу дальше. Любезность в его голосе звучала для меня лживо.       — Простите ещё раз… Вы ещё там? — спросил мистер Флейг.       — Да.       — Когда вы сможете забрать вещи?       — Завтра… А откуда?       — Научный центр «Махаон». Приезжайте в любое время. Когда прибудете на место, скажите, что вы к Мортусу Флейгу, и я к вам спущусь.       — Хорошо. Доброй ночи.       Я положил трубку. Меня уже не веселила убойная рожа Билли в гриме, бегающий вокруг него дворник Самуэль с ошейником, заводная музыка, зацикленная для комичного эффекта. Тебе позвонили с просьбой забрать вещи брата, которые еще никто не забрал. Смеюсь в ваши семейные фотографии, и из моего носа вылетает сопля. Вот они — семейные ценности.       Я лежал на диване, сложив руки на животе, устав от разговора. И вдруг уснул, не заметив этого. Потом ни с того ни с сего мне показалось, будто в дом кто-то проник. Я обошёл все комнаты, и только убедившись в том, что неожиданных гостей нет, решил продолжить спать в спальне. На всякий случай я оставил свет включённым и закрыл шторы в гостиной.

***

      После работы мне позвонил Жак.       — Когда ты ушёл, я весь аморф впарил тем двоим по двойной цене. Та аморфная, вроде как, отошла в мир иной, если тебе интересно, — горделиво сказал он. А когда я его безрадостно поздравил, то спросил: — Может уже хватит?       — Чего?       — Может уже хватит ворчать?       — Я не ворчу. Тебя ещё копы не взяли?       Жак недовольно вздохнул:       — Короче, твоя доля после того вечера тридцать процентов. Это полторы тысячи. Идёт?       — Ладно.       — Но тут такое дело… Я возьму её на заказ дополнительных… сам знаешь.       И снова я остаюсь без денег.       — Так и быть, — согласился почему-то я.       Потом поймал такси сразу возле работы. Жак отключился, и я сказал таксисту:       — Научно-исследовательский центр «Махаон».       Краем глаза я заметил, что таксист удивлённо обернулся на меня, но потом сказал что-то и двинул в путь.       Я хотел было позвонить тому Флейгу, но совсем забыл записать его номер с домашнего телефона. Надо бы завести в привычку просто пользоваться одним телефоном. А ещё я не знал, где этот научный центр. И поэтому спросил:       — А далеко ехать?       — Нет, — немногословно ответил таксист.       И я заметил, что он чёрный. Где их только штампуют. Но он не просто чёрный. Он такой же, как в прошлый вечер. Заметив мой взгляд, таксист заволновался.       — У меня дети и жена, — сказал он вдруг. — Я плачу налоги и работаю. Я ни в чём не виноват. Прошу…       — Да сдался ты мне, — махнул я рукой. Таксист дрогнул от моего жеста, и машину бросило на другую полосу. Мы едва не встретились носом с задом фуры. Вокруг сигналили.       — Выдохни! Я не прикоснусь к тебе! — повторил я.       И тут он заблокировал двери. Я понял, что он уже вызвал полицию и едет к ним навстречу.       — Останови машину, — сказал я быстро и схватился за ручку двери. Она даже не дрогнула. Заблокирована.       — Здесь стать негде!       — Останови прямо здесь! — приказал я с нажимом.       Он не останавливался. Резко закончился город, и мы ехали в направлении леса. Не раздумывая, я достал нож и спрятал его от взгляда водилы.       — Стой тебе говорят!       Этот бы финт не сработал в виде угрозы. Поэтому я полоснул его по руке, которой он держал руль. Брызнула кровь.       Мгновенно таксист нажал на тормоз. Машина повернула в сторону, потом резко остановилась, будто врезавшись в стену. Меня бросило вперёд, и я понял, для чего люди всё же пристёгиваются в автомобиле. Панель впереди ударила по носу, я выронил нож под ноги.       — Вали! — прикрикнул таксист, и сам выскочил на дорогу. Его едва не размазал по асфальту автобус. А я бился в заевшую дверь, пачкаясь в собственной крови.       Сзади сигналили машины. Я рванул через водительское сидение в открытую дверь и выскочил на трассу. Мне до того стало противно и неприятно, что я снова выгляжу дураком, что я не удержался. Ножом поцарапал капот желторожего такси и, ударив по нему кулаком, убежал скорее к краю дороги.       Я даже не стал останавливать машины, знал, что никто не захочет подвозить парня в крови. А на такси кататься уже не было ни денег, ни желания. Поэтому я позвонил Жаку. Он приехал меньше чем за десять минут. И, увидев меня в таком виде, даже не удивился.       — Ты опять? — с вызовом спросил он. — Лучше завязывай, а то будет как в тот раз, когда ты…       — Хватит, — отрезал я. — Вези меня домой.       Но ехать в молчании я не мог, и поэтому рассказал ему всю ситуацию, и что этого на душе лежит.       — Хочешь совет? — спросил Жак, ухмыляясь.       — Почему все мне пытаются что-то посоветовать! Я даже слышать не хочу.       Но на самом деле хотел.       — Нет, ты послушай…       — Жак! Хватит нравоучений! Смотри на дорогу, там красный.       — Уже жёлтый, — довольно улыбнулся Жак. Видимо, его веселило моё плохое настроение. — А вообще прекращай суетиться. Я давно хотел тебе сказать. У тебя будто совесть есть.       — Мне эта совесть…       — Ты никогда не был уверен в том, что делаешь. Всегда на твоём чердаке остаётся хоть один процент вероятности того, что ты можешь сесть.       Я отвернулся от Жака и долго глядел в окно.       — Сдался я этому Оуэну, чтобы он меня из тюрьмы вытащил. Буду сам барахтаться.       — Ты трус? — резко спросил Жак.       Я никогда не позволял ему такого.       — Всё, спасибо. Останови тачку, я сам пойду. Что-то вы все сегодня отчаянно пытаетесь мне впарить какую-то ерундистику. Ты, Флейг, таксист, Элвин! Сколько можно?       — Всё, кончай выпендриваться. Не остановлю.       Всё действовало на нервы. Я был зол и не мог совладать со своими эмоциями. В детстве, когда я перебарщивал со страстями и в порыве ярости начинал что-то ломать, Крис останавливал меня.       — Не расслабляйся. Держи эмоции под контролем и не поддавайся им. Я стал успокаивать себя сам.       К чёрту вещи брата… Он фарфоровый. Не было у меня брата. Никто не разбился вчера.       По приезде домой, я бросил вещи в стиральную машину. И, чтобы успокоиться, сел за просмотр своей коллекции видео.       У меня она большая — около пары сотен минутных записей в высоком качестве и с прекрасным дорогим зумом. Пара сотен разлетающихся вдребезги фарфоровых голов. За всю коллекцию я получил столько, что мог бы купить новую квартиру.       От фарфоровой болезни одно зло. Никто не знает, как будет мутировать болезнь. Он ней до сих пор почти ничего о ней не знают. Да чем же занимаются учёные! О каком развитии человечества идёт речь, если они не могут помочь сами себе? Мне плевать, что уже собирают людей для колонизации Луны, потому что есть фарфоровая болезнь, непонятно как распространяющаяся и непонятно как появившаяся. И пока самодовольные учёные занимаются Солнечной системой и циклами других планет, а не занимаются изучением болезни, мы с Жаком помогаем здоровым людям. Наше дело полезнее всей той шелухи в научных журналах — она пуста. Те люди не живут среди нас, они где-то там, где фарфоровые дети не воруют у тебя последние деньги. Они где-то в небоскрёбах научных центров, пока у их подножия лежат на земле в снегу белые фарфоровые негры. Учёные ничего не знают. И никто не чешется об этом.       Поэтому, когда мне накинут срок за все эти две сотни видео, я только рассмеюсь им в ответ. Пускай любуются, а в тюрьме я наведу свои порядки. И в любом случае мы продолжим своё дело, пока что-то не изменится в головах этих придурков.

***

      Было утро. Я ехал на работу. От кофе разболелась голова. Я засыпал, держась рукой за поручень над головой. И тут в тесном вагоне метро я ощутил что-то странное. Будто в рюкзаке кто-то рылся. Я обернулся, заметил, как от рюкзака мелькнула в сторону рука. Расталкивая локтями людей, я быстро последовал за рукой, и едва не упал, когда затормозил поезд. Мне показалось, рука была матовой, бледной, фарфоровой. Благодаря своему росту мне удалось глянуть поверх голов, и я увидел быстро двигающегося в направлении открытых дверей парня с жидкими белыми волосами. Я бросился за ним. Меня попросили быть осторожнее, мне дважды настойчиво сказали: «молодой человек!», но я уже увидел вора на платформе. Он замер, оглянулся. И вдруг я узнал его.       — Крис!       Кто-то сзади бесцеремонно вытолкнул меня из вагона. Закрылись двери. Я бросил взгляд на двинувшийся поезд, потом обернулся снова на платформу и увидел, что брат куда-то исчез. Потом, оценивая масштабы трагедии, решил узнать, на какой станции меня вытолкнули. Это была моя, где мне и нужно было выйти. Я ещё раз осмотрел людей вокруг, и, не увидев ничего, что хотел, направился к эскалатору.       Стена из людей поднималась вверх. С сумками, куртками, пакетами они ехали на работу. Будто первый раз, я с интересом взглянул наверх, где кончается эскалатор, но не увидел конца.       Это был день похорон Криса, который я пропустил через растопыренные от напряжения пальцы.       Два дня было так тихо, будто я сам умер вместо Криса. Я хотел было дозвониться до матери, чтобы узнать, где похоронят часть меня и моей жизни, но она не брала трубку. Её игнорирование меня перенапрягало. Перенапрягало до того, что я попробовал позвонить Тессе, но и она не взяла трубку. Я почувствовал, как злоба разлилась по телу синим ядом, положил голову на рабочий стол и… уснул.       И увидел сон: Крис спит в моей гостиной, а я привёл в дом Жака. Я бы никогда не допустил, чтобы они встретились, поэтому провожу Жака на кухню и прошу его быть тише. Потом иду в гостиную и трогаю Криса за плечо.       — Иди домой. Хватит у меня жить, — говорю я ему хладнокровно.       Он открывает глаза и, глядя на меня, меняется в лице. Его болезненные красные глаза приводят меня в ужас. Они не блестят от сонных слёз, они матовые. Он кладёт ладонь на лоб и шепчет:       — Дай мне пожить. Я болею…       — Крис, кончай валять дурака.       — У меня же вещей нет.       — Каких ещё вещей? Я тебе всё своё могу отдать, только уйди. Я не могу даже девушку домой привести, пока ты…       — Вещи остались в научном центре. Они нужны. Разложить бы их по полочкам…       — Ты больной?       Настолько реальным был сон, что после пробуждения я долго не мог понять, сон это был, или реальность.       Что же за вещи Крис оставил в «Махаоне»? Он там жил что ли, чтобы вещи оставлять. Или работал там? Всю жизнь работая по специальности инженера он имел какое-то отношение к науке? Звучит как бред. Ни в жизнь не поверю.       И тут я вспомнил, что не помянул его. Никак. Вспомнил ещё, что не ел нормально последние два дня, но всё равно решил, что брат пришёл ко мне во сне не случайно. После работы я зашёл в магазин и купил водки. Придя домой, сразу сел в тишине, перекрестился, и, не вспомнив ни одной молитвы, начал поминать и рассуждать.       Говорят, болезни передаются по генам, но я точно не знаю. И есть ещё болезни, которые как герпес, вписаны в код, что ими болен каждый. У кого-то эта болезнь выражается, у кого-то нет. У кого-то она протекает спокойно, а кому-то становится последним воспоминанием о бесцветной жизни. Не хотелось бы знать, что фарфоровая болезнь как герпес.       Я разозлился на родителей. Второй раз за день я был готов поехать на похороны и прервать их. Потом я глянул на часы и попытался вспомнить, когда же всё-таки Крис разбился, но не смог. Тогда переключил своё внимание на работающий без толку телевизор, нашёл любимую программу с толстым Биллом, карликом Самуэлем и Ишером, и, забыв про самодельные поминки, улёгся на диване. Думать о фарфоровой болезни не хотелось. Хотелось не думать вообще.       — Если Самуэль не ответит на вопрос, — торжественно объявлял Оливер Стар, — то получит первый разряд тока в десять вольт. Самуэль, каковы твои ощущения? На сколько вопросов ты сможешь ответить?       — Думаю, на пять, — проскрипел высоким голосом карлик, пристёгнутый в кресле ремнями.       — А ты, Билл, а ты как думаешь?       Сальное лицо Билла заблестело ещё больше от упавших на него бликов блестящего пиджака Оскара.       — Он вряд ли ответит и на первый! — сказал он и глубоко засмеялся.       — Ты бы поддержал своего друга, Билли, — наигранно журя пальцем, сказал ведущий и прильнул к Ишеру рядом. — А ты как думаешь?       — Давайте проверим, бьёт ли этот аппарат током вообще? А то мало ли.       — Действительно, господа! Мало ли!       Из телевизора донёсся резкий вопль Самуэля. Сам он сжался и глаза его выпучили на секунду. Лицо его покраснело. Прикол.       — Аппарат работает, всё в порядке, можем начинать, — объявил Оливер Стар, и заиграла заставка шоу.       В полусонном состоянии меня пронзило страшной картиной, появившейся перед глазами. Я подскочил и сел на край дивана. Картина размазалась и забылась, но, кажется, я видел что-то ужасное, что происходило на неубранной грязной свиноферме. Я не верю в знаки, не терплю суеверий и не верю в сны. Но, немного помешкав, я отдышался, и всё же взял телефон и заказал такси.       В этот раз я сел на липкое заднее сидение за водителем, чтобы он не вздумал со мной разговаривать. Светя фарами под своим носом, такси выехало с оживлённой трассы за город.       Я терпеливо ждал, когда, наконец, увижу то, чего ждал и боялся. Меня злил собственный страх перед неизвестностью. Мне казалось, я делаю что-то, что может меня поменять, а меняться так не хотелось. Не хотелось узнавать что-то о фарфоровой болезни подробнее, чем я знаю. Не хотелось увлекаться этим слишком сильно. Я не мог быть больным, я был уверен в этом. У меня нет ни одного симптома, я не просвечиваюсь, и у меня все реакции быстрые, не заторможенные. У меня не идёт кровь носом, не болят глаза на ярком свету, хотя, улавливая проезжающие мимо яркие фары, я стал сомневаться в этом. Мне показалось, что я дрожу, но, возможно, это было из-за тряски в машине. Мимо за окном пронеслась остановка. На скамейке лежал белый как лист мальчик в порванной куртке.       Я убеждал себя в том, что всё идёт по плану. Как в школе, когда зажимал парней, похожих на Самуэля, и бил их, бил, бил. А потом Крис почему-то убеждал меня, что я плохо себя веду, и рекомендовал встать на место того десятка Самуэлей, которые испытали силу моего удара. Как я один мог встать на место каждого? Они были младше меня, я же не знаю, что у них в голове, не могу представить, о чём они думают. Это бессмысленно.       Однажды на уроке биологии мы препарировали лягушек. Я вытащил пинцетом из её брюха какой-то моток органов и бросил в соседку по парте. За то, что она много ела. За раз съедала две порции в столовой. Я бросил органы лягушки ей прямо в сумку. Мне ничего за это не сделали, я был слишком мелким.       Когда я злился, и гнев выходил из-под контроля я дрался. Не отличал даже девочек от мальчиков. Был случай, когда я швырнул учебники в одноклассницу, которая убеждала всех, что я вырасту из этого возраста. Будто у неё отец был таким же хулиганом, а теперь бизнесмен. У неё нос остался на бок. Потом с друзьями мы пинали её за школой. И нам за это снова ничего не было.       Я стрелял из рогатки, как каноничный хулиган из детских мультиков, и мне это нравилось. Вся моя сила заключалась в натянутой на двух палках резинке и камне, который летел тогда, когда я захочу. Меня в классе боялись. И боялись не в одном классе. Во многих, из которых меня исключали. В старшей школе я продавал голые фотографии своей подружки. Мне ничего не сделали. Кроме самомнения. А ты бы чем занялся, хавая овсянку полгода?       Когда мы приехали, я заплатил таксисту и вышел. Сначала я не увидел ничего особенного, а потом обернулся и увидел сияющую голубую вывеску на десятиэтажном синем здании: «Научно-исследовательский центр «Махаон». Звучало внушительно, и меня это почти остановило. Но я ничего не боюсь. Я не трус вопреки словам Жака.